Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц)

Андрей прислушался к телу. Тепла вдоль позвоночника не было. Только бок отозвался болью.

– Усиление? – спросил мичман, когда движение восстановили.

– Нет.

– Уверены?

– Да.

Карпов растирал колено.

– А у меня было. Слабое. И доктор всё равно нас обоих убьёт.

– Вас за нарушение приказа?

– Меня за то, что позволил вам оказаться рядом с бочкой. Вас – потому что ей удобнее.

Владелица прилавка догнала их и всунула девочке в руки узелок с пирогами.

– Возьмите, господа. С треской. Горячие.

– Не надо, – сказал Ростовцев.

– Надо. Казна вас кормит, а благодарю я.

Карпов принял узелок.

– Видите, ваше благородие. Народ уже решил.

До трактира они дошли медленнее. Бок у Андрея ныл, но повязка осталась сухой. Пироги съели на ходу. Рыбий жир на мостовой ещё долго пах следом – обычное происшествие, в котором магия помогла остановить бочку, но не заменила плохую верёвку и вовремя отданные команды.

В трактир «Белый якорь» Карпов привёл их к часу. Зал был чистым, низким, пах щами, печёной рыбой и табаком. У стены стоял механический музыкальный ящик, но не играл. На каждой двери висела небольшая синяя пластина пожарной защиты.

Ростовцев выбрал стол в углу, откуда видел вход. Андрей сел лицом к окну. Карпов занял место так, чтобы видеть обоих и кухню.

– Один флот, – заметил Андрей.

– Что? – спросил мичман.

– Ничего.

Им принесли щи, ржаной хлеб и треску. Хозяйка, Аграфена Никифоровна Сазонова, знала Карпова и поставила перед ним маленькую рюмку.

– Не положено, – сказал боцман.

– Потому и маленькая.

– Я при службе.

– А в прошлый раз?

– Тогда служба была легче.

Она унесла рюмку, ворча о людях, которые сначала двадцать лет приучают трактир к порядку, а потом меняют привычки.

За соседним столом спорили трое. Рыбак Матвей Коробицын обвинял нынешний кабинет в новых сборах на солеварни. Отставной телеграфный чиновник Яков Пахомыч Лунёв утверждал, что сбор ввели ещё при сорок восьмом правлении. Молодой мастер с верфи считал виноватым губернатора.

– Спросите Жилина, – предложил Карпов. – Он историю продаёт.

– Историю продают все, – ответил Лунёв. – Жилин хотя бы цену пишет на обложке.

Разговор перешёл к пятидесятому правлению. Андрей слушал.

Для местных число не было ни трагедией, ни чудом. Они различали государей, регентов, кабинеты, перевороты и временные советы так же, как в его времени различали генеральных секретарей, президентов и правительства. Одних помнили по войнам, других – по налогам, третьих – по тому, что при них построили дорогу или запретили старую меру соли.

– А Империя всё время оставалась? – спросил Андрей.

Лунёв поправил очки.

– Название менялось дважды, законы – чаще. Но Россия куда денется?

– Государь меняется, Россия остаётся, – сказал Коробицын. – Только сборщик всегда новый и денег хочет по-старому.

– Николай Кириллович пятый год держится, – заметил мастер. – Может, дольше продержится.

– Не каркай, – сказала хозяйка от стойки.

– Я желаю добра!

– Государям особенно вредно, когда им вслух желают долго жить.

Никто не понижал голос до шёпота. Ростовцев слушал спокойно. Только когда мастер назвал одного прежнего регента «пьяной мебелью», мичман кашлянул. Тот заметил форму и заменил мебель на «неудачного администратора».

Лунёв, отставной телеграфист, оказался хранителем местной политической памяти. Он помнил номера правлений лучше имён государей и объяснял их через связь.

– При тридцать седьмом линия на Москву работала каждую вторую неделю, – говорил он. – При тридцать восьмом поставили новые накопители. При тридцать девятом отдали узел частной компании, и стало дороже. При сороковом вернули казне, но провода уже украли.

– А государь кто был? – спросил Андрей.

– При двух первых Алексей Третий. Потом его сестра-регентша. Потом опять он, только совет другой.

– Выходит, правление менялось, а человек на портрете нет.

– Портрет дешевле оставить, чем провода менять, – сказал Лунёв.

