Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 39 страниц)

– Я бы осторожно.

– Усиленными руками, – сказал Андрей. – Иногда самое опасное – хороший человек, который торопится вытащить.

Оболенский проверил группу по именам, изменил порядок и поставил Тучкову ближе к середине. Потом подошёл к Андрею.

– Реакция прошла?

– Да.

– Почему вы не сообщили мне первым?

– Потому что она специалист, а вы в тот момент командовали охранением.

Лейтенант хотел возразить, но взглянул на расставленных людей и кивнул.

– В следующий раз сообщайте обоим.

– Есть.

Они обошли отмеченную петлю большим полукругом. На камне осталась красная черта и табличка с предупреждением. Андрей оглянулся один раз: валун выглядел обычным, море находилось на правильной стороне, снег лежал нетронутым.

Опасность не обязана была иметь зубы. Иногда ей хватало одного лишнего шага.

Оболенский задержал Андрея у предупреждающей вехи, когда остальные снова растянулись по маршруту.

– Вы отдали команду раньше меня, – сказал лейтенант.

– «Не трогать»?

– Да. Дробышев послушался вас мгновенно. Даже не проверил, услышал ли я.

– До вас было дальше. Он уже взялся за шнур.

– Я видел.

– Тогда в чём вопрос?

Оболенский посмотрел на красную петлю у его пояса.

– В том, что вы обучаете моих людей без назначения. Они привыкают к вашему голосу, а в опасности получают двух начальников.

Андрей не стал отвечать, что приказ исполняют по чину, а голос зарабатывается дольше. Это было бы правдой, но бесполезной. Оболенский боялся не потерять лицо. Он боялся распада управления в минуту, когда два уверенных человека скажут разное. Андрей видел такое: офицер отдаёт один приказ, опытный сержант – другой, бойцы выбирают знакомый, и несколько секунд превращаются в трупы.

– Что предлагаете? – спросил он.

– В обычной обстановке называете опасность, а не команду. «Петля», «провод», «огонь слева». Приказываю я.

– Если времени хватает – согласен.

– Опять условие.

– Если человек уже тянет провод к мине, я скажу «не трогать», а не стану ждать, пока вы переведёте.

– И если ошибётесь?

– Отвечу.

– Перед кем? Вы не состоите в списках, не имеете местного чина и завтра можете исчезнуть так же, как появились. А мне останутся матросы, привыкшие, что чужой человек иногда важнее офицера.

– Тогда договоримся точно. В обычной обстановке я докладываю вам и жду. При непосредственной опасности говорю короткую команду, если вы не успеваете увидеть. Сразу после этого вы подтверждаете или отменяете. Люди должны услышать последнее слово от вас.

– Вы оставляете себе право решать, какая опасность непосредственная.

– Это право нельзя передать бумаге. Но потом можно разобрать каждое решение.

– И наказать?

– Если ошибся – да.

Оболенский несколько секунд молчал.

– В вашем флоте нижний чин так договаривался с офицером?

– По-разному бывало. Хороший офицер брал полезную команду, повторял своим голосом и отвечал за неё как за собственную. Плохой сначала выяснял, кто имел право спасти человека.

– Вы считаете меня хорошим?

– Пока считаю, что вы вернули Кулешова без потерь и не мешали специалисту. Для одного выхода достаточно.

Лейтенант усмехнулся, хотя явно не хотел.

– Вы умеете делать похвалу похожей на приёмку котла.

– Котёл хотя бы не обижается.

Оболенский проверил узел на поясе Андрея.

– Договор действует до возвращения на базу. Не больше.

– Принято, господин лейтенант.

– Если я отменяю вашу команду, исполняете мою.

– Исполняю. Потом спорю.

– Так лучше.

Они догнали строй. Ростовцев оглянулся, пытаясь понять по лицам, кто победил. Никто не победил. У партии просто появилось правило, которого не было в приказе.

В два часа дня нашли стоянку грузовой партии. Между валунами сохранялось прямоугольное пятно без снега, огороженное остатками защитной плёнки. Рядом лежали уголь, жестяные банки, обрезки провода и обломанная ложка. Зола в очаге была холодной, но под камнями ещё не успела отсыреть.

