Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

Оболенский спросил последним: «Вам нужен мой приказ на пробу?» Андрей ответил: «На человека – нет. На работу группы – нужен ваш». Лейтенант дал Гурову право подготовить рамку и Ковалёву – право остановить её механически, если из гнезда пойдёт обратный ток. Никакой офицер не подписывал заранее здоровье Плеханова как расходный материал; каждый взял на себя именно свой участок возможной беды.

В первый миг ничего не произошло. Андрей держал ладонь над пустым гнездом на расстоянии, указанном Варварой, и пытался повторить внутреннее усилие, которым приподнимал балку. Тело отказалось. Мышцы после короткого форсажа дрожали, слева в груди дёргалось, как чужое сердце. Он уже хотел опустить руку. Тогда не звук, а знакомое тянущее ощущение между внутренним холодом и наружным светом показало узкую связь. Он не схватил весь поток. Попытался только отдать наружу ту малую часть, которую чувствовал своей, словно отжал через мокрый рукав последнюю каплю воды.

Рамка ответила. Нельзя было увидеть ни луча, ни знака над головой Андрея. Гуров увидел на стекле слабый грубый толчок в сторону нужной перемычки. Тучкова воспользовалась им немедленно: замкнула подготовленный контур механическим ключом и держала его, пока Ушаков не вставил упор. Ростовцев с другого конца получил подтверждение двух наблюдателей и зафиксировал рычаг. На внешнем склоне белая полоса на миг разошлась, большой панцирь потерял одну из опор на камне. Не исчез, не умер. Артиллерии впервые открылось место, которого прежде она не могла выбрать без риска для своих.

– Выходить, – сказал Оболенский, ещё не услышав от Андрея ни слова.

Тот снял руку. На ладони не было ожога. Кровь выступила из носа, затем по коже под ухом; звуки батареи словно разделились надвое, один доходил раньше другого. Андрей опёрся на сухой край, чтобы не упасть на чужой кабель. В груди несколько раз подряд прошло болезненное пустое место, и в нём уже не помещалось ни одной новой попытки. Он сказал Варваре: «Готово?» Она ответила, что рамка удержалась. Слова были коротки не от торжества: если кто-нибудь принял этот отклик за умение, следующая проба убила бы его.

Карпов подошёл первым, хотя одна рука под шинелью уже не поднималась выше груди. Он хотел подставить здоровое плечо Андрею; тот отказался, потому что видел, чем закончится их совместное падение. Оболенский дал обоим двух матросов с носилками. По краю защищённого кармана шли не спеша: когда торопишься с раненым мимо рамки, легко сделать на полшага больше нужного. Кулешов принимал их на сухой стороне, проверял по именам и сразу отсылал к Бельской, а не к штабу за объяснениями. Первая победная догадка о том, что случилось с полем, доходила до людей уже по дороге. Лейтенант запретил повторять её как распоряжение: пока Гуров не подтвердит устойчивость рамки, все продолжают отход по прежнему плану.

Тучкова задержалась с Ушаковым только до контрольного измерения. Отклик между пустым гнездом и новым упором сохранялся после того, как Андрей ушёл. Это было важно: он не становился человеком, обязанным всю жизнь стоять возле устройства, чтобы оно работало. Рамка открыла артиллерии короткое окно, не новую вечную защиту. На следующем листе Варвара прямо указала: подача от Андрея была разовой, воспроизводимость не установлена, опасность для его сердца подтверждена врачом. Гуров поставил подпись. Вчера такую формулировку Данилевский, возможно, счёл бы испорченной статистикой; теперь она не позволяла превратить раненого в штатную часть прибора.