Мастер с верфи усмехнулся.

– Вот потому народ правления и считает. Государь в Петербурге, а новый начальник сразу тариф меняет.

Ростовцев возразил:

– Закон о правлениях ввели именно затем, чтобы смена кабинета не превращалась в борьбу за престол.

– И правильно ввели, ваше благородие, – ответила хозяйка. – Только щи от этого дешевле не стали.

Андрей слушал, как люди без страха обсуждают власть, которая официально считалась самодержавной. Империя пережила столько дворцовых смертей, регентств и военных кабинетов, что выработала собственные предохранители. Возможно, плохие. Но существующие.

– А выборы есть? – спросил он.

– В Городскую думу, земства, сословные советы, – перечислил Ростовцев. – Государственный совет частично выборный. Кабинет назначает государь.

– Рабочие голосуют?

Мастер с верфи ответил раньше офицера:

– Если имеют ценз или входят в артель. Я вхожу. Подмастерье мой – нет.

– Женщины?

Хозяйка поставила кружку на стол чуть громче.

– За дом, трактир и налоги отвечать могу. Выбирать того, кто их устанавливает, – слишком хрупкая, видимо.

– В некоторых городах вдовы-владелицы имеют голос, – сказал Ростовцев.

– Благодарю. Если муж умрёт и оставит достаточно имущества, государство наконец заметит мой разум.

Карпов поднял кружку, скрывая улыбку.

Андрей не стал рассказывать, сколько времени понадобилось его миру, чтобы право голоса перестало зависеть от пола и имущества, и как мало это гарантировало справедливость само по себе. Будущее не было удобной дубиной для спора. Оно знало собственные способы считать человека недостаточно важным.

– А у вас? – спросила хозяйка. – Женщины выбирают?

Ростовцев напрягся. Вопрос о будущем прозвучал публично.

– В его губернии другой порядок, – вмешался Карпов.

– В моей стране выбирали все взрослые, – сказал Андрей. – По закону.

– И хорошо жили?

– По-разному.

Сазонова рассмеялась.

– Честный ответ. Значит, не кандидат.

Разговор вернулся к соли и тарифам. Ростовцев тихо сказал:

– Ярославцев просил не обсуждать политическое устройство вашего времени.

– Я назвал один факт.

– Иногда одного достаточно.

– Для чего?

– Чтобы люди захотели остальные.

Андрей посмотрел на хозяйку, которая уже ругала повара за жидкие щи, и на мастера с ожогами на пальцах.

– Может, это не всегда плохо.

– Вы задержанный на военной базе.

– Поэтому не агитирую.

– А если перестанете быть задержанным?

– Тогда сначала разберусь, что здесь происходит. Советовать людям ломать дом, не зная, где у него несущая стена, – хороший способ похоронить всех внутри.

Ростовцев явно ожидал иной ответ.

– Коммунист, который боится революции?

– Старшина, который знает цену неподготовленного штурма.

Карпов поставил кружку.

– Вот теперь оба замолчали и едят. Политику на пустой желудок обсуждают только чиновники. Им за это платят.

Андрей спросил:

– Вы каждый раз присягу меняете?

– Флот присягает государю и закону о престоле, – ответил Ростовцев. – Если меняется правление при том же государе, присяга остаётся.

– А если государя убирают?

За столом стало тише.

Карпов положил ложку.

– Тогда читаем приказ Морского министерства, собираем людей и следим, чтобы на корабле не начали решать столичные вопросы пушками.

– Бывало?

– Потому и следим.

Ростовцев сказал:

– Вы спрашиваете так, будто у вас смена власти проходила спокойно.

Андрей вспомнил 1991-й – телевизор, взрослых у кухни, флаги, которых вчера не было. Потом девяностые, Кавказ, приказы, денежное довольствие, разговоры старших.

– По-разному. Но страна пережила больше названий, чем мне хотелось.

– И вы служили каждому?

– Я служил людям и стране. Бумаги сверху менялись быстрее.

– Удобная формула.

– Неудобная. Каждый раз приходится решать, где кончается страна и начинается бумага.

Карпов посмотрел на него поверх кружки. Спорить не стал.

После еды Ростовцев предложил пройти к южной набережной. Оттуда были видны врата, но приближаться не требовалось. Андрей согласился.