– Два дня, – определил Карпов. – Может, три.

Кулешов поднял пустую консервную банку щипцами. На крышке стояло клеймо архангельской фабрики и дата партии. Такие же банки выдавали на базе, но продавались они по всему Северу.

Дробышев обнаружил под брезентом ремень от полевого барьера. На пряжке был выбит номер патруля – шесть – и две буквы фамилии владельца: «ЧС».

Карпов взял ремень в перчатках.

– Чеснокова. Он сам метил с внутренней стороны.

– Кровь? – спросил Оболенский.

– Нет.

Ремень был разрезан, не порван. Край оплавлен тонкой синей полосой.

Тучкова осмотрела его через стекло.

– Барьерной нитью. Внешняя школа, чистая работа.

– Та же, что на Крайнове? – спросил Андрей.

– Направление похоже. Но на теле было охлаждающее закрепление, здесь режущая грань. Уверенно связать нельзя.

Оболенский велел упаковать ремень. На карте появилась первая точка, прямо подтверждавшая: пропавшие дошли до маршрута грузов.

– Если Чеснокова держали в сарае, его могли перевезти дальше, – сказал Карпов.

– Или ремень подбросили, – ответил Ярославцев из памяти Андрея. Следователь сказал бы именно это.

Вслух Андрей произнёс:

– Проверим окружение прежде, чем идти по очевидному следу.

Оболенский уже отдавал тот же приказ. Кулешов и Дробышев пошли по кругу в пределах верёвки. Ростовцев остался у вещей. Тучкова измеряла фон.

Андрей увидел проволоку возле очага не сразу. Она была тоньше рыболовной лески и шла от обломанной ложки к камню. Снег прикрыл большую часть, но на одном участке блеснул металл.

– Не двигаться, – сказал он.

Все замерли.

Оболенский не спросил «почему» до того, как поднял кулак.

Андрей указал глазами.

Тучкова присела, не приближаясь. Провела над проволокой стеклянным ножом. Воздух вокруг камня покрылся сеткой зелёных линий.

– Сигнальная схема с ударным накопителем, – сказала она. – Если сдвинуть ложку или ремень, даст вспышку вверх и импульс по земле. Не убьёт, но сообщит оператору и оглушит стоящих рядом.

– Ремень приманка, – сказал Ростовцев.

– Возможно, – ответил Оболенский. – Или стоянку заминировали при отходе.

Тучкова обезвреживала устройство почти четверть часа. Сначала установила три заземляющих штыря, потом перерезала не проволоку, а светящиеся линии вокруг неё. Когда последняя погасла, камень раскололся сам. Внутри находился цилиндр размером с палец.

– Петербургская работа, – сказала она. – Серийный охранный элемент. Такие продаются шахтам, банкам, экспедициям.

– Опять законная вещь в незаконном месте, – сказал Андрей.

– Большинство преступлений совершают законными молотками.

Оболенский посмотрел на него.

– Вы заметили проволоку потому, что ожидали ловушку?

– Потому что ложка лежала слишком удобно. Ветер должен был унести, а она зацепилась ровно у ремня.

– Магического следа вы не видели.

– Нет.

– Это и делает вас полезным, – заметила Тучкова. – Все остальные смотрели на фон.

– Я не просил оценки.

– А я не спрашивала разрешения.

Оболенский прервал:

– Устройство снимаем. Пять минут на еду, затем вперёд. До сумерек два часа.

Фон поднялся до пяти и восьми. Связь с базой стала прерываться. Кулешов размотал провод к последней устойчивой вехе, но катушки хватало лишь на версту. Дальше донесения передавали короткими световыми импульсами через переносной отражатель. Ответ приходил с задержкой и иногда повторял чужие знаки.

В половине четвёртого база приказала остановиться при шести с половиной, если объект не будет найден. Оболенский подтвердил.

– До порога одна десятая, – сказала Тучкова через двадцать минут.

– Расстояние до предполагаемого участка? – спросил лейтенант.

