Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 39 страниц)

Савельев хотел проверить, не повредила ли вчерашняя складка пороховые заряды в металлической комнате. Черкасский разрешил внешний осмотр упаковки при владельце и оружейнике, без разборки или опыта. Два порванных шва на старой сумке оказались ещё с предыдущего ремонта; Андрей узнал неровную строчку. Оружейник записал это, не превращая в непроверенное утверждение о будущем материале.

– Почему не дали автомат людям внизу? – спросил Черкасский, появившийся у двери.

– Он пробивает людей так же хорошо, как то, что идёт за ними. В тесной штольне своих бы не укрыл. И если я с него начну, завтра без патронов останусь.

– А если завтра придёт то, против чего местного оружия не хватит?

– Тогда снимем пломбу под запись и по делу. Для этого запас и нужен.

Черкасский поблагодарил оружейника за точную опись. У Андрея спросил, согласен ли тот оставить всё в комнате до установления его правового положения. Андрей был согласен при трёх условиях: не выдавать никому для опытов без него, фиксировать каждое вскрытие и при тревоге иметь понятный порядок доступа. Первые два Гребнев уже обеспечил; для третьего дописали в журнал, кто из командиров вправе попросить оружейника открыть помещение. Это не гарантировало оружие Андрею в любой момент, зато не превращало пломбу в бессмысленную стену, когда всё вокруг загорится.

У выхода Черкасский предложил взглянуть на ведомости чужого оборудования ещё раз. Андрей распознал привычную для него организационную ошибку: четыре ведомства называли одну деталь четырьмя названиями. Но из этого не следовало, что они составляли один штаб. В одном счёте продавец обещал страховку груза, в другом – заказчик отказался от неё, а третий посредник покупал детали сверх реальной нужды и продавал запас отдельно. Заинтересованность у каждого была своя. Люди могли тайно обмениваться результатами, не доверяя соседу своих окончательных планов.

– Кому выгодна система здесь? – спросил сановник.

– Тому, кто запускает. Кто получает знание. Кто торгует им. Иногда это три разных человека.

– Вы видите международный сговор?

– Вижу международную торговлю, которую использовали для скрытой работы. Сговор ещё надо доказать. Если сразу назовём одну страну, распугаем остальных и ничего не выясним.

Черкасский не похвалил наблюдательность. Он поручил секретарю разослать отдельные запросы о происхождении компонентов и ещё один – о том, кто правил грузовые листы на острове. Часть запросов шла через торговые связи, часть через тайную канцелярию; ответы могут противоречить друг другу. Он заранее предупредил офицеров, что чужой герб на ящике не даёт им права останавливать мирные суда по собственному усмотрению.

К вечеру вернулись результаты проверок нижнего входа. За перегородкой сохранялся ритм, не зависящий от верхнего накопителя; Ковалёв предположил, что нижняя система сама питает остаточную конфигурацию. Черкасский велел сохранить два независимых наблюдательных поста. Не «усилить охрану» в отчёте, а выделить конкретных людей и замену на ночь. Один пост получил свежие приборы Тучковой, другой – человека с простым механическим счётчиком ударов, который мог работать, даже если стекло солжёт.

Вторая беседа с Андреем прошла при Гребневе и Бельской. Черкасский больше не спрашивал о вере и социализме; перед ним лежал черновик распоряжения, в котором необходимо было поставить человека, не имеющего здесь ни метрической записи, ни установленного гражданства, ни признанного воинского чина. Бельская заранее потребовала указать, кто вправе требовать медицинский осмотр, а кто не вправе превращать наблюдение в опыт. Гребнев – кому подчиняется привлечённый специалист на военном объекте. Андрей – что будет с ним, если возражение против опыта сочтут неподчинением.

– Официально вас сейчас невозможно зачислить в имперский флот старшим мичманом, – сказал Черкасский. – У нас такого чина нет. Нельзя и задним числом признать ваш прежний послужной список доказанным на основании одной формы и ваших слов.

– Я и не просил.

– Но здесь каждый день спрашивают ваше мнение. Отсутствие статуса становится способом взять от вас работу и не дать ни защиты, ни ответственности. Это невыгодно государству и вам.