Дорога шла мимо школы. На дворе мальчишки в одинаковых серых куртках отрабатывали построение под командой учителя. Девочки у стены рисовали мелом круги, по которым бегали слабые искры. Увидев офицера, дети вытянулись. Один опоздал, споткнулся и едва не упал.

Ростовцев остановил строй.

– Продолжайте, – сказал он учителю. – Я не проверка.

Мальчишки разочарованно выдохнули: проверка была бы интереснее урока.

– Вы в их возрасте уже решили служить? – спросил Андрей.

– Я родился в семье, где это не решают. Отец – полковник гвардии, дядя служил на Чёрном море. В двенадцать поступил в корпус.

– Нравилось?

– Не всегда. Но я знал, зачем.

– Чтобы стать офицером.

– Чтобы служить государю.

– Это не одно и то же.

Ростовцев нахмурился.

– Для вас всё обязательно разделить?

– Если не разделять, однажды человек решит, что любой приказ государя делает его хорошим офицером.

– А у вас приказы республики всегда правильные?

– Нет.

Простой ответ остановил спор.

На набережной ветер стал сильнее. Вдали, между двумя каменными башнями, воздух казался чуть темнее. Врата выглядели не сияющей дверью, а вертикальным разрезом в сером небе. К нему подходила железнодорожная ветка. Небольшой состав медленно исчезал вагон за вагоном; с другой стороны ничего не появлялось.

– Архангельск? – спросил Андрей.

– Выход у города, – сказал Ростовцев. – Переход занимает несколько минут. Если узел свободен.

– Что между входом и выходом?

– Коридор.

– Что в коридоре?

– Лучше не смотреть.

– А если остановится поезд?

– Поэтому локомотивы ведут два машиниста и проводник пути. Есть аварийные камеры.

Карпов указал на площадку рядом с башней.

– Вон прошлой зимой вагон застрял. Три часа вытаскивали. Внутри прошло девять минут.

– Время разное?

– Иногда.

Андрей долго смотрел на последний вагон. В его мире расстояние до Архангельска измерялось морем и часами. Здесь – исправностью машин, маной и тем, насколько послушно пространство сегодня.

Ростовцев рассказывал о гвардейских переходных ротах. Молодой офицер оживился: как отряды входят в нестабильные врата, закрепляют выход, ставят барьеры. Говорил точно, но слишком красиво. В каждом примере люди успевали построиться, командир видел поле, противник действовал ожидаемо.

– Вы сами были за неустойчивым переходом? – спросил Андрей.

– На учебном выходе. Дважды.

– Под огнём?

– Нет. Но нас готовят.

– Тогда запомните одну вещь. Когда пойдёте по-настоящему, первые пять минут будут не похожи ни на один рассказ инструктора.

– Вы считаете, я не понимаю опасности?

– Считаю, вы понимаете её головой. Это нормально. Пока.

– А чем надо?

– Потом поймёте. Лучше – не слишком дорогой ценой.

Ростовцев сжал губы. Андрей ожидал резкого ответа. Мичман сказал:

– Вы говорите со мной как со своим лейтенантом.

– Иногда.

– Он погиб?

– Да.

Ветер прошёл между ними. Ростовцев отвёл взгляд к вратам.

– Тогда не надо делать из меня его продолжение.

– Не буду.

– И мальчишкой не считайте.

– Перестаньте стараться выглядеть старше – перестану.

Карпов кашлянул.

– До шестнадцати осталось сорок минут. Если хотите успеть без выговора Воробьёва, пора назад.

Они повернули к площади.

У почтовой башни аппарат заходил на посадку. Деревянные крылья дрожали на ветру. Служитель поймал его длинным шестом, снял сумку и сразу достал конверт с синей полосой.

С площади к ним уже бежал матрос.

Бескозырка съехала, шинель расстёгнута. Матрос 2-й статьи, совсем молодой. Он увидел Ростовцева и попытался перейти с бега на строевой шаг, едва не упал.

– Ваше благородие! С базы срочно.

Ростовцев принял конверт. Прочёл первую строку и побледнел.

Карпов шагнул к нему.

– Говорите.

– Нашли человека.

– Кого?

– Матроса Шубина. С шестого патруля. Жив.

Карпов закрыл глаза на секунду.

– Чесноков?

– Не указано.

– Где нашли?

Ростовцев дочитал.

