Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 39 страниц)

Он запросил у Оболенского порядок подвижного заслона, пока батарея перенацеливается. Лейтенант не спорил с магом, что его солдаты «сумеют» закрыть неведомую щель. Он попросил размер, длительность и путь отхода. Гуров дал лишь первые две оценки. Третью им пришлось дорисовать вместе, пользуясь даже старой портовой картой Кузьмина, которой следствие ещё вчера придавало совсем иной смысл.

* * *

Широкое тело вышло к краю света, когда прилив обычно уже начинает убывать. Оно двигалось как одна огромная скользящая спина, под которой на мгновение показывалась целая россыпь тонких ног. Ни головы, ни глаз никто не разглядел. Узкий пролёт между морем и камнем был для него мал; тело сложилось на собственной длине, и часть его оказалась одновременно в воде и над землёй. Рыжов не стал называть его кораблём, хотя размер напомнил рыбачий бот. Игнатьеву он передал только путь и размеры относительно знакомого склада.

– На границе, два орудия по указанному сектору, – распорядился артиллерийский офицер после подтверждения Гурова.

Первый снаряд выбил из широкой спины пластину, которая отлетела над берегом и застряла в пустом деревянном каркасе. Второй расколол край камня под ней. Тело не упало: высунувшиеся лапы оперлись на две стороны прохода, пока под брюхом продолжало блестеть море. Гуров на двадцать ударов сердца стянул пространство у задних лап, чтобы артиллерия успела перезарядиться. Длительности он не обещал больше даже Гребневу. Один маг сменил другого у горячей опоры без приказа рассказывать, насколько ему тяжело.

Большое существо повернулось к первой разрушенной раме. Несколько мелких под его спиной разом ускорились в ту же сторону, как мальки возле затонувшей лодки. Оболенский приказал подвижному заслону закрыть сухой ход между верхним залом и берегом. Боцман Карпов с отделением удерживал внутренний угол, Кулешов – внешний; друг другу они передавали вид цели через двух связных, потому что прямой провод не выдерживал поля у кромки. Каждому было велено отходить по своему проходу, если защита Гурова погаснет. Боевая линия не становилась красивой на карте, зато не зависела от единственной трубы и одного колокола.

Матрос 1-й статьи Пётр Гранилов, помогавший переносить боезапас к внешнему углу, увидел в проходе Нестерова. По крайней мере, потом он так сказал: знакомая шинель, знакомая походка и поднятая рука. В следующий миг карман поля захлопнулся, и вместо человека проступила прозрачная пластина на теле существа. Гранилов не пошёл за видением; крикнул о нём Карпову и остался со своей ношей. Боцман посмотрел на пустой проём, понял, какое имя там прозвучало, и на секунду потерял голос. Кулешов перехватил команду сменить две пары местами. Их порядок выдержал даже эту короткую паузу человека, который вчера отправлял письмо другу домой.

В одном из переходов вспыхнул керосиновый фонарь, упавший с полки от отдачи орудия. Боцманмат Кулешов не погнал людей тушить огонь, пока за стеной было движение. Закрыл заслонку, вывел расчёт по сухому проходу, затем послал пожарную пару с ведром и железной лопатой. Обычный пожар среди необычных чудовищ был не меньше опасен для защитников, если затянет дымом место смены. Через шесть минут от фонаря осталась чёрная точка на камне и пометка в журнале о потере имущества.

Игнатьев собирался дать третью серию, когда на его огневой позиции лопнуло крепление колеса. Зябликов удержал станину цепью; орудие не выстрелило само, но на восстановление уходило пять минут. У другой пушки оставался заряженный ствол. Лейтенант не спешил отдать по нему один красивый залп. Подводный пролёт на мгновение спрятал спину за гранью, в которую снаряд мог уйти бесследно. Он дождался, пока Гуров снова обозначит край на стекле, и послал заряд точно тогда, когда тело стало доступно.

Заряд попал в броневую дугу. Далеко на берег отлетел большой обломок, похожий на почерневшее оконное стекло. Матрос 1-й статьи Назар Егоров, подававший запасной железный клин Зябликову, не увидел его за дымом. Обломок ударил в станину и разорвался на плоские пластины. Егорова задело в грудь. Батарея не остановила бой: наводчикам приказали закрыть оставшуюся пушку и вывести двух раненых; Зябликов взял другого подающего, когда убедился, что тот знает порядок заряжания. Назар дышал ещё несколько минут. Санитар добрался до него по защищённой лестнице, но повреждение было слишком велико.