Он предложил временную формулу: «лицо особого государственного наблюдения и привлечённый военный специалист без чина и места в старшинстве». В документе отдельно указывалось, что Андрей докладывает назначенному начальнику по месту работы, а не командует имперскими моряками по собственному прошлому. Ему гарантируют обеспечение, медицинскую помощь и регистрацию всех порученных работ. Ограничения передвижения оставались; о свободной поездке в Петербург речь пока не шла. Зато их предстояло оформлять письменно, а не произносить на ходу удобное слово «задержанный».

– Наблюдение – значит, меня всё равно можно запереть? – спросил Андрей.

– При наличии оснований. Но каждый, кто возьмёт вас под стражу ради «научного интереса», должен будет указать закон, ответственного и срок. Не гарантирую, что злоупотреблений не будет. Сделаю их видимыми.

– А отказ от опыта?

Черкасский дописал последнюю строку: без письменного согласия Плеханова и разрешения лечащего врача исследования, предполагающие воздействие на его организм или применение неизвестной способности, не производить. Исключение для помощи при непосредственной угрозе жизни людей оговаривалось отдельно и не давало права заранее устраивать эту угрозу как упражнение. Бельская прочла формулировку дважды, попросила убрать слово «плановое» перед «исследования» – иначе кто-нибудь назовёт опыт внеплановым – и подписала медицинское приложение.

– Вы делаете из меня редкое имущество, которое нельзя ломать без акта, – сказал Андрей.

– Вы предпочли бы быть имуществом без акта?

– Предпочёл бы человеком.

– Это не взаимоисключающие понятия в голове чиновника, – холодно ответил Черкасский. – Моя задача – заставить бумагу хотя бы не выдавать вас за безымянный прибор.

Он сам не казался довольным компромиссом. Всякая временная формула в Империи имела свойство жить дольше назначенного срока. Андрей видел это по лицу Бельской: она уже думала о том, как ученые в столице будут читать строку «наблюдение» как разрешение приводить пациента к аппарату. Поэтому он попросил дать копию не только канцелярии, но и врачу, а себе – номер регистрации. Черкасский дал все три. Секретарь записал распоряжение в отдельную книгу до того, как последняя копия остыла после промокания чернил.

После подписания Гребнев спросил о сроке приезда новых сил. На острове оставались пропавшие люди и установка, которую нельзя просто засыпать камнем: нижнее питание могло пойти иной дорогой. Черкасский запросил флотских инженеров и ещё одну команду для охраны берега. Сам он обещал остаться до первого безопасного решения, а не до первого доклада в столицу. Сказал это без торжественного слова; капитан всё равно попросил секретаря записать, в каких условиях решение будет считаться безопасным.

* * *

Тучкова встретила сановника на лестнице у комнаты приборов. Он спросил, почему у показаний её пластин разные поправки. Она ответила, что часть расхождений объяснима ожогом руки, часть – объективным изменением поля, а часть остаётся неразличимой. Если комиссия возьмёт её таблицы без этой оговорки, получится красивая, лживая закономерность. Черкасский потребовал оставить исходные пластинки на острове до съёмки вторых копий; отправить в столицу только сводку означало подарить исследователям удобную ошибку.

– Вы сами их исследовали? – спросила Тучкова.

– Я умею читать, когда исследователь говорит «не знаю». Не умею заменять этим ваши измерения.

Она попросила разрешить измерить Андрея ещё раз после полного восстановления. Черкасский заметил, что слово «разрешить» в новых бумагах требует двух согласий. Тучкова не обиделась. Для её работы редкий случай был бесценен; для Андрея его организм не превращался из-за этого в лабораторию. Они договорились о планах только на бумаге, без даты и обязательства прийти.

У телеграфной будки чиновник изучил помехи во время аварии. Климов показывал полоски так осторожно, будто каждая могла распасться в пальцах. На первом листе сигналы были резкими, на втором – почти равномерными. Если исключить повреждение линии, они могли быть ответом нижней системы на отключение. Черкасский спросил, отправлял ли кто-нибудь наружу сообщение именно в это время. Климов показал журнал: с базы – нет; входящих с корабля на рейде – одно о погоде. Неизвестная посылка, если и была, могла уйти со своей проводной линии вне станции.