– На южном берегу, у старого соляного сарая. В трёх вёрстах от маршрута. Без оружия. Состояние устойчивое. Доставляют в лазарет.

– Почему на южном? – спросил Андрей.

– Неизвестно.

– Когда обнаружили?

– Пятнадцать минут назад.

Карпов уже шёл к стоянке извозчиков.

– Фома Савельевич, – окликнул Ростовцев. – До базы пешком быстрее, чем искать лошадь.

– Ему нельзя быстро, – боцман указал на Андрея.

– Идите без меня, – сказал Андрей.

– Не положено оставлять.

Молодой матрос переводил взгляд с офицера на боцмана.

Андрей спросил:

– Телега у пожарного колодца ещё стоит?

Через две минуты лавочник и городовой, только успевшие поставить колесо, снова спорили. Ростовцев предъявил служебную необходимость. Хозяин телеги нашёлся мгновенно и оказался соседом лавочника. Лошадь запрягли втроём.

До базы ехали по мокрой дороге. Андрей сидел на мешке с мукой, Карпов держал вожжи, Ростовцев стоял у борта. Молодого посыльного отправили вперёд.

– Шубин кто? – спросил Андрей.

– Алексей Тимофеевич, матрос 1-й статьи, – ответил Карпов. – Тридцать один год. Сигнальщик. Женат, две дочери. На базе четвёртый год.

– Опытный?

– Если скажет, что видел – видел.

– А если не скажет?

Карпов ударил вожжами. Лошадь прибавила.

У ворот их пропустили после короткой проверки. Воробьёв посмотрел на часы, но о сроке не напомнил.

Лазаретный двор был полон людей. Поисковая группа только прибыла. На земле лежали мокрые верёвки, снятые ранцы, переносной барьер. Двое санитаров несли носилки. Человек под одеялом был в сознании: глаза открыты, лицо серое, губы потрескались.

Карпов подошёл первым.

– Лёшка.

Матрос повернул голову.

– Господин боцман.

Голос звучал нормально. Слишком нормально для человека, пропавшего на пять суток.

– Где Чесноков?

Шубин нахмурился.

– На маяке.

– Когда?

– Сегодня. Мы к часу должны быть на шестой точке.

Карпов посмотрел на Ростовцева.

По календарю было седьмое октября. Для Шубина – второе.

Бельская вышла из дверей.

– Разговоры прекратить. Внутрь только больной и санитары.

– Елизавета Михайловна, – начал Карпов.

– Фома Савельевич, если хотите, чтобы он мог ответить завтра, сегодня молчите.

Боцман отступил.

Носилки пронесли мимо. Андрей заметил сложенные поверх одеяла вещи: ремень, подсумок, фляга. Чистые. Не после пяти суток на мокром берегу.

На правом сапоге Шубина блестела чёрная смазка.

Андрей наклонился, но Бельская заслонила носилки.

– Я сказала: завтра.

– Видел.

– Что?

– Пока не знаю.

Дверь закрылась.

Карпов остался посреди двора. Радость от найденного человека не исчезла, но уже изменилась. Крестник всё ещё пропал. Шубин вернулся оттуда, где для него не прошло ни дня, и принёс на сапоге след места, которого не должно было быть на берегу.

Городок за стеной продолжал жить. Должно быть, лавочник снова спорил с городовым, почтовая машина несла письма, девочка сушила варежки малым теплом.

Обычная жизнь не опровергала невозможное.

Она просто происходила рядом.

Через четверть часа из лазарета вышел Кудинов. Фельдшер снял перед Карповым очки, протёр их и снова надел – жест человека, которому нужно было выиграть время.

– Жизни ничего не угрожает. Обезвоживание небольшое, переохлаждения почти нет, повреждений не вижу. Будто его утром вывели из тёплого помещения и оставили у сарая.

– Он ел? – спросил Андрей.

– По состоянию – да. Желудок не пустой. Что именно, доктор ещё определяет.

– Пять суток где-то провёл и не помнит.

– Для него пяти суток не было.

Карпов спросил:

– Усыпили?

– Следов обычного сна или дурмана нет. Память до маяка сохранена точно. После – пусто. Не туман, не обрывки. Пусто.

Ярославцев появился со стороны штаба. Он уже знал о находке и нёс запечатанный пакет.