В полевом лазарете Бельская получила его имя раньше тела. Сразу проверила, кто дежурит у третьей койки и хватит ли сухой ткани для второго орудийного расчёта. Она не говорила, что медицина всегда должна успевать. Когда носилки пришли, услышала от санитара, как именно ударила пластина, и записала время смерти после осмотра. Через ладонь перчатки всё ещё ощущалось странное сухое тепло чужого материала. Она велела убрать осколок в отдельный закрытый сосуд: у раненых от него были возможны ожоги, и просто выбрасывать его в общий бинт опасно.

Беликову сняли стекло из ладони. Он спрашивал, сохранился ли фонарь и может ли вернуться к батарее. Бельская ответила, что фонарь уже заменили, его ладонь сейчас нужна ему целой, а батарее – человек, который завтра сможет снова держать связь. Когда узнал о Егорове, попросил передать Зябликову, что тот успел предупредить его о горячем затворе. Это не уравновешивало две судьбы и не было обязано. Людям трудно было находиться рядом с несопоставимостью одного спасённого и одного погибшего; слова о конкретной помощи хотя бы не превращали обоих в цифры.

Черкасский распоряжался извещением семьи Егорова из штаба. В его личном листе указан брат в Кронштадте, но жена с ребёнком жили у матроса в Архангельске; адрес ещё предстояло уточнить по казённой квартире. Писарь хотел послать сообщение на военный адрес первым. Черкасский остановил: нужно связаться с квартирным управлением и врачом, который знает семью, прежде чем известие уйдёт через слухи. Никакая высокая должность не отменяла этой работы, если человек носил её на себе.

Вторая пушка успела три раза ударить по спине широкого существа, пока первое орудие чинили. После третьего тело отступило в гладкую воду, оставив на камне кромку из чёрных пластин. Кулешов доложил: мелкие также начали отходить; один скрылся в разломе между парапетами, за ним наблюдают, внутрь люди не входят. Рано было говорить «враг отброшен». Это мог быть приливный ритм, новая тактика существ или то, что ими никто не командовал и они просто шли к нужному им металлу.

Гребнев приказал удерживать обе линии до подтверждённого рассвета и не преследовать тех, кто уходил в море. Раненых доносили к Бельской под защитой двух магических опор; Шахова с прежней утратой пластины поставили на смену у внутреннего поста, где он мог работать с малой нагрузкой. Его не наградили бессмысленным приказом держать три опоры в одиночку. Людям, выдержавшим первый вал, предстояло сохранить способность выдержать следующий.

На внутреннем углу Карпов потерял связь с Кулешовым как раз тогда, когда послышались шаги за парапетом. Он не выстрелил по звуку. Позвал условным словом и получил в ответ фамилию Дробышева, который нёс запасные винтовочные обоймы от защищённой стены. Через секунду из другого промежутка вышло мелкое шестиногое существо. Его движение почти повторяло бег матроса, словно подошвы подсказывали ему безопасный путь между камнями. Карпов отозвал Дробышева за внутреннюю дверь и передал предупреждение ближайшему посту.

Кулешов отвечал на два зубца дальше, где провод всё-таки запоздал. Не видя товарищей за стеной, он открыл огонь только после появления прозрачной спины в пустом проходе. Серебристая нить ударила над его плечом, съела край камня и исчезла. Часть старого пореза на руке занемела, хотя новый удар до него не дошёл. Гуров дал короткий щит на каменную щель, моряки вывели через неё двух человек и закрыли железную заслонку. Вскрыть щель для преследования никому не позволили: потерять путь к своим ради одного уходящего существа было бы подарком оставшейся под водой дуге.

Андрей услышал в коротком донесении, что плоская форма всё ещё действует после отступления большой. Характерного «боя до последнего» у них не было: несколько существ могли уйти в море, другие – задержаться возле металла и позднее выйти на сушу. Он попросил Сомова, чтобы при последующем осмотре орудийных позиций никто не брал уцелевшие пластины руками. Сомов распорядился выделить инженеру отдельную группу по сбору материала после очистки территории. Необходимость образцов признавали все; брать их рядом с живым противником не собирались.

