Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 39 страниц)

Вильгельм
Служба продолжается

Пролог

Нарва, 19 ноября 1700 года

Снег шёл поперёк земли.

Он не падал, не кружился и не укрывал поле привычной белизной. Его гнало со стороны реки плотными серыми полосами, и каждая такая полоса на несколько ударов сердца стирала людей, пушки, земляной вал и чёрные колья рогаток.

Потом ветер рвал завесу.

Впереди снова возникали мокрые спины преображенцев, а за ними – ничего. Только мутная пустота, из которой били шведские барабаны.

Гренадер слышал их слишком хорошо.

Свой полковой барабан потерялся в грохоте ещё после первого залпа. Команды тонули в ветре. Порох на полке отсыревал. Пальцы в шерстяных перчатках не слушались. Зубы стучали не столько от холода, сколько от той нехорошей дрожи, которую он уже знал по другой жизни и другим полям.

Она всегда начиналась раньше страха.

Тело уже понимало, что сейчас случится, а голова ещё делала вид, будто всё можно исправить. Что может повезти. Что эта прекрасная, но чертовски ревнивая девица Фортуна ещё раз повернётся к нему лицом.

– Фитиль береги! – заорал справа сержант Колобов. – Береги, олух, не в бане!

У гренадера не было фитиля.

В руках он держал тяжёлое кремнёвое ружьё, уже дважды давшее осечку. Он вытер полку большим пальцем, обжёгся о металл и выругался так, что Колобов, услышь он, непременно отвесил бы затрещину за слова, которых в русском языке ещё не полагалось.

Но сержант не услышал.

Из метели пришёл первый шведский залп.

Воздух ударил сразу сотней злых щелчков.

Кто-то впереди вскрикнул, будто его окликнули. Человек в третьей шеренге сложился на колени, уткнулся лицом в спину стоявшего перед ним и медленно сполз.

Гренадер успел подхватить его за ворот, но рука сразу стала тяжёлой.

Под пальцами хлынуло горячее.

– Не держи! – Колобов наконец увидел. – Мёртвый. Равняйся!

Он отпустил.

Так было правильно.

Именно так поступил бы любой человек, который хотел остаться живым в строю. Мёртвого вынесут потом, если будет кому выносить.

Сейчас промежуток надо закрыть.

Плечо к плечу.

Приклад к сапогу.

Не дать соседям увидеть дыру и подумать, что через неё уже можно бежать.

Гренадер шагнул влево.

Его звали иначе – прежде.

Здесь имя произносили непривычно, обрезая и переделывая на свой лад, а он давно перестал поправлять. За несколько месяцев чужая одежда успела пропитаться его потом, чужое ружьё набило синяк на плече, чужие ругательства стали понятны раньше некоторых команд.

Он научился есть чёрный хлеб, не разглядывая, что по нему ползает.

Спать рядом с десятком храпящих мужиков.

Просыпаться за миг до того, как дежурный пнёт в сапог.

Только время своим не стало.

Он знал, какой сегодня день.

Знал название крепости.

Знал фамилию короля по ту сторону метели.

И знал, чем должна закончиться эта битва.

Знание не помогало.

Оно лежало внутри холодным камнем.

Русские должны были проиграть.

Не когда-нибудь к вечеру.

Не после долгого правильного сражения.

Сейчас.

Шведы ударят под прикрытием снегопада, прорвут растянутый русский вал, управление рассыплется, мост через Нарову захлебнётся людьми. Гвардия устоит дольше остальных, но армия перестанет быть армией.

Он помнил это из книжки с картами, которую когда-то листал лениво, потому что школьные войны казались давно закончившимися, скучными и потому совершенно безопасными.

На книжной странице стрелы были ровными.

В жизни первая шведская шеренга неожиданно вышла из снега в тридцати шагах.

Лица под треуголками казались серыми. Рты раскрывались в крике, которого почти не было слышно. Синие кафтаны двигались плотной стеной.