Из моря существо словно попыталось вернуться в прежний след, но теперь одна широкая присоска наталкивалась на полосу сопротивления. Игнатьев видел открытый край панциря и не знал, сколько продержится помеха. Запросил два подтверждения свободного угла, оба пришли. Второе орудие, полностью испытанное после ремонта, дало первый за эту ночь прицельный заряд по новой дуге. Плита разошлась возле старого каменного волнолома; не настолько, чтобы тело потеряло движение, достаточно, чтобы Кулешов успел снять людей с крайней стенки. Первое орудие затем ударило по открывшемуся подвижному краю, пока Зябликов следил за защищённым местом подающего. Смерть Егорова не стала героической причиной всякого последующего решения. Она конкретно изменила то, как этот расчёт работал дальше.

Андрея внесли в перевязочную, где Бельская считала его пульс молча. Отсчёт всё время сбивался. Она посмотрела на Авдотью и велела приготовить то, что оставила у третьего колокола: горячую ткань, противошоковое средство и записи о его прежних перебоях. Никаких чудесных исцеляющих магов в комнате не было; операторы работали на берегу и сами нуждались в смене. Доктор остановила кровь, проверила слух и попросила Плеханова назвать дату. Он сказал «третье ноября» и добавил, что может перепутать год. «Год пока неважен. Где вы?» – спросила она. «Там, где мне велели быть после того, как я перестал слушаться». Она не улыбнулась и занесла спутанность ответа в карту.

За ширмой лежал Гребнев. Операцию ему только готовили, спасение командира после обвала не давало раненой ноге самой срастись. Когда санитар вынес грязную шинель, Андрей узнал на ней мелкие белые частицы, такие же, как у батареи. Бельская приказала не приносить одежду из опасной зоны на чистый стол, даже если человеку хочется видеть доказательство, что он выжил. Чужая пыль, возможно, была безвредной после высыхания. «Возможно» пока требовало закрытого мешка.

Карпов сел на табурет рядом и настоял, чтобы врач осмотрела и его. Она нашла ушиб плечевого пояса без очевидного перелома, наложила повязку и велела не возвращаться к тросам до повторной проверки. «Некому там без меня», – сказал боцман. «Вашему боцманмату есть кому», – ответила Бельская и позвала Кулешова как человека, который уже принял его отделение. Карпов впервые за ночь не спорил. Позже, когда раненый матрос Буторин попросил узнать о своих вещах, он нашёл им другого занятого службой человека; помочь можно было и без недействующего плеча.

У дверей Андрей задержал Ростовцева, пришедшего с временным листом связи. Ему хотелось спросить, сумел ли тот удержать рычаг при обратном ударе, но вместо этого он спросил: «Я не оставил тебя с замкнутой линией?» Ростовцев показал положение стяжки и две подписи наблюдателей. Рычаг зафиксирован только на испытанный срок; команда у источника может разъединить его без нового касания человека к опасному месту. Андрей кивнул. Воображение, у которого оставалось мало кислорода, пыталось рисовать новую ловушку для каждого знакомого имени; лист со временем и подписями на несколько минут заставил его замолчать.

Сомов получил сразу две карты: штатную с ровными очертаниями гавани и новую, где вокруг большого тела белел узкий излом. Излом не был пробоиной, куда надо целиться наугад; его ширина менялась с каждым ударом животного о камень. Игнатьев просил последовательных наблюдателей с трёх точек, иначе два исправных орудия будут стрелять быстрее, чем узнают результат. Сомов отдал ему право ждать сектора и приказал флотскому дозору отмечать, если между батареей и целью вернётся хоть одна лодка. Большой бой не отменил ни одной из маленьких прежних опасностей.

Тучкова добралась до штабного стола уже с новым бинтом. Черкасский предложил ей отдохнуть, она попросила сначала записать положение нижнего контура. После разрыва трёх участков его питание не исчезло: поток стал менее сильным, зато шёл даже там, где прибор раньше отмечал отлив. Значит, удачная перенастройка не выключила «Белую борозду». И если сегодня удастся отбить большое тело, завтра рядом с людьми останется иное, более слабое, но устойчивое место опасности. Черкасский не потребовал написать в донесении «трещина закрыта» ради столичного спокойствия. Он спросил, какие посты понадобятся зимой, если она останется. Варвара ответила, что сможет перечислить их только после новых измерений.