В школе Аглая Сергеевна увидела из окна, как на пустой дороге светится одна железная скоба. Дети сидели к окну спиной и называли звуки своих любимых домашних животных, чтобы различать военный грохот не по числу выстрелов. Учительница через связного передала наблюдение о скобе, не двигая класс. Гуров уточнил, что вдоль неё проходит линия, на которой поле ещё не стабильно. Переход по сухой дороге отложили, хотя после прекращения обстрела люди уже хотели домой.

Оболенский передал караулам не дату возвращения, а проверяемые условия: море снова отбрасывает обычную тень, две соседние пластины показывают один край, сапёры открыли дорогу и составили поимённый список. Рыбаки вслух спорили с третьим условием – список у них был с ночи. Он объяснил, что теперь нужен список именно тех, кто выйдет в район после боя, чтобы в случае пропажи не искать каждого в опасной воде по словам «все ушли». Несколько часов недовольства были легче, чем второй день неопределённости о чьей-то судьбе.

Около шести вода стала отступать на виду у всех. Восходящее солнце осветило западный край укрепления прежде восточного: берег под скалой словно повернули, не меняя самого холма. Ростовцев измерил тени на двух стенах и получил разные направления. Гуров связал это с остаточным искажением, запретил выпускать дозор на косу даже при видимом отливе. Человек, который сейчас побежит к привычной двери, может вернуться к ней другой стороной. Пока не установили границы, осторожность имела вполне физическую цену в человеческих шагах.

* * *

В рапорте первой обороны Гребнев записал не «победа», а результаты на каждый участок. Внешняя линия удержана, население выведено, батарея сохранила одно полностью исправное орудие, второе ремонтируют. Две стационарные магические опоры работают, одну потеряли. Матрос Егоров погиб, Беликов и трое защитников ранены, один маг требует отдыха после перегрузки. Часть необычных существ уничтожена на берегу; сколько ушло обратно, неизвестно. Нижний контур под скалой продолжает действовать.

Андрей разглядывал эти строки через плечо Ростовцева и не мог смотреть на «один маг» без имени. Шахова лично знал лишь Гуров; вечером другой человек может решить, что туда допустимо поставить любого, кто формально прошёл подготовку. Он попросил внести имя и срок ограничения, полученный у Бельской, которая осмотрела Шахова после боя. Гребнев согласился. Это не переписало итога: теперь для следующей смены было видно, какой именно человек выйдет из строя, если потребовать от него ещё час прежней нагрузки.

На площади у школы начали раздавать горячий суп. Аглая Сергеевна выстроила не солдатскую очередь, а два ряда: семьям с маленькими детьми разрешили подходить ближе к столу, взрослые, способные помочь, носили котлы. Глушков сначала отказался от еды, пока не узнает о голубях. Рыжов сказал, что после проверки крыши пойдёт вместе с ним, но в опасную зону до приказа никто не войдёт. Старик согласился съесть половину миски; другую оставил для птиц, что вызвало у повара длинную речь об их пищеварении. Сквозь всю эту нелепость сохранялось простое правило – обещание проверить крышу не забыли.

Илья Андреевич Ростовцев принёс Андрею два листа с одинаковой картой берега. На одном показания пластин Тучковой были нанесены до первого залпа; на другом – после отступления большого существа. Вода отступила, стационарные опоры приняли прежнюю нагрузку, но одна и та же тёмная точка в глубине оставалась на месте. Она не совпадала ни с решёткой верхнего зала, ни со старым водоприёмником. Из двух листов нельзя было заключить, что найдено новое сердце системы: ошибка привязки, сдвиг линейки в поле, скрытый отражатель давали бы похожее пятно. Можно было заключить, что считать источник полностью закрытым после прилива рано.

Тучкова подтвердила не точку, а необходимость отдельного съёмочного маршрута. Её левая рука заживала, вести измерение на опасной кромке самой она пока не могла. Гуров предложил обученного оператора, Ковалёв – измерительный трос, Игнатьев – прикрытие с заранее выверенной стороны. Разные люди предлагали разные части будущего похода, но Гребнев отложил его до подтверждения безопасного окна и изучения материалов. Сегодня полная группа с усталыми магами не стала бы лучшей только потому, что она существует на бумаге.