Передние не стреляли.

Шли с примкнутыми багинетами, доверяя метели, скорости и тому, что русские сломаются раньше удара.

– Пли! – надорвался кто-то из офицеров.

Преображенская линия вспыхнула неровно.

Часть ружей промолчала.

Гренадер нажал на спуск и на этот раз получил в лицо пороховым дымом. Приклад лягнул плечо. В синей стене человек откинулся, другой переступил через него, и расстояние продолжило сокращаться.

Перезарядить уже не успевали.

Гренадер развернул ружьё, выставил клинок.

Слева молодой Федька-барабанщик, неизвестно зачем оказавшийся в первой линии, держал короткую шпагу обеими руками.

Губы у мальчишки посинели.

– Назад его! – крикнул гренадер.

– Куда назад? – рявкнул Колобов. – Там тоже швед!

Сержант оказался прав.

За валом, ближе к лагерю, уже стреляли.

Оттуда катился гул, совсем не похожий на управляемый бой. Кричали возницы. Ржали лошади. Над бруствером мелькнул человек без шапки, за ним другой.

Оба бежали не к позиции, а от неё.

И этот бег передавался быстрее любого приказа.

Шведы ударили.

Первый клинок скользнул по стволу.

Гренадер шагнул в сторону, толкнул древко вверх и всадил штык под рёбра противнику.

Тот оказался удивительно молодым.

Светлые ресницы.

Красная от холода кожа.

Он выдохнул гренадеру в лицо – кисло, хлебом и страхом, – вцепился в ремень и потянул за собой.

Выдернуть штык не удалось.

Гренадер бросил ружьё, выхватил тесак и едва успел встретить следующего. Удар пришёлся в гарду, кисть онемела. Он боднул шведа лбом – не по правилам, не по здешней науке, – ударил сапогом в колено и услышал хруст.

Рядом Колобов работал ружьём как ломом, хрипел и ругался уже без всякой заботы о языке.

Линия держалась три минуты.

Может быть, пять.

Потом справа кто-то закричал, что генералы сдались.

Слева крикнули, что мост рухнул.

Ни то ни другое пока не могло быть известно, но правде и не требовалось быть правдой.

Достаточно было, что люди услышали.

Задняя шеренга подалась.

Один человек пятился, продолжая держать ружьё перед собой.

Второй развернулся.

Третий увидел спину второго и решил, что приказ на отход уже был.

Через несколько ударов сердца строй превратился в толпу, а толпа в тесном проходе между валом и обозными телегами двинулась туда, где казалось свободнее.

– Стоять! – поручик Аничков выскочил перед бегущими с обнажённой шпагой. – Преображенцы, стой!

Его сбили с ног собственные солдаты.

Гренадер схватил Федьку за ворот, дёрнул к перевёрнутой телеге.

Над головой прошла пуля.

Щепа ударила в щёку.

Колобов отступал рядом, лицом к противнику, пока чьё-то ружьё не ткнулось ему между лопаток.

– Стой, мать твою! – сержант обернулся и ударил бегущего поперёк лица. – Назад, сказал!

Его голос исчез в общем рёве.

Вот оно, подумал гренадер.

Не торжественная дата.

Не аккуратная стрелка на карте.

Поражение оказалось сотней отдельных людей, каждый из которых делал совершенно понятную вещь: отступал от клинка, искал командира, тащил раненого, спасал лошадь, оглядывался на соседа.

Никто не собирался губить армию.

Армия погибала сама, потому что каждый видел перед собой только собственные два шага.

Он тоже видел два шага.

До телеги.

От телеги – к канаве.

Потом к мосту, если мост ещё цел.

Можно уйти вместе со всеми.

Выжить.

Раствориться в отступлении.

История всё равно продолжится.

Пётр всё равно построит новую армию. Возьмёт реванш. Прорубит окно. Возведёт город на болоте.

Одним безымянным гренадером больше или меньше – учебник не заметит.