– Мне нужен перечень всех обходных линий, – сказал Черкасский.

– Он будет неполным. Сегодня утром нашли ещё один вывод к старому береговому знаку.

– Тогда вы дадите два перечня: известное и то, что проверяют. Пусть «неполный» станет надписью на листе, а не позором для вас.

Климов улыбнулся одними глазами. Его работа много дней состояла в том, чтобы сообщать о связи, которой то не было, то казалось больше, чем есть. Впервые высокое лицо попросило от него не уверенности, а ясного обозначения предела уверенности. На прощание он предупредил Черкасского, что ночью ожидается ветер; телефонную линию на пристань стоит защитить вторым проводом. Секретарь записал просьбу и обещал передать Оболенскому. Позже выяснилось, что второй провод успели протянуть лишь до половины склона.

Андрей встретил Черкасского вновь в столовой, когда пришёл за разрешённым ужином. Не было ни свиты, ни официальных бумаг. Перед сановником стояла миска такой же каши, как у молодых матросов, только холоднее: разговоры задержали его до смены кухни. Он попросил Андрея сесть, но не возобновил политический допрос. Вместо этого спросил, как тот выдерживает ночи после перехода между мирами.

– Сначала искал знакомые звуки, – сказал Андрей. – Потом начал слышать этот остров. У вас в пять утра стучат ложки о большой котёл. Мне сперва казалось, тревога.

– Это кухня. Совсем простое доказательство, что жизнь не держится на наших приказах.

– Зато держится на поваре.

Черкасский попробовал кашу, назвал её холодной и всё равно доел. Потом спросил о последней вещи, которую Андрей хотел бы сохранить из своего мира. Ответ «оружие» был бы полезен делу, «фотография» – красивее, но Андрей вспомнил сигареты, почти не тронутые с момента перехода. Последняя пачка лежала там, где вещи прошлого ещё имели запах и не требовали объяснений.

– Не хочу курить её здесь, – сказал он. – И не хочу оставлять. Не знаю, чем это назвать.

– Не называйте пока. Я многое храню по той же причине.

Андрей не стал спрашивать, что именно. У Черкасского было слишком мало дней для такой близости. На выходе они встретили Сомова, который нёс свежую карту береговых постов. Черкасский взял карту и снова превратился в чиновника, способного распределить лодки, людей и подписанные запреты. Эта перемена не была притворством. Человек, который ел холодную кашу и оставлял свои вещи без названия, отвечал за тот же опасный остров.

В кабинете Гребнева они остановились у карты. Новый береговой знак находился дальше от форта, чем Андрей предполагал по старому чертежу. Если противник знает о пятой линии, он может бить не по воротам комплекса, а по воде и связи. Черкасский попросил Сомова назвать, где в случае общей тревоги будут собираться гражданские. Капитан указал склад под защитой холма. Андрей заметил, что путь к складу пересекает мостик у водослива: при аварии насоса дорога закроется. Его отстранение запрещало ему идти туда и командовать, но не запрещало заметить проблему на карте. Оболенский предложил запасной маршрут через больничный двор. Командир утвердил его после проверки ширины ворот для носилок.

Чиновник не спросил, чья идея лучше. Потребовал вписать альтернативу в ночной приказ и назначить человека для гражданских семей, которые жили за крепостной оградой и не знали военных сигналов. Писарь сообщил, что их семнадцать; затем признался, что без пересчёта не уверен в числе детей. После ужина к домам отправили фельдшера с листом, где каждому укажут ближайшую безопасную дверь. Никому не называли истинную природу опасности, но говорили достаточно, чтобы мать могла понять, куда идти с ребёнком при колоколе.

Гребнев возразил против лишней тревоги населения. Черкасский ответил, что отсутствие инструкции порождает толпу быстрее любого объяснения. Их спор закончился не красивой цитатой, а записью: кто передаёт условный сигнал и при каком количестве подтверждений эвакуация обязательна. Для первого случая хватило бы двух независимых наблюдений или приказа командира; для выхода в море требовалось ещё отдельное разрешение шкипера. Ни один страх не должен автоматически стать смертельно опасным приказом детям садиться в лодку в шторм.