У кровати Гребнева дежурная сестра Валентина Михайловна Елагина назвала врачу давление, частоту дыхания и час последнего ответа пациента. Бельская больше не могла стоять одновременно у Андрея и командира базы; Елагина вела точную запись и звала её только при изменении. Из штабной записки пришёл вопрос, сможет ли Гребнев передать приказ своим голосом. Врач ответила за него: сейчас нет; временное командование действует. Попытка разбудить его ради красивой подписи означала бы вмешаться в лечение человека, спасённого большим трудом. Сомов получил записку и продолжил отдавать свои распоряжения без ссылки на чужую волю.

Авдотья вернулась с коридора, где ждала Акулина Попова с кипятком для перевязочной. Старуха не спрашивала, можно ли делать что-нибудь героическое. Она привезла горячую воду, потому что в школе печь работала, а здесь горючее уходило на другие нужды. В котле плескалось столько, сколько подняли две женщины вместе. Елагина поблагодарила и велела поставить его не рядом с дезинфицирующим столом, а у двери, чтобы не обжечь людей, выносящих носилки. Нормальная жизнь долго сопротивляется катастрофе такими вещами: кипятком в нужном месте и просьбой больше не входить через мокрый проход.

Ушаков после работы у рамки обнаружил на внутренней стороне перчатки тёмную полосу. Ожога не было; признак мог остаться от старой смолы на гнезде. Гуров снял ему часы смены и вызвал другого наблюдателя не потому, что испугался за всю операцию, а потому, что молодой человек уже второй раз за два дня преуменьшал боль в пальцах. Шахова к прибору не вернули: он ещё не оправился после первого вала. Магическая оборона на карте выглядела непрерывной и сильной, в действительности держалась на двух рабочих опорах, нескольких усталых специалистах и человеческом умении сказать «следующая смена». Сомов добавил резервных солдат к их обычной охране, чтобы операторы могли хотя бы есть по очереди.

На сухом уступе Чирков принял новый сигнальный колокол. Он сам видел, как Гребнева выносили из обвала, и теперь звук медного языка вызывал в памяти ответ командира сквозь щель. В первый раз он ударил не по приказу, а проверяя, сможет ли работать после этого воспоминания; стук был слабее обычного. Кулешов подошёл и попросил повторить сигнал дважды, как положено. Второй звучал достаточно ясно, его услышали у моря. Чирков не получил речей о мужестве, только объяснение, что у поста есть запасной связной, если руки откажут позже. Наличие смены позволило им обеим рукам перестать дрожать.

Андрей услышал колокол сквозь ткань, которой Бельская прикрыла ему глаза от белого света. Теперь его пытались лечить покоем; берег, судя по выстрелам, ещё не готов был отдыхать. Он сказал доктору, что в прошлой службе ему не раз приходилось оставлять чужих людей под огнём, пока уносили его самого. Бельская ответила, что здесь не чужие: Карпов уже отправил ему устное распоряжение лежать, и в подтверждение приложил к нему собственную испорченную повязку. Андрей увидел в этом не шутку над раненым, а право другого взрослого человека потребовать от него того же, чего он требовал у своих бойцов.

В орудийном дыму Зябликов разглядел, что крупное тело отводит повреждённый бок от железной рамки, но каждый раз подаёт к ней другую часть панциря. Оно не шло прямо на батарею, хотя могло разбить её стену очередным ударом. Возможно, там ему было больно; возможно, возле рамки оставалось что-то нужное чужой воде. Мастер сообщил рисунок движения Игнатьеву, а тот запросил у Гурова, сохраняется ли новое сопротивление при каждой подаче. Маг ответил: пока сохраняется, но обход существом с другого края гнезда может сделать всю перенастройку бесполезной. Оба знали только свои приборы и вместе нашли одну опасную сторону, которую нельзя было увидеть по отдельности.