Федька вцепился в его рукав.

– Дядь, куда?

Ему было лет четырнадцать. Может, пятнадцать. Барабан болтался за спиной, одна палочка потерялась. На подбородке белела чужая кровь.

Гренадер посмотрел на мальчишку и понял, что учебник здесь ни при чём.

– К своим, – сказал он.

– А где свои?

Хороший вопрос.

За телегой лежал Аничков.

Поручик пытался подняться, но правая нога не держала. Колобов с тремя солдатами отбивался у пролома. Ещё десятка два преображенцев жались к внутренней стороне вала, стреляли кто куда и не видели офицера.

Чуть дальше артиллеристы разворачивали единственную уцелевшую пушку, но передок застрял между бочками.

Лошади ушли.

Свои были здесь.

Гренадер сунул Федьке тесак.

– Иван Козьмича тащи к пушке.

– Я один не…

– Не один. Вон того бери. Эй!

Он поймал за ремень бегущего солдата, развернул к себе.

– Его благородие видишь? Подняли оба. Живо!

В голосе не было ничего необычного.

Так ему показалось.

Просто он крикнул человеку в самое ухо и показал задачу, которую тот мог выполнить.

Солдат моргнул, увидел лежащего Аничкова и ухватил его под плечи.

Федька взялся за ноги.

Одного остановили.

Гренадер шагнул навстречу следующему.

– К пушке! Ядра таскать!

– Там шведы наступают!

– Ну так, мать твою, значит, ещё быстрее побежал!

Он толкнул человека в нужную сторону, поймал ещё двоих.

Одного пришлось ударить.

Другой подчинился сразу, с облегчением: ему наконец сказали не стоять, не побеждать, не умирать за царя, а взять конкретный ящик и донести до конкретной пушки.

Колобов увидел, что вокруг орудия собираются люди, и отступил туда.

На левом рукаве сержанта темнела кровь.

– Ты чего удумал?

– Картечью их.

– Зарядить некому.

– Найдём.

Артиллерийский поручик Лебедев нашёлся под колесом передка.

Оглушённый, с рассечённым лбом, он всё же сумел встать, когда ему плеснули в лицо водой. Увидел пушку, людей, приближающиеся синие фигуры – и сразу начал командовать.

Теперь уже было неважно, кому первому пришла мысль развернуть орудие.

У поручика имелись знания и чин.

У Колобова – глотка.

У солдат – руки.

Возникло то, чего минуту назад не существовало.

Маленький порядок посреди огромного беспорядка.

Пушку развернули вдоль прохода.

– Картуз! – Лебедев сплюнул кровь. – Банник! Живо, сукины дети!

Гренадер помог подать ядро, тут же понял ошибку и выругался.

Нужна картечь.

Артиллерист оттолкнул его плечом, нашёл нужный заряд. Люди вокруг стреляли через телегу, покупая расчёту секунды.

Шведы показались в проходе.

Лебедев поднёс пальник.

Ничего.

Затравка намокла.

Поручик наклонился, прикрывая полку шляпой.

Колобов кричал солдатам держаться.

Аничков, лежащий у колеса, перехватил ружьё и выстрелил почти в упор.

Федька забился под телегу, но тесак не бросил.

Гренадер увидел, как шведский офицер поднял шпагу.

Оставалось шагов двадцать.

Он схватился за бронзовый обод колеса.

Металл был мокрый, ледяной.

Гренадер не знал, зачем это сделал.

Может, хотел толкнуть орудие сам.

Может, просто удержаться на ногах.

Внутри, под рёбрами, опять поднялась знакомая дрожь.

Только теперь она не остановилась в мышцах.

Боль прошла от живота к груди, потом в плечо и ладонь.

Гренадер решил, что его ранили.

Посмотрел вниз.

Кафтан цел.

Крови нет.

Боль усилилась.

Она напоминала судорогу, только сводило не мышцу.