Ростовцев сверил карту и шагомер.

– По карте семьсот саженей. По пройденному – около четырёхсот.

– Пространство растянулось или карта врёт?

– Оба варианта, – ответила Тучкова. – Верёвка за последний час удлинялась дважды. Мы физически прошли меньше, чем показывает шагомер.

– Возвращение займёт сколько?

– Если фон не растёт – час двадцать до вехи. Если растёт, арифметика бесполезна.

Оболенский остановил группу у развилки между двумя каменными стенами. Левый проход шёл вверх, к старой монастырской тропе. Правый спускался в узкую щель, где снег лежал ровно и нетронуто.

След саней исчез.

– Порог приказа, – напомнил Карпов.

– Ещё не достигнут, – сказал Оболенский.

– Одна десятая – погрешность прибора, – заметила Тучкова. – С научной точки зрения мы уже на пороге.

– Рекомендация?

Она посмотрела на небо. С моря шла тёмная полоса снега. До настоящей ночи оставалось меньше часа.

– Если отходим сейчас, завтра из-за погоды не вернёмся. Фронт закроет берег на двое суток. За это время комплекс могут очистить или поле вырастет. Если идём – ищем не больше тридцати минут и ночуем только в защищённом месте. На открытом участке при семи я группу не удержу.

Оболенский повернулся к Андрею.

– Ваше мнение как наблюдателя.

Вопрос удивил всех, включая самого лейтенанта.

Андрей осмотрел развилку. Левый путь был проще, и поэтому груз туда не пошёл бы: на подъёме требовалась лебёдка, скобы которой они нашли ниже. Правый казался непроходимым для саней, но снег лежал слишком ровно. Возможно, под ним был настил или прикрытие.

– След в правом проходе скрыт, – сказал он. – Люди с грузом не полезли бы вверх без следов крепления. Там, внизу, либо дорога, либо вход. Тридцать минут хватит проверить. Но сначала отправить точку базе и оставить здесь запасную веху. Если пропадём, будут знать, где началось.

– Я не спрашивал плана.

– Тогда мнение: идти направо.

Карпов сказал:

– Чесноков мог быть здесь три дня назад. Если жив, двое суток погоды у него может не быть.

Оболенский принял решение.

– Ставим веху. Сообщение базе. Движение двадцать минут, десять на проверку. При шести и восьми – немедленный отход независимо от результата.

Никто не спорил.

Правый проход оказался ложным только на первые десять шагов. Под снегом лежали тонкие деревянные щиты, посыпанные каменной крошкой. Их стыки скрывали ветки. Сани шли по настилу, не оставляя колеи. За поворотом открылся наклонный коридор между скалами.

Там пахло машинным маслом.

– Есть, – сказал Кулешов.

В стене торчало железное кольцо для каната. Ниже сохранилась вмятина от опоры лебёдки. На камне – красная пыль.

Они спускались медленно. Снег сюда почти не попадал. В полутьме виднелись следы сапог, копыт и тяжёлых полозьев. Некоторые были свежими – края ещё не осыпались.

Фон держался на шести и двух, потом внезапно упал до четырёх.

Тучкова остановилась так резко, что Ростовцев натянул верёвку.

– Это плохо? – спросил он.

– Очень.

– Падение лучше роста.

– Не если источник впереди научился прятаться. Мы вошли под экран.

Она подняла прибор. Серебряные кольца вращались быстро, но чёрная капля застыла в центре.

– Внешний фон отрезан. Дальше показания относятся только к внутреннему объёму.

Оболенский вскрыл первый конверт. Прочитал, передал Тучковой. Внутри находилось разрешение установить объект, оценить непосредственную угрозу и, если безопасно, войти не глубже первого технического помещения. Изъятие оборудования запрещалось. При признаках работающей установки – удерживать вход и ждать усиления.

– Вот и приказ, – сказал лейтенант.

– Сначала найдём вход, – ответила Тучкова.

Он оказался в тридцати шагах.

Скала впереди выглядела цельной, но снег у основания таял ровной полосой. Кулешов провёл ладонью и нашёл щель. Под каменной крошкой скрывалась железная дверь, облицованная тонкими плитами того же гранита. Петли находились внутри. Замок не был виден.