Когда остальные разошлись, Черкасский попросил Гребнева оставить Андрея на несколько минут, если врач не против. Бельская разрешила пятнадцать, стоя в открытой двери и показывая часы одним взглядом. Сановник передал Андрею копию распоряжения и отдельно – список обязанностей, которые пока не были поручены никому. Среди них значилось «оценить защиту связь – берег» с вопросительным знаком. Андрей сказал, что всю связь этого времени не знает, а по морскому делу способен оценить только принципы резервирования.

– Принципы мне и нужны, – ответил Черкасский. – Прошедшая авария показала, как дорого обходится один недостающий путь.

– Вы хотели бы, чтобы я отвечал за резерв?

– Нет. Ответит Сомов. Он запросит у вас мнение, если понадобится. У вас сейчас нет места в командной цепи и не будет его по дружеской устной просьбе.

Андрей поднял глаза. Черкасский будто произносил слова, которые он сам вчера пытался объяснить Оболенскому. Только для чиновника они имели ещё и административный смысл: дать человеку работу можно постановлением, передать власть чужим словам – нет.

– Значит, вы не собираетесь верить мне больше, чем им?

– В одних вещах буду верить вам меньше. Вы плохо знаете здешние законы. В других – спрашивать чаще. Но если однажды вы захотите служить здесь, сначала научитесь различать доверие и полномочия.

Бельская постучала пальцем по дверной раме. Черкасский свернул листы. На последнем вопросе Андрей задержался всё же сам:

– У вас есть сведения, что этот случай не единственный?

– У меня есть несколько неравных сведений из разных мест. Объединить их сейчас – значит объявить виновного раньше доказательств. Проверю то, что могу. Вам расскажу достаточно, когда вы будете способны понять, что именно видел каждый свидетель.

Это был отказ, но без попытки запугать запретом. Андрей не спрашивал о мире за всяким разломом. Завтра на острове оставались люди и незаконченная опасная система, с которыми государственному сановнику приходилось справляться не меньшим количеством вопросов, чем ему самому.

Снаружи завыл ветер. По двору пробежал связной с рулоном тёмной промасленной ткани – укреплять телефонный провод до сырой ночи. У знака дежурил Лунёв, но командовать ему разрешали только своим ближайшим расчётом под наблюдением другого офицера. Андрей заметил, как тот привычно протёр стекло трубы уже после лица. Записка о воде продолжала лежать в деле. Даже приезд Черкасского не сделал человека полностью понятным.

В лазарете Андрей нашёл на подоконнике высохший карандашный след: вчера он провёл там воображаемый путь от больничного двора до склада. Мартынов вынес старую карту, чтобы пересчитать ступени для носилок, и оказалось, что возле поворота две доски у самого края моста подгнили. Обыкновенная, не магическая опасность. Сомов послал плотника заменить доски прежде ночного приказа. Плотник клялся, что выдержали бы ещё зиму; когда он снял первую, снизу высыпалась труха. Андрей смотрел, как двое людей чинят дорогу, и испытывал тихое уважение к делам, не требующим нового закона о времени.

Климов принёс в палату подтверждение отправки телеграммы семье Нестерова. Текст она получит по установленному порядку, не от случайного докера. В верхнем углу листа стояла мокрая печать. Андрей передал его Карпову, который без речи положил бумагу рядом с собственным письмом. Они не знали, сколько времени пройдёт, прежде чем Дарья сможет ответить, и не имели права требовать от неё ответа вообще. Теперь хотя бы этот путь был проложен и отмечен точно.

Черкасский вечером осмотрел список суточных поставок, подозревая, что среди обычного угля могут идти новые детали установки. Секретарь показал несовпадение в одной партии – слишком много пустой тары. Оказалось, тару вернули с каменоломни для следующей смены, потому что в порту закончились ящики. Малинин подтвердил. Черкасский не распорядился задержать груз ради солидного вида: позволил грузчикам закончить работу, а назавтра проверить новую ведомость. Гребнев спросил, не опасно ли оставлять такие мелочи до утра. Тот ответил, что опаснее сделать систему, в которой честный работник боится сообщать о лишней коробке, зная, что за неё обязательно попадёт под арест.