Будто внутри тела вдруг обнаружились тугие струны, которых прежде не было, и кто-то разом натянул их до предела.

Воздух вокруг загустел.

Снежинки перед лицом замедлились.

Зависли.

А потом начали огибать его ладонь.

– Убери руку! – Лебедев снова поднёс пальник.

Гренадер хотел убрать.

Не смог.

Откуда-то снизу, из промёрзшей земли, поднималось тепло.

Не жар.

Давление.

Тяжёлое и безразличное, как вода на глубине.

Оно входило через сапоги, било в колени, заполняло грудь.

Страх.

Крики.

Грохот.

Бегущие люди.

Всё вдруг оказалось связано невидимыми толчками.

Каждый удар сердца отдавался в грунте.

Он услышал их.

Сотни сердец.

Своё – быстрое, сбитое.

Федькино – тонкое.

Колобова – тяжёлое, с каким-то провалом.

И сердца людей в синем.

Такие же быстрые.

Такие же живые.

Это было невозможно.

Но на невозможность не оставалось времени.

– Стоять! – крикнул гренадер.

Не шведам.

Не тем, кто уже собрался у пушки.

Он крикнул всей толпе, катившейся к мосту.

Стойте.

Потому что дальше некуда.

Стойте.

Потому что рядом ваши.

Стойте хотя бы на один вдох.

Земля ответила.

Удар был слабым.

Позже люди рассказывали о великом землетрясении, разверзшейся тверди и стене огня.

Но никто из них не стоял рядом.

Рядом просто дёрнулся лафет.

Из-под колёс выдавило грязь.

По проходу пробежала волна, будто под мёрзлым грунтом резко протащили огромное бревно.

Передняя шведская шеренга сбилась с шага.

Один человек упал.

На него налетел второй.

Офицер обернулся, пытаясь восстановить строй.

Лебедев прикоснулся пальником к затравке.

На этот раз вспыхнуло так, словно порох до того держали в сухой печи.

Пушка прыгнула назад.

Колесо вырвалось из рук гренадера, обод содрал кожу с ладони.

Грохот прижал всех к земле.

Картечь прошла по тесному проходу сплошным железным веником.

Но вместе с ней из ствола вырвалось что-то ещё.

Бело-жёлтое.

Слишком яркое для обычного выстрела.

Снег на несколько саженей превратился в пар.

Ближних шведов сбило ударом.

Дальние исчезли в дыму.

Гренадер упал на одно колено.

Из носа на снег потекла кровь.

– Ещё! – прохрипел он.

Лебедев смотрел на ствол.

– Разорвёт.

– Тогда один раз. Ещё.

Поручик перевёл взгляд на проход, где из дыма уже появлялись новые фигуры.

Решение принял сам.

– Заряжай!

Теперь двигались все.

Не потому, что перестали бояться.

Просто вокруг пушки снова существовал порядок.

Ящик открыли.

Банник прошёл ствол.

Картуз.

Пыж.

Картечь.

Колобов собрал стрелков по сторонам.

Аничков командовал лёжа.

Федька выбрался из-под телеги и нашёл свою потерянную палочку.

– Бей сбор! – велел ему поручик.

– Так один же!

– Одной бей!

Барабан застучал.

Неровно.

Но знакомо.

Из метели начали поворачивать головы.

Гренадер поднялся.

Мир качнулся.

Он вытер кровь рукавом и пошёл от телеги к телеге, останавливая людей тем же способом: хватал, показывал, давал задачу.

Второго чуда не происходило.

Земля больше не слушалась.

Воздух был обычным холодным воздухом.

Но люди видели работающую пушку.

Видели зелёные кафтаны гвардии, которые не бежали.

И задерживались.

Сначала десятки.

Потом сотни.

Офицеры тоже нашлись.

Кто-то принял левый участок.

Кто-то развернул батальон поперёк лагеря.

Кто-то велел рубить телеги и строить вторую преграду.