Оболенский приказал держать резерв на верхней кромке до определённого сигнала, а не бросать его вслед за пятой лапой. Лыткин заметил, что два мелких существа вышли из воды не рядом с большим, а из старого сухого стока. Их путь вёл к пустым проводам, которые Ковалёв недавно отсёк. Матросы поставили на нём низкую решётку и отвели железный край в сторону, чтобы существа не разрушили готовый разрыв. Им пришлось прикрыть каменщика Третьяка, который подсовывал под решётку обломок старой ступени. В таком месте обычная кладка делала больше для обороны, чем опасный опыт у узла. Малых существ выбили после короткого приказа, не смешав их движение с целью батареи.

Черкасский получил от Данилевского новый расчёт. Инженер в нём впервые прямо написал: если после ослабления отклик крупного тела остаётся у моря, нельзя доводить нагрузку на рамку до предела ради измерения. Требуется дать Гурову право остановить опыт независимо от команды на огонь. Эта фраза могла быть попыткой спасти репутацию. Она всё равно была правильна, и Черкасский передал её штабу со словами «проверить по вашим данным». Гуров подтвердил предел и выставил на его основании своё условие прекращения; ни репутация инженера, ни тяжесть его вины не изменяли физических возможностей материала.

Ростовцев в сухом пункте изучал рычаг, который сумел удержать после внешнего импульса Андрея. На шкале появилась новая черта; во время первого испытания её не было. Он показал Ушакову, тот сравнил с гнездом и предположил, что часть энергии теперь медленно возвращается по вспомогательной линии. Если оставить соединение замкнутым до конца боя, можно повторить старую ошибку с накопленной нагрузкой. Если разъединить его слишком рано, большая присоска снова найдёт старую опору. Для выбора нужен наблюдатель у второго берега и команда в ту минуту, когда артиллерия будет готова к следующему чистому удару. Ростовцев проложил от рычага отдельный путь к наружному колоколу и оставил у него человека с понятным письменным условием, а не приказом «ждать чуда».

В голове Андрея шумели не схемы, а человеческие голоса. Сидоренко пересчитывал адреса; Тучкова произносила ровную секунду; Карпов велел не падать вместе. Когда Бельская приложила пальцы к его запястью, он решил сказать ей правду, прежде чем память снова перемешается: первый толчок был попыткой удержать балку, второй – попыткой подать наружу свою силу. Между ними он не знает, сколько прошло времени. Она попросила повторить последние слова при Елагиной и записала их как показание больного о собственных ощущениях, не как доказательство новой управляемой способности. Андрей успел отметить внизу: больше сознательных попыток сегодня не будет. Бельская не предложила подписать обещание, исполнение которого полностью зависело от следующих двух часов боя; лишь оставила его без доступа к приборам и с постоянным наблюдением.

Через дверь зашёл Ярославцев, столичный чиновник, давно находившийся на базе и обычно лучше других молчавший в нужный момент. Он передал Черкасскому список копий, которые могли пережить любую гибель оборудования: реестры Худякова, подписи Данилевского, два черновика Руденко, расчёты Гурова, медицинские заключения и свидетельство двух наблюдателей о результате у рамки. Один комплект останется на острове, второй уйдёт с посыльным после прекращения огня. В списке не было «обвинения иностранному государству». Данилевский и Ремезов оставались разными вопросами, японские закупки и британский металл – разными цепями торговли. Важное общественное дело начинается иногда с умения не сжечь показания ради простого ответа.