Дробышев заметил сбоку выемку с тремя контактами. Тучкова запретила касаться. Проверила ножом, сняла остаток охранной схемы и попросила Оболенского дать металлический импульс.

Лейтенант снял перчатку. На его пальцах проступили серые линии. Железо внутри двери тихо загудело. Один из засовов сдвинулся, потом второй. Третий сопротивлялся.

– Сломан или заклинен, – сказал Оболенский.

– Его не закрыли до конца, – ответил Андрей.

– Откуда знаете?

– Дверь тёплая, щель продувает. Если бы засов вошёл, давление было бы одинаковым.

Кулешов вставил в щель плоский лом. Дробышев усилил руки; под рукавами вспыхнули красные линии. Вместе они сдвинули дверь на ладонь. Изнутри вырвался тёплый воздух, пахнущий озоном, углём и сырой землёй.

За дверью шёл вырубленный коридор. Вдоль стены тянулся медный кабель. Через каждые десять шагов горели молочно-белые пластины. Ближайшая мигала неровно.

На полу лежал окурок. Дым уже исчез, но бумага оставалась сухой и тёплой.

Операторы ушли совсем недавно.

Все молчали, слушая.

Из глубины скалы шёл низкий гул.

Андрей слышал похожий звук в машинных отделениях, когда огромный вал вращался за переборкой. И в дизель-генераторной перед тем, как подшипник начинал разрушаться. Но здесь в ритме было другое: гул то приближался, то отступал, будто источник находился на корабле, качавшемся в невидимом море.

Тучкова поднесла прибор к щели. Чёрная капля в цилиндре вытянулась в тонкую нить и указала внутрь.

– Установка работает, – сказала она.

Оболенский посмотрел на часы. От выделенных двадцати минут осталось четыре.

По приказу следовало удерживать вход и ждать усиления.

В этот момент из коридора донёсся металлический удар.

Потом второй.

И человеческий крик – короткий, оборванный, слишком далёкий, чтобы узнать голос.

Карпов поднял винтовку.

– Там человек.

Оболенский не колебался.

– Кулешов, веху у входа. Ростовцев, сообщение базе: объект найден, установка действует, слышим возможного выжившего. Входим в первое помещение для спасения. Остальные – по местам.

Он повернулся к Андрею.

– Автомат пока в чехле. Команды мои.

– Есть, господин лейтенант.

Дверь открыли шире.

Гул под скалой стал громче, и Андрей почувствовал его не ушами, а старыми металлическими осколками в теле.

Будто чужая машина уже знала, что за ней пришли.

Интерлюдия III «Дом Долгоруковых»

Санкт-Петербург, ночь на 26 октября 1890 года

Князь Всеволод Сергеевич Долгоруков узнал о северном грузе за два часа до того, как Тайная канцелярия официально потребовала объяснений.

Это успокаивало меньше, чем прежде.

Когда-то преимущество в два часа означало, что дом имеет людей там, где Черкасский ещё только собирается поставить своих. Теперь оно означало лишь, что Канцелярия стала достаточно уверенной, чтобы не скрывать движение дела. Старый противник позволял слуху обогнать бумагу, потому что хотел увидеть, кто первым испугается.

Всеволод Сергеевич не испугался. Он пришёл в ярость.

В малой библиотеке горели четыре лампы. За высокими окнами снег падал на Фонтанку, колёса экипажей шуршали по мокрой мостовой. Стены дома держали тепло древними литическими контурами: гранит фундаментов медленно отдавал накопленное за лето, и в комнате пахло сухой бумагой, воском и камнем после дождя.

На зелёном сукне лежала копия телеграммы.

«Архангельск. Задержан частный винтовой пароход „Князь Пожарский“. В скрытом трюме обнаружены накопители и полевые уплотнители северо-уральского производства. Часть тары имеет клейма предприятий промышленной группы Демидова. Расчёты по фрахту проходили через контору „Волхов, Миронов и К°“. Тайная канцелярия изъяла бумаги. Предполагается связь с соловецкой аномальной зоной».