Баранов принёс ещё один лист: лодочный мастер нашёл в опустевшем сарае след мокрой обуви Макара Боброва рядом с серым налётом, который принесло в бой. Подлинность следа требовала сравнения; тело грузчика всё ещё не найдено. Аграфене Петровне сообщили только то, что нашли обувной оттиск на известном участке и начали проверку, не объявляя её мужа ни противником, ни погибшим. Ночной бой не давал дознанию права забыть человека, ушедшего прежде него.

Гребнев велел загородить берег до восхода следующего прилива двумя постами и запретил отбирать людей из школьного караула для поисков. На первом посту Карпов сменил матросов, проведших почти всю ночь под ударами. На втором Кулешов проверил две тропы отхода и отослал к Бельской человека, который на вопрос о своём имени ответил именем погибшего товарища. Ни врач, ни боцманмат не стали разбирать это как трусость. На таких ночах можно забыть собственную фамилию и всё-таки выполнить приказ; нельзя оставлять человека с этим один на один перед очередным боем.

Оболенский положил перед начальником обороны неполную схему. Известная решётка обжигала контрольную пластину при прямом приближении; старый водоприёмник откликался только в часы необычного прилива. Тёмная точка на карте Ростовцева оставалась видна между ними при двух разных положениях воды. Если за ней стоял отдельный прибор, разрушать решётку сейчас значило оставить прибор работать. Если это была ошибка, отвлечение людей на новый поиск могло открыть низ крепости настоящей угрозе.

– Завтра первая задача не взять берег, – сказал он. – Завтра проверим, существует ли этот третий адрес.

Гребнев услышал не обещание штурма и попросил заранее расписать признаки прекращения поиска. Оболенский назвал обрыв связи, выход воды на сухой гребень, потерю одной из оставшихся магических опор, отсутствие подтверждения от батареи. Черкасский добавил гражданский путь: при новой опасности для школы поисковую группу возвращают независимо от того, сколь близко она подошла к цели. Все эти условия записали до того, как берег мог предложить соблазнительную находку.

Андрей просил внести ещё одно: никакого его приближения к оголённой цепи и никаких опытов с собственной силой в полевых условиях. После гибели Нестерова даже мысленная оговорка «при необходимости» казалась ему слишком широкой. Оболенский посмотрел на него так, будто ожидал возражения, а получил союзника в скучном деле охраны границ. Бельская, сидевшая рядом, подписала медицинское ограничение и велела ему лечь, прежде чем свет на карте снова начнёт двоиться. Он лёг только после того, как ей показали окончательный лист.

Утром Гуров спустился к изолированному ящику с обломками существ. Материал под водой терял очертания, на сухом воздухе становился ломким и не разрастался; это были наблюдения в течение нескольких часов, не свойства известного вещества. Обломок, вынутый из станины после ранения Егорова, оставил на внутренней стороне железной крышки узкую зеркальную полоску. Маг не стал открывать сосуд второй раз. Его помощник Шахов, отдыхавший за стеной, всё же сумел по первому рисунку определить одну перемену: подобный отклик возникал не у верхней решётки, а на границе тёмной точки. Значит, на неё стоило смотреть не только как на возможную цель, но и как на возможную приманку для осколков.

– Мы не умеем отличать их путь от нашего отражения, – сказал Шахов, возвращая карандаш. – Туда надо посылать людей, которые отвечают каждый за свою меру. Я сейчас за свою не отвечаю.

Гуров согласился и не произнёс слова «отвага». Два молодых оператора, прошедших обычную береговую смену, получили время подготовить пластины и выспаться; замены Шахову на сегодняшний день не было. Приспособление, которым пользовались двадцать седьмого октября, лежало под печатью. Действительный тайный советник Черкасский, узнав о просьбе взять его «на всякий случай», попросил назвать задачу, для которой нет безопасной штатной вещи. Задачи не нашлось. Печать осталась целой.

К полудню вода сошла ниже обычной отметки. Рыжов с поста видел косу, изрезанную следами боя: щепу пустого склада, вдавленную опору, две дорожки, по которым прошли тяжёлые лапы. Пустынный участок не стал доказательством, что большие тела исчезли. У линии прибоя из совершенно сухой расщелины временами выступали капли, будто кто-то раз за разом проводил по камню мокрым пальцем. Он отметил положение расщелины на листке, не сходя с уступа, и попросил у Карпова наблюдателя для второй проверки. Тот нашёл другого матроса и велел держать обоих на расстоянии выстрела от сухого прохода.