Когда Игнатьев дал очередной залп, большое тело ответило неожиданно: подняло плиту панциря перед раскрытым боком, как щит. Снаряд разбил плиту, а не место под ней; давление вновь прокатилось вдоль внутреннего камня. Внизу под откосом забилась обгорелая арматура. Кулешов велел людям не хвататься за неё, хотя отвести её за стену было соблазнительно. Вслед за давлением пришла короткая задержка, и старая линия берега оказалась у их сапог не там, где была до залпа. Резерв отошёл по краю, проверенному Лыткиным, не ожидая, что каждая уступленная сажень обязательно вернётся обратно.

У второй стационарной опоры стал греться металлический обод. Гуров потрогал воздух рядом, не металл, и понял, что увеличивать мощность нельзя. Молодой вспомогательный оператор Аркадий Пасынков, присланный с материка вместе с последним грузом, предложил пересадить на неё Шахова: тот раньше удерживал такой узор. Гуров отказал. Шахов в лазарете ещё не восстановился, а узор уже не был прежним. Пасынков мог поддерживать обычный край под его наблюдением; для более сильного отклика понадобится уменьшить защищённую территорию. Он передал Сомову не обещание удержать всё, а схему того, какие два хода останутся сухими после сокращения поля.

Капитан приказал закрыть третий, пустующий с утра проход. На нём нашёлся человек: Третьяк вернулся за своей складной меркой, чтобы проверить трещину в школе. Сомов велел сперва вывести каменщика, потом сократить заслон. Третьяк взял мерку с разрешённого места и, уходя, увидел, что по камню стекает белая вода; позднее измерил по другим ориентирным линиям, где её встречали раньше. Это небольшое свидетельство понадобится Тучковой после боя. Сейчас его ценность состояла в том, что оператор не выключил поле на человеке, которого не было в штабном списке.

В перевязочной Елагина подняла с пола пакет с патронами к местной винтовке Андрея. При переноске лента ослабла, один патрон выскользнул под кровать. Она позвала дежурного, тот пересчитал все двадцать девять и передал оружие в закрытый шкаф, куда больной не мог дотянуться. Андрей видел происходящее и не спорил: руки плохо слушались, а в голове несколько раз подряд вспыхивала мысль, что надо идти к людям у рамки. После пересчёта мысль не исчезла, зато перестала иметь немедленное средство. Современное оружие под отдельными печатями оставалось на складе; ни его грозный вид, ни возраст патронов не могли решить задачу с водой внутри камня.

Варя у верхней школы проснулась от третьего выстрела и спросила у Аглаи, почему на рисунке её дома море не нарисовано белым. Учительница ответила, что рисунок сделан в тот день, когда они видели другой берег. Мальчик рядом сказал, что во дворе зашуршало; дежурная вышла с фонарём и обнаружила кучу мокрого брезента, сорванного ветром. Их осторожность не превратила шорох в чудовище. Починили край ткани вдвоём, проверили ворота и снова уложили детей. На улице действительно находилась опасность, и очень важно было научиться распознавать, когда она здесь, а когда только мешок на петле.

Ростовцев продолжал следить за медленно растущей чертой на рычаге. Он сличил три записи и вычислил примерное окно между тем, как крупный организм снова подставит разломанный бок под орудия, и тем, как нагрузка вернётся к прежнему уровню. Ошибка составляла несколько минут – слишком много для красивого приказа по часовому звонку. Он попросил у Игнатьева не обещания «попасть точно», а конкретного сигнала о готовности второго расчёта. Лейтенант ответил: новый щит стоит, расчёт сменён, оба орудия могут выстрелить после следующего подтверждения сектора. Ростовцев оставил рычаг в покое и стал ждать не цифру на циферблате, а людей, умеющих превратить её в пригодный момент.