Ни одного прямого обвинения.

Контора «Волхов, Миронов и К°» обслуживала тринадцать земельных обществ, две верфи, страховой союз, доли Долгоруковых в уральских заводах и частные счета семидесяти четырёх членов рода. Через неё ежедневно проходили суммы, которых хватило бы купить небольшой город. Привязать конкретный платёж к главе дома было трудно.

Но фамилию уже произнесли.

– Кто? – спросил Всеволод Сергеевич.

Перед столом стояли трое. Управляющий домом, сухой действительный статский советник Пётр Николаевич Ладыгин, держал папку обеими руками. Главный поверенный Миронов побелел так, что бакенбарды казались нарисованными. Третий – князь Арсений Павлович Долгоруков, сын покойного двоюродного брата, – смотрел в окно.

Арсению было тридцать четыре. Он окончил Институт путей сообщения, служил на Кавказе, два года руководил северными лесными концессиями и считался в семье человеком практическим. Это слово часто означало, что родственник умеет зарабатывать деньги, не задавая вопросов, от которых доход уменьшается.

– Платёж подписан младшим бухгалтером, – начал Миронов. – Основание – поставка измерительного оборудования для геологических работ. Формально всё…

– Я спросил не о бухгалтере.

Миронов замолчал.

Каменная плита камина тихо треснула. Огонь не изменился, но серебряная чернильница на столе сдвинулась на толщину волоса. Когда Всеволод Сергеевич терял терпение, дом чувствовал раньше людей.

– Я разрешил, – сказал Арсений, не оборачиваясь.

Ладыгин закрыл глаза. Поверенный шагнул назад.

Всеволод Сергеевич сел глубже в кресло.

– Сколько?

– Первоначально сто восемьдесят тысяч. Потом ещё семьдесят две.

– Рублей?

– Да.

– На геологические работы, о которых не знает наше Северное управление?

– Управление знало о разведке кварца и редкоземельных солей.

– Не лги неточно. Оно знало о бумаге с таким названием. Кто предложил настоящую работу?

Арсений повернулся. В лице было упрямство человека, который подготовил объяснение и верил, что серьёзность замысла оправдает мелкие нарушения.

– Профессор Левицкий через «Поморское общество научных поставок». У него были данные о росте северного фона и естественной трещине возле Соловков. Комиссия пространственных явлений отказала в независимом доступе. Канцелярия закрыла район и забрала все наблюдения. Мы получили возможность собирать собственные.

– «Мы» – это кто?

– Я. Несколько пайщиков. Два исследователя из Варшавы. Люди Демидова предоставили аппаратуру по обычному заказу.

– Демидов знает назначение?

– Его правление знает, что оборудование идёт на Север. Не более.

– Черкасский решит иначе.

– Черкасский всегда решает так, как выгодно Канцелярии.

– И ты решил подарить ему доказательство.

Арсений подошёл к столу.

– Дядя, они удерживают врата как собственную вотчину. Академии получают только отобранные сведения. Старые дома финансируют половину магических школ Империи, но нас допускают к готовым отчётам, когда всё ценное уже вынуто. Северная зона могла стать устойчивой. Материалы с другой стороны окупили бы вложения в первый год.

– Сколько людей пропало?

– Я не управлял полевой частью.

– Сколько?

– Пять моряков. Одного вернули. Одного нашли мёртвым.

– Трое?

– Неизвестно.

– Значит, трое.

Всеволод Сергеевич встал. Он был ниже племянника и заметно суше, но Арсений отступил. По стенам библиотеки прошла едва слышная вибрация. Камень не двигался; просто напоминал, кому принадлежит.

– Ты хотел украсть у Черкасского данные, – сказал глава дома. – Это глупость, но понятная. Ты позволил частным операторам усиливать трещину рядом с военной базой. Это уже не семейная политика. Это государственное преступление и профессиональное безумие.

– Установка должна была только стабилизировать край.

– Кто тебе это сказал?

– Левицкий.

– Где он?

– Уехал на Север месяц назад.

– Связь?