После обеда пришло письмо из эвакуационного пункта от Аглаи Журавлёвой. Вместо благодарности за защиту она перечислила размеры свободных комнат, число детей, которым нужны одеяла, и фамилию женщины, умеющей топить печь без дыма. Внизу приписала: Акулина Попова требует позволить ей забрать из дома связку ключей, потому что «чужой человек не отличит дверь хлева от кладовой». Черкасский написал разрешение не на возвращение хозяйки, а на помощь ей после проверки участка. Андрей прочёл этот лист и почувствовал неприятное облегчение: даже у людей, спасённых вовремя, оставалась жизнь, которую требовалось продолжать не на плакате, а среди петель, дверей и зимних дров.

К вечеру капитан 2-го ранга Сомов осмотрел пробоину в береговой стене и распорядился перенести часть запасных тросов дальше от сухой трещины. Гребнев встретил его там без свиты. Они долго смотрели на подточенную кладку, говорили мало; потом оба подписали ведомость о закрытии участка для обычной службы. Для моряков это означало лишний обход и работу в сырых переходах. Для карты – жирную черту, за которой нельзя было написать «отвоёвано». Сомов оставил на дежурстве двух людей, которых знал по именам, и приказал обеспечить им горячую смену к полуночи.

На закате большая вода не вернулась, но узкая капля в сухой расщелине появилась снова – точно там, где Рыжов сделал отметку. Второй наблюдатель подтвердил и время, и место. Совпадение не говорило, кто подводит воду; оно спасало завтрашнюю проверку от пустой догадки одного усталого человека. Оболенский велел приложить оба независимых листка к схеме Ростовцева. Между знакомыми точками возникла третья, которую ещё нельзя было ни обстрелять, ни обойти приказом. На краю схемы оставили белое место для дороги к ней.

Ночью Андрей попросил разрешения сходить к стене, где лежал сухой обломок со спины большого существа. Бельская разрешила только дойти до внутреннего двора с сопровождающим, осмотреть закрытый сосуд снаружи и вернуться. Его раздражало, что собственное тело стало пунктом в каждом распоряжении. Ещё больше раздражало понимание: прежде он сам настоял бы на таких правилах для другого человека с перебоями сердца. Обломок лежал под железной крышкой. Ни сияния, ни голоса, ни готового решения в нём не было. Только кусок опасной материи, ради которой утром не стало Егорова.

У дверей Андрей встретил Зябликова. Тот принёс исправленную ведомость батареи и попросил вычеркнуть слово «случайное» из описания смерти матроса: крепление колеса лопнуло не по чьей-либо вине, но обломок попал туда, где человек исполнял задачу. Мастер не искал виновного и не желал украшать рапорт; хотел, чтобы при устройстве новой защиты подающих помнили точное место, где стоял Назар. Андрей не имел права править чужой документ. Он проводил Зябликова к Игнатьеву и видел, как тот, не споря, изменил запись и тут же распорядился поставить дополнительный щит, даже если расчёт потеряет немного скорости.

В старом блокноте Андрей разделил страницу на две половины: «видели» и «думаем». На первой оставались сухая расщелина, совпавшие показания двух матросов, гибель магической опоры, сохранённая нижняя цепь и линия тел, вышедших из воды. На второй – неизвестная точка, возможный отдельный прибор, возможный путь большого организма. Он не дописал стрелку между двумя половинами. Утренний бой показал цену перехода от наблюдения к приказу, когда этот переход совершают слишком быстро.

Тучкова поздно вечером прислала ему листок с единственной строчкой: «Если точка действительно третья, проверяйте не море, а то, откуда море получает меру». Он не сразу понял слова. Потом взглянул на пустое место для дороги на карте и увидел там сухой хребет над обоими водоприёмниками. Ни один человек не мог утверждать, что хребет важен, только по листку. Но завтра у них появлялся способ спросить это у земли, прежде чем опять стрелять в воду. Андрей положил записку к листам Ростовцева и наконец погасил лампу.