До отбоя Черкасский задержался у комнаты, где хранили вещи Андрея. Не потребовал показать личное письмо или пачку сигарет, хотя мог, вероятно, приказать и это. Он проверил пломбы на описи и попросил, чтобы оружейник при утреннем обходе ещё раз пересчитал местные патроны. Не потому, что подозревал Андрея в тайном расходе: после двух аварий в учёте должны были стоять реальные числа, а не память о том, сколько «должно было остаться».

Бельская исписала отдельный лист о медицинских последствиях аварии. Там было сказано, что внутренний отклик Андрея и краткое внешнее воздействие на металл произошли в одном интервале; механизм неизвестен, вызванный характер не установлен. Даже сильный государственный интерес не превращал этот интервал в расписание будущих опытов. Черкасский согласился, что столичной лаборатории выдадут копию только вместе с запретом на принудительную проверку. Тучкова получила право приложить собственную поправку: не всякое отсутствие отражения означает отсутствие способности. Три разные руки оставили три разных предела знания.

Оболенский при последнем обходе увидел Андрея в окне. Оба могли сейчас вспомнить вчерашний разговор о нарушенном приказе. Лейтенант только показал, что сухой путь через больничный двор размечен двумя фонарями; его люди провели по нему пустые носилки и смогли развернуться у узкой калитки. Андрей кивнул. Такой обмен ничего не решал о взглядах каждого на государство или революцию, зато завтра при тревоге не придётся вслепую спорить, пройдут ли через калитку раненые.

Комендант оставил для гражданских небольшую тележку у склада. На ней днём возили уголь, а ночью, если понадобится, можно разместить детей или ослабевшего Чеснокова. Одна девочка, уже знавшая от фельдшера новый маршрут, спросила, кто будет тянуть тележку. Назначили двоих рабочих, а не внезапно вспомнили о них при колоколе. Андрею об этом рассказал Мартынов с гордостью, будто они построили крепость. По сравнению с непроверенными нижними дверьми маленькая тележка была единственным сооружением дня, назначение которого люди понимали полностью.

Андрей уснул раньше обычного. Разбудили его не удары из штольни, а стук в дверь лазарета. На пороге стоял Рыжов с сухим чехлом от телефонного аппарата. Дежурный попросил передать Бельской, что Мартынов необходим на больничном дворе: в одном из домов ребёнок повредил руку. Фельдшер вышел сразу. Спустя минуту первый колокол у внешнего поста ударил один раз, как при обычной смене. Второй раз – слишком скоро. Авдотья подняла голову от чистых повязок.

– Это не наша вахта, – сказала она.

Климов из соседней комнаты пытался дозвониться до знака. Слышно было, как ручка аппарата вращается и не получает ответа. На дворе люди остановились с инструментами в руках. Андрей по-прежнему был отстранён, сердечный ритм ещё требовал контроля, и ни один колокол не возвращал ему несуществующего чина. Он надел сапоги, не выходя за дверную раму, и спросил Рыжова четырьмя короткими словами:

– Угроза? Вид? Место? Время?

Матрос ещё не успел ответить. За первым колоколом заговорил второй – у водослива, где не должно было быть никого после темноты.

Через открытую форточку потянуло не морской солью, а холодной металлической водой. Бельская вернулась к дверям с незавязанной сумкой и первым делом пересчитала тех, кто оставался на койках. Не требовалось знать источник сигнала, чтобы понять: если госпиталь придётся двигать, время на сбор должно начаться сейчас. Авдотья разложила чистые повязки по двум сумкам, словно делала это всю жизнь. Андрей сжал край дверной рамы, ожидая, пока Рыжов назовёт то, что видел своими глазами. В соседнем помещении телефон продолжал молчать. Два колокола били с разным опозданием, но слышали их все. На бумаге у входа ещё стояли фамилии людей, которым предстояло доставить носилки до сухой сторожки. Теперь каждое написанное имя должно было ответить настоящим голосом.