– Через посредника. Платона Ремезова.

Имя совпало с приложением к телеграмме.

– Ремезов чей человек?

– Я считал, Левицкого.

– А Левицкого считал своим. Очень удобная лестница: каждый отвечает только за ступень ниже и не знает, кто стоит наверху.

Арсений сжал кулаки.

– Я не приказывал трогать патруль.

– Верю.

– Тогда…

– Это не оправдание. Это означает, что ты вложил четверть миллиона в людей, которым не способен приказывать.

Ладыгин тихо положил на стол вторую папку.

– Ваше сиятельство, я проверил счета. После последнего платежа «Поморское общество» получило перевод из Риги. Деньги прошли через два страховых дома, первоначальный отправитель пока не установлен. Сумма почти равна нашему участию.

– Иностранцы? – спросил Арсений.

– Или тот, кто хочет выглядеть иностранцем, – ответил Всеволод Сергеевич.

Он раскрыл папку. Платежи строились аккуратно, каждый ниже порога обязательной проверки. Такой порядок требовал не только хорошего бухгалтера, но и знания внутренних правил конторы Долгоруковых.

– Миронов.

Поверенный вздрогнул.

– Кто имел доступ к лимитам?

– Я, два старших приказчика, князь Арсений Павлович как распорядитель проекта. Бухгалтеры видят отдельные операции, не всю схему.

– Закройте контору до полудня. Формально – ревизия после обнаруженной подделки. Все книги опечатать нашими печатями и печатью Министерства финансов. Ни одного листа не сжигать, ни одного служащего не увольнять. Кто попытается уйти – пусть уйдёт. За ним пойдут люди Ладыгина.

– Канцелярия воспримет это как уничтожение следов.

– Поэтому пригласите государственного ревизора раньше, чем придёт требование Черкасского. Я не собираюсь прятать преступление Арсения. Я собираюсь понять его прежде, чем старик выберет удобную версию.

Миронов поклонился и вышел почти бегом.

Арсений остался.

– Вы отдадите меня Канцелярии?

– Если потребуется.

– Я член дома.

– Именно поэтому отвечать будешь полностью. Чужого дурака можно выгнать. Родного приходится исправлять на виду у всех.

Дверь библиотеки открылась без стука. Вошёл Валентин Карлович Штерн, технический советник северных обществ. Высокий, седой у висков, с безупречно завязанным галстуком. Он не принадлежал семье, но присутствовал на совещаниях достаточно лет, чтобы слуги перестали спрашивать разрешение.

– Прошу простить, ваше сиятельство, – сказал он. – Внизу сообщили, что дело срочное.

– Теперь уже срочное. Вы знали о проекте Левицкого?

Штерн посмотрел на Арсения. Пауза была короткой, но достаточной.

– Знал об изысканиях. Не о скрытой перевозке.

– Лжёте лучше племянника. Это пока единственное преимущество.

Советник не обиделся.

– Тогда позволю себе говорить прямо. Если объект работает без надзора, он представляет угрозу не только дому. Канцелярия попытается захватить установку и документы. При любой аварии ответственность возложат на Долгоруковых.

– Ваше предложение?

– Устранить объект до их прибытия.

Арсений резко повернулся.

– Там наши исследователи.

– Если они ещё там, задержание хуже. Накопители имеют аварийные перемычки. Достаточно подать обратный импульс по сигнальной линии. Произойдёт разрушение рам и обвал старой выработки. На фоне естественной аномалии причину установить невозможно.

– А поисковая партия? – спросил Всеволод Сергеевич.

– Какая партия?

– Не унижайте меня плохой игрой. Семь человек вышли с базы этим утром. Среди них морской офицер, специалист ИКПЯ и люди Гребнева.

Штерн медленно снял перчатки.

– Если они уже внутри, время ещё важнее. Они станут свидетелями.

– Поэтому их надо убить?

– Поэтому следует выбрать между несколькими жизнями и уничтожением политического веса дома. Черкасский использует дело, чтобы закрыть частные исследования по всей Империи. Потом придёт за архивами школ. Через десять лет у государства останется одна магия – канцелярская.