– Вещи Шубина никому не трогать, – распорядился следователь. – Боцман, составьте перечень людей, которые могут подтвердить его привычки обращения со снаряжением. Ростовцев, запросите журнал выдачи и все записи сигнальной башни за второе октября.

– А мне? – спросил Андрей.

– Вам вернуться в палату.

– На сапоге промышленная смазка. Чёрная, густая, с металлической пылью. На береговом маршруте такая есть?

Ярославцев посмотрел на Кудинова.

– Вы заметили?

– Я смотрел на больного, – ответил фельдшер. – Сапог видел, состав нет.

– Где в последний раз использовали похожую? – продолжил Андрей.

Ростовцев сказал:

– В лебёдках грузового двора. Возможно, в железнодорожных механизмах.

– На старом складском причале, – добавил Карпов. – Там частники держат тяжёлые краны. У нас масло светлее.

Следователь несколько секунд молчал.

– Образец снять. Сравнить с базой, вратами и всеми частными причалами. Плеханов, больше к вещам не подходить.

– Не подходил.

– Поэтому пока прошу, а не запрещаю письменно.

Карпов впервые после известия о Шубине слабо улыбнулся.

Андрея увели наверх. Из окна палаты он видел только крышу лазарета и кусок двора. Городок исчез за стеной, но теперь существовал не как фон на карте. У него были запахи, голоса, цены, плохие верёвки, фотограф и женщина, которой позволят голосовать, если она переживёт мужа.

И где-то рядом находилось помещение, в котором пропавшего матроса пять суток кормили, держали в тепле, чистили или заставляли чистить оружие, а затем забрали целый день его жизни.

Андрей развернул купленную карту и отметил старый складской причал карандашом.

Потом рядом поставил вопросительный знак.

Первый настоящий след в этом мире оказался не магическим.

Он пах машинным маслом.

Глава 12. «Человек без суток»

Военно-морская база «Святой Михаил», 8–10 октября 1890 года

Алексей Шубин помнил, как вышел из маяка.

Квартирмейстер Чесноков шёл первым. За ним практик Кирилл Зотов нёс измеритель в кожаном футляре. Матрос 2-й статьи Павел Крайнов ругался на новый ремень винтовки. Поспелов и Шубин замыкали.

Море было справа. Ветер – слева. Снег ещё не начался.

На каменном знаке сидела белая птица.

После птицы памяти не существовало.

– Не темнота? – спросил Ярославцев.

– Нет, ваше высокородие.

– Я не высокородие. Отвечайте на вопрос.

Шубин лежал на высокой койке в смотровой комнате. Бельская не разрешила усадить его за стол, хотя сам матрос утверждал, что здоров. Карпов стоял у стены. Гребнев – у окна. Андрей сидел возле двери под присмотром Ростовцева.

Следователь разложил перед больным пять карточек.

– Закройте глаза. Представьте птицу. Что происходит дальше?

Шубин закрыл.

– Ничего.

– Вы слышите голос?

– Нет.

– Боль?

– Нет.

– Страх?

– Сейчас – да.

– Тогда?

– «Тогда» нет.

Он открыл глаза.

– Господин коллежский советник, я не забыл. Если забудешь имя, оно где-то есть, только достать не можешь. Здесь искать негде. После птицы сразу лазарет.

Бельская держала пальцы на его запястье. Между ними лежала тонкая серебряная нить. При каждом ответе по нити проходило голубое мерцание.

– Он не уклоняется сознательно, – сказала она.

– Это показывает прибор? – спросил Андрей.

– Прибор показывает реакцию тела на попытку восстановить образ. Сознательность оцениваю я.

– Можно внушить человеку уверенность, что промежутка не было?

– Можно. Но останутся края вмешательства.

– Здесь?

– Пока не вижу.

Шубин посмотрел на Андрея.

– Это тот, с берега?

– Тот, – ответил Карпов.

– Задержанный?

– Сейчас вопросы задаём мы, – сказал Ярославцев.

– Пусть спрашивает, – неожиданно распорядился Гребнев. – Ради этого и привели.

Андрей наклонился вперёд.

– Алексей Тимофеевич, перед выходом что ели?

– Кашу. Рыбу. Чай.

– После маяка голод чувствовали?

– Нет.

– Когда нашли у сарая?

– Тоже нет. Потом уже захотелось.

– Во рту вкус был?

Шубин подумал.