Андрей услышал последние слова через дверь. Грудь болела на вдохе, но теперь он хотя бы знал, где находится, и назвал Бельской не только дату, но и фамилию раненого рядом. Она похвалила точность, не здоровье. Через несколько минут обрывок разговора у штаба заставил его попытаться сесть: кто-то сказал, что в пустом служебном дворе между школой и портом ещё движутся две фигуры. Бельская сама пошла выяснять, кто их видит, вместо того чтобы дать пациенту бегать по неизвестному докладу. Фигуры могли быть людьми, которых не внесли в список, или тенями на белой воде. Пока ответ не придёт, он обязан был оставаться там, где у него точно измеряли пульс.

Рыжов поднялся на короткий уступ, откуда школьный двор просматривался через дыру в стене. Две фигуры действительно шли по направлению от старых погребов, одну вёл другой человек; обе время от времени пропадали в блеске, а затем появлялись на том же камне. В бинокль нельзя было определить ни одежды, ни пола. Он вызвал второго наблюдателя, Лыткина. Тот увидел движение, но насчитал только одну фигуру и тень; между их площадками был разный угол. Рыжов передал штабным: «Вероятно люди, двое или один с отражением. Место – сухой двор ниже школы. Время – сейчас. Из своего поста подойти безопасно не могу». Добавил маршрут, по которому можно послать проверку, не открывая новой дороги с моря.

Сомов направил к двору пару Кулешова с отдельным сигналом для батареи: пока они там, сектор остаётся закрытым. Кулешов не хотел верить в ещё одних оставшихся жителей после нескольких пересчётов. Хотел только узнать, кто на месте, а не спорить с учительницей или штурманом о полноте списков. По пути под сапогами потрескивала соль, выпавшая из сухого воздуха. Когда они достигли первой стены, большая спина отступила от светлого пролёта и море за ней на миг показалось обычным. Матрос рядом сказал: «Уходит». Кулешов ответил, что не слышал приказа снимать дозор, и продолжил идти к тем двум неясным фигурам.

В школу тем временем пришёл список для очередной сверки имён. На бумаге оставалось пустое место после семьи Бобровых: Аграфена находилась у следствия, Макар пропал, но их старшая дочь в городе у родственников и на острове сегодня не была. Молодой писарь хотел закрыть строку знаком «семья в безопасности». Аглая остановила его. В безопасности дочь, потому что она далеко; о родителях известно меньше. Две галочки в одном доме нельзя превращать в одну, если люди существуют по отдельности. Писарь исправил запись и отнёс список Сомову, который с тех пор уже не позволял переносить фамилии из вчерашней эвакуации без проверки нынешнего места каждого человека.

У наружного колокола Игнатьев потребовал свежей проверки пустого сектора после появления двух фигур во дворе. Человек на одном из постов видел там только белую полосу, Рыжов на другом – движение. Не сговориться на удобном слове «отражение» заставила записанная заранее форма доклада: один наблюдатель назвал вид и место, другой указал, чего именно не видит. До возвращения пары Кулешова артиллерист сохранил запретный угол. При таком решении каждая минута обходилась дорого. Однако выстрел, сделанный поверх неизвестных людей, не купил бы обороне ни секунды, которой можно затем гордиться.

В другом конце гавани Ростовцев поставил точку рядом с растущей чертой: прибор дошёл до предельного положения, при котором он ещё мог без травмы разомкнуть рычаг. Больше часа ждать невозможно. Он оставил у аппарата сменного связного, а сам пошёл к наружному колоколу, чтобы увидеть, когда Игнатьев подаст знак готовности. Прежде чем уйти, показал дежурному две засечки и заставил повторить предел собственными словами. Самому Ростовцеву в прежние недели не всегда доверяли задачи важнее переписи сигналов; теперь он отдавал чужому человеку право остановить его работу, если тот первым заметит неисправность. Дежурный спросил, как звать инженера у конца кабеля, чтобы передать предупреждение лично. Ростовцев назвал Ковалёва и указал второй, сухой путь. Никакого второго Плеханова им не нужно было и не откуда взять. Их шанс состоял из уже сделанного Андреем короткого толчка и следующих точных действий людей, которым придётся удержать берег без него.