Арсений смотрел на советника так, словно видел впервые.

– Вы предлагаете похоронить русских моряков под скалой ради наших архивов.

– Я предлагаю не отдавать страну человеку, который двести лет считает себя её совестью.

Всеволод Сергеевич подошёл к камину. Пламя отражалось в стекле портрета его деда, погибшего в одной из дворцовых ночей. Дом пережил три конфискации, семь государей, две гражданские кампании и десятки попыток Канцелярии подчинить семейные школы. Всеволод Сергеевич действительно считал Черкасского опасным. Слишком старым, слишком уверенным, слишком привыкшим считать людей фигурами на доске.

Но на Севере сейчас находились семь живых людей. Возможно, больше.

Политика, которая требовала не видеть их, ничем не отличалась от политики Черкасского в худшие годы.

Князь повернулся.

– Я воюю с Черкасским за государство, а не с Россией.

Штерн ничего не сказал.

– Ладыгин, – продолжил Всеволод Сергеевич, – изолируйте сигнальные линии всех северных обществ. Проверку провести нашими людьми и представителем Морского министерства. Ни одного импульса к Соловкам без моей письменной подписи. Пошлите на базу открытым телеграфом: дом Долгоруковых располагает сведениями о незаконном использовании своей конторы и готов передать книги государственному ревизору. Отдельно сообщите Гребневу, что возможно дистанционное аварийное соединение накопителей.

– Это признание участия, – сказал Арсений.

– Участие уже лежит в трюме под нашим банковским штемпелем. Теперь выбираем, будет ли рядом лежать молчание.

– А Канцелярия?

– Получит копию через час после флота. Пусть Черкасский заметит разницу.

Ладыгин поклонился.

– Что делать с Валентином Карловичем?

Штерн улыбнулся одними губами.

– Полагаю, моё предложение сочтено ошибочным.

– Предложение – да, – сказал Всеволод Сергеевич. – Ваши знания – нет. Вы останетесь в доме до окончания проверки. В комнате для гостей. Без телеграфа и писем.

– Я не арестован.

– Разумеется. Вы мой гость. У дверей будет очень вежливый человек с револьвером.

Князь коснулся каменной панели у камина. Дверь библиотеки закрылась сама; в стенах ожили защитные контуры. Штерн впервые потерял спокойствие. Только на секунду.

Этого хватило.

– Обыскать, – приказал Всеволод Сергеевич.

Ладыгин позвонил. Вошли двое слуг, которые служили дому не только за столом. У Штерна нашли часы, бумажник, перочинный нож и маленькую табакерку. Табакерка не открылась обычным способом. На внутреннем ребре шла японская вязь, почти стёртая напильником.

Арсений побледнел.

– Я не видел её прежде.

– Сегодня вы слишком часто этого не видели, – сказал глава дома.

Штерн смотрел на него уже без улыбки.

– Вы делаете вывод из чужой вещи.

– Нет. Я делаю вывод из того, как вы на неё посмотрели.

Советника увели.

До рассвета в доме Долгоруковых не погасло ни одно окно. Конторские книги везли под охраной, телеграфисты передавали сообщения открытым кодом, семейные поверенные будили чиновников Министерства финансов. Всеволод Сергеевич лично подписал бумагу, которая могла стоить его дому нескольких северных концессий и политического влияния.

Арсений сидел в соседней комнате под надзором Ладыгина и писал полный список участников проекта.

В четыре утра пришёл ответ из Архангельска: телеграмма флоту принята и направлена на ВМБ «Святой Михаил». Связь с поисковой партией нестабильна. Местонахождение не подтверждено.

Всеволод Сергеевич прочитал дважды.

Потом подошёл к окну. Снег над Фонтанкой стал гуще. Где-то далеко на Севере семь человек шли к машине, которую его деньги помогли построить. Они не знали, что один Долгоруков пытался купить чужую тайну, чужой советник готов был похоронить свидетелей, а глава дома теперь посылал предупреждение, не имея права рассчитывать на благодарность.

Дом был не виновен целиком.

Государству это редко требовалось.