– Мята. Или зубной порошок.

Бельская записала.

– Руки покажите.

Матрос вытянул ладони. Ногти чистые, короткие. На правом указательном пальце свежая царапина.

– Откуда?

– Не знаю.

– На службе винтовку сами чистите?

– Сам.

– Как складываете принадлежность?

– Протирку в боковое гнездо, отвёртку в малый карман, масло отдельно, чтобы дерево не пропитать.

– Ремень кто менял?

– Никто.

– Крайнов жаловался на свой. Ваш был исправен?

– Да.

– Узел на вещмешке как завязываете?

Шубин показал руками.

Андрей посмотрел на Карпова.

– Совпадает?

– Он всегда так делает. Я учил.

– Значит, если вещи сложены иначе, складывал не он. Если так же – мог делать по привычке даже без памяти.

Ярославцев спросил:

– К чему ведёте?

– Пока ни к чему. Хочу понять, был он всё это время беспомощным или работал.

– Я бы помнил, – сказал Шубин.

– Должны были. Но не помните.

Матрос отвернулся.

Бельская вмешалась:

– На сегодня достаточно.

– Ещё два вопроса, – сказал Андрей. – Когда проснулись у сарая, одежда была сухой?

– Куртка сухая. Колени мокрые.

– Застёгнута как обычно?

Шубин посмотрел вниз, вспоминая.

– Верхняя пуговица закрыта. Я её редко застёгиваю, давит на горло.

– Кто-то одевал или проверял вас.

– Или я замёрз.

– Возможно.

Андрей откинулся на стуле.

– Всё.

Ярославцев собрал карточки. Карпов подошёл к койке.

– Лёшка, Маше телеграмму отправили. Написали, что жив и под наблюдением.

– Она испугается.

– Уже. Теперь пусть правильно.

Шубин сжал губы.

– Фома Савельевич, а крёстный… Квартирмейстер где?

Карпов не поправил обращение.

– Ищем.

– Я его оставил?

– Ты ничего не оставлял, пока не вспомнил.

– А если вспомню?

– Тогда будем разбираться с тем, что было, а не заранее.

Боцман положил ладонь ему на плечо. Никакого света. Обычный жест.

На второй половине дня Бельская разрешила провести проверку двигательной памяти во внутреннем дворе лазарета.

Ярославцев распорядился выставить пять деревянных стоек по расстояниям, записанным в маршрутном журнале. Первая изображала маяк, последняя – шестую контрольную точку. Между ними на земле разложили камни, куски мокрого каната и походные мешки. Никакой магии. Шубин должен был пройти путь так, как помнил.

– Если станет дурно, останавливаем, – сказала Бельская.

– Мне не станет, – ответил матрос.

– Тогда остановим до того, как вы это поймёте.

Шубин надел шинель и встал у первой стойки. Впереди шёл Ростовцев, играя роль Чеснокова. Зотова изображал Бобров с пустым медицинским футляром. Двое матросов замыкали.

– Выходим с маяка, – сказал Ярославцев. – Не придумывайте. Делайте только то, что помните.

Шубин шагнул.

Сначала всё совпадало с рассказом. Он занял место четвёртым, поправил ремень, проверил правый сектор. У второго камня автоматически обошёл лужу слева, хотя мог пройти прямо. У третьего поднял руку, предупреждая идущего сзади о скользком месте.

– Это было? – спросил следователь.

– Всегда там скользко.

У четвёртой стойки лежал вырезанный из дерева силуэт птицы. Шубин остановился.

– Белая сидела выше, – сказал он и переставил фигурку на камень.

– Дальше.

Матрос сделал два шага и замер.

– Не знаю.

– Сделайте ещё один.

Шубин перенёс вес, но ногу не поставил. Лицо осталось спокойным, зато пальцы правой руки потянулись к воротнику и начали застёгивать верхнюю пуговицу.

Андрей заметил первым.

– Стоп.

Бельская уже шла к больному.

– Почему застегнулись? – спросил Андрей.

Шубин посмотрел на свою руку.

– Не знаю. Холодно, наверное.

Ветра во дворе почти не было. Верхняя пуговица давила ему на горло – он сам говорил об этом утром.

Ярославцев приказал повторить начало. Второй раз рука пошла к воротнику на том же месте. На третьем Бельская запретила продолжать.

– Сознательной памяти нет, – сказала она. – Телесная реакция сохранилась.

– На что? – спросил Ростовцев.

– Возможно, на ожидание холода. Возможно, на прикосновение к шее. Возможно, там ему приказали застегнуться.

Андрей подошёл к точке, где останавливался Шубин. На земле ничего не было. Он посмотрел назад. Отсюда деревянный маяк-стойка скрывался за плечом идущего впереди. Справа оставался открытый путь. Слева стояла стена лазарета с дверью в подвал.

– Покажите ему другую дверь, – сказал Андрей.

– Зачем? – спросил Ярославцев.

– Проверить не место, а форму.

Шубина подвели к сараю, затем к воротам двора, к двери кухни. На первых двух реакции не было. У кухни он снова коснулся верхней пуговицы.

Обе двери – подвала и кухни – были обиты тёмно-зелёным железом и имели круглую ручку справа.

– Помните такую дверь? – спросил Ярославцев.

– Нет.

– Где-нибудь на базе?

– Склад боеприпасов. Только там ручка латунная.

Крестов принёс четыре закрытые склянки. В одной находилось базовое масло, в другой – железнодорожное, в третьей – чёрная магопроводящая смазка с сапога, в четвёртой – чистая вода. Шубин не видел содержимого. Ему дали понюхать пробки.

На первых двух пульс не изменился. На третьей серебряная нить у запястья вспыхнула.

Шубин отшатнулся.

– Что почувствовали? – спросила Бельская.

– Ничего.

– Вы отступили.

– Запах противный.

– Раньше работали с такой смазкой?

– На причале видел. Сам не трогал.

Андрей попросил поменять склянки местами и повторить. Реакция возникла снова на чёрную смазку. Не страх – готовность отойти.

– Он был рядом с ней достаточно долго, чтобы тело запомнило, – сказал Андрей. – Или там случилось что-то неприятное.

– Тело не ведёт протокол, – заметила Бельская.

– Но иногда честнее головы.

Шубина вернули в палату. По дороге он остановился у зелёной двери кухни и спросил, почему все на неё смотрят.

Никто не ответил.

В соседней комнате на столе лежало имущество Шубина.

Винтовка, штык, подсумок, фляга, вещевой мешок, шинель, ремень. Каждый предмет отмечен биркой. Крестов принёс увеличительное стекло и набор склянок. Бельская – соскобы с одежды. Воронков вёл опись, тщательно повторяя каждое число.

Андрею разрешили смотреть, не касаясь.

– Винтовка очищена, – сказал Карпов. – Не вчера. Масло успело сесть.

– Затвор разбирали? – спросил Андрей.

– Разбирали. Правильно. Только винт положили другой стороной.

– Шубин так делает?

– Нет.

Крестов показал ремень.

– Этот не выдавался со склада базы. Кожа местная, пряжка архангельской работы. Новая, но нарочно затёрта песком.

– Зачем менять исправный ремень? – спросил Ростовцев.

– Старый мог получить повреждение, – ответил Ярославцев. – Или на нём остался след, который не хотели возвращать.

– Кровь?

– Любой след.

На вещмешке узел совпадал с тем, который показал Шубин. Внутри лежали сухари, запасные портянки, коробка патронов, две свечи. Продуктов было меньше нормы на один день, воды во фляге – половина.

– Он ел и пил, – сказал Андрей.

– Или кто-то изъял часть, чтобы это выглядело так, – заметил Ярославцев.

– Тогда сделал слишком аккуратно. Человек, который подделывает расход, обычно выбирает круглое число. Здесь сухарь сломан, свеча одна горела семь минут, вода с привкусом железа.

Крестов поднял голову.

– Откуда знаете про воду?

– Пробка мокрая, на металле красный след.

Инженер понюхал флягу, капнул воду на стекло.

– Действительно железо.

– На базе вода другая, – сказал Карпов. – На северном маяке тоже.

– На старом складском причале колодец железный, – напомнил Ростовцев. – Воду для котлов отстаивают.

Ярославцев ничего не записал. Молчанов записал за него.

Смазку с сапога сравнивали дольше. Крестов нагрел три образца на металлической пластине. Базовое машинное масло стало жидким и запахло смолой. Железнодорожное дало серый дым. Чёрный след с сапога Шубина сохранил густоту; в нём вспыхнули мелкие зелёные точки.

– Магопроводящая присадка, – сказал инженер. – Для тяжёлых лебёдок. На военных объектах почти не применяем: дорого и грязно. Частные грузовые дворы любят, можно перегружать механизм.

– Какие именно? – спросил Ярославцев.

– В Соловецком посаде один старый причал. В Архангельске с десяток. Здесь партия должна быть от товарищества «Северная линия».

– Кто арендует местный?

Ростовцев ответил:

– Компания «Беломорские промыслы и склады». Управляющий – Савва Львович Мезенцев. Возят соль, уголь, рыбу, иногда оборудование для исследовательских партий.

– Допуски к северной зоне?

– На грузовые работы – нет. На исследования получают разовые через губернскую комиссию.

Гребнев распорядился поднять документы за три месяца.

Андрей спросил:

– Кто первым нашёл Шубина?

– Сторож соляного сарая Елисей Рогов, – сказал Ярославцев. – Увидел человека у стены, вызвал городового, тот сообщил на базу.

– Сторож связан с причалом?

– Работал там до весны.

– Почему ушёл?

– Вы хотите получить следствие целиком за одно утро?

– Хочу понять, что вы уже проверили.

– Проверили. Рогов потерял два пальца на лебёдке, после чего его перевели сторожем. Денег сверх жалованья не получал. В ночь обнаружения был трезв. Его показания подтверждает жена.

– Значит, пока случайный свидетель.

– Пока, – подчеркнул Ярославцев.

Документы со склада принесли после обеда. В день исчезновения патруля причал официально не работал: ремонт котла. Однако в книге расхода значились масло, уголь и питание для ночной смены из двенадцати человек.

– Котёл ремонтировали без огня, людей и смазки? – спросил Андрей.

– По бумагам – да, – сказал Гребнев.

– Значит, по бумагам там никого не было, а по расходу были.

Ярославцев закрыл книгу.

– Осмотр проведём завтра.

– Возьмите человека, который знает лебёдки.

– Крестов идёт.

– И того, кто не знает, как там должно быть.

– Вы предлагаете себя.

– Предлагаю взгляд. Я не отличу законную магическую установку от незаконной, зато увижу, где рабочие обходят правила. На любой базе и любом складе это видно одинаково.

Бельская, до этого молчавшая, сказала:

– Его состояние позволяет час спокойной ходьбы.

– Вы помогаете? – спросил Ярославцев.

– Я устанавливаю медицинскую границу. Решение о глупости принимаете вы.

Следователь посмотрел на Гребнева.

– Под охраной. Ничего не трогает. Ни с кем не разговаривает без моего разрешения.

– Запишите, – сказал Андрей. – Иначе забуду.

Старый причал начинался за южной окраиной. Узкая бухта была защищена каменной косой, на берегу стояли три склада и котельная. Военный пост располагался у дороги. Дальше территория считалась частной, но после исчезновения патруля караул проверял каждого.

На осмотр пришли Ярославцев, Крестов, Ростовцев, Андрей и четверо матросов. Карпова Гребнев оставил руководить поисковым резервом. Управляющий Мезенцев встретил их у конторы.

Савва Львович был высокий, гладко выбритый, в дорогом пальто. Перчатки надел рабочие, но ни одного пятна на них не было.

– Господа, компания оказывает полное содействие. Мы сами заинтересованы найти виновных в использовании причала без ведома правления.

– Значит, использование было? – спросил Ярославцев.

– Следы указывают. Я не стану отрицать очевидное.

– Кто имел ключи?

– Начальник смены, сторож, я и механик. Замки не повреждены.

– Ночная смена двенадцать человек?

– Запись ошибочная. Бухгалтер перенёс расход не на ту дату.

– Бухгалтер где?

– В Архангельске. Вызван.

Мезенцев отвечал быстро. Слишком быстро, решил Андрей. Но это могло быть не враньё, а хорошая подготовка к неизбежному визиту.

Внутри первого склада лежали мешки соли. Второй был пуст, пол недавно вымыт. В третьем стояли ящики с запасными деталями. Крестов осматривал лебёдки, брал соскобы, проверял клейма.

Андрей смотрел на работу.

Вымытый пол пах щёлоком. У стены осталась узкая тёмная полоса, куда не достала щётка. В ней виднелись отпечатки прямоугольных оснований.