Русская батарея справа, услышав стрельбу, дала залп по шведскому флангу.

Там тоже вспыхнул необычно яркий огонь.

Слабее.

Дальше.

Но его увидели все.

Гренадер понял:

дело не в нём одном.

Что-то вошло в мир.

Или всегда было здесь – и только сейчас проснулось.

Он лишь первым сунул руку туда, куда человеку, возможно, вообще не следовало совать.

От этой мысли стало страшнее, чем от шведов.

Второй выстрел едва не убил расчёт.

Ствол раскалился.

Лафет треснул.

Лебедева бросило на землю.

Но проход снова очистился.

Аничков приказал откатить пушку и больше не стрелять.

Колобов собрал вокруг неё почти полный батальон, хотя люди были из разных рот и плохо слышали команды.

Шведский натиск не остановился.

Он только потерял несколько минут.

Иногда победа держалась именно на них.

Позднее историки напишут о стойкости гвардии, своевременных решениях русских офицеров, ошибках шведского командования и метели, изменившей ход боя.

Всё это будет правдой.

Пока у одной разбитой пушки собирали строй, Семёновский полк удержал свой участок.

На другом конце лагеря русская конница не ушла к мосту, а развернулась.

Не сдавшиеся офицеры связались друг с другом.

Несколько шведских батальонов, прорвавшихся внутрь укреплений, оказались отрезаны от поддержки.

Шведский удар, который должен был расколоть армию, завяз в русских укреплениях.

Битва продолжалась до темноты.

Гренадер стрелял из подобранного ружья.

Таскал ящики.

Дважды ходил в штыковую и почти не помнил второго раза.

Боль под рёбрами возвращалась при каждом сильном испуге.

Иногда от его ладоней шёл пар.

Один раз пуля, летевшая в лицо, словно споткнулась в воздухе и ударила в плечо уже без прежней силы, оставив огромный кровоподтёк.

Но повторить это по желанию он не мог.

И потому предпочитал считать случившееся удачей.

К вечеру шведы начали отходить.

Никто не поверил сразу.

Солдаты продолжали стрелять в метель, пока офицеры не запретили тратить порох.

Потом из темноты принесли знамя, захваченное у шведского батальона.

Люди закричали.

Но крик быстро стих.

Слишком многие лежали вокруг.

А живые слишком устали.

Колобов сел у погасшей пушки и позволил перевязать руку.

Аничкова унесли в лазарет.

Лебедев ходил кругами возле треснувшего лафета и повторял, что такого выстрела быть не могло.

Федька уснул, обняв барабан.

Гренадер сидел на перевёрнутом ящике и держал ладони над маленьким огнём.

Кожа на правой была содрана почти до мяса.

Под ногтями осталась бронзовая зелень.

Ничего не светилось.

Не дрожало.

Не доказывало случившегося.

Он попытался согреть пальцы так, как днём нагрелось орудие.

Огонь погас.

– Не балуй, – сказал Колобов.

Гренадер поднял голову.

Сержант смотрел на него без суеверного ужаса.

Скорее с тяжёлым раздражением человека, которому только что добавили работы.

– Я не…

– Не знаю, что ты там не. При офицере рот разевай, а мне скажи: ещё можешь?

– Не знаю.

– Плохо.

Колобов затянул узел на перевязи зубами.

– Когда человек знает, что может, от него польза. Когда знает, что не может, тоже польза. А от твоего «не знаю» одни хлопоты.

– Согласен.

– Ишь, согласен он.

Сержант помолчал.

– Ладно. Живой?

– Вроде.

– Тогда спи. Утром разберутся.

Разобрались не утром.

Пётр прибыл к армии на следующий день, загнав по дороге двух лошадей.

Вместе с ним приехали офицеры, писари, лекари и люди, которые уже знали, какой должна стать вчерашняя победа на бумаге.

Царь прошёл по укреплениям.

Осмотрел трофеи.

Обругал генералов.

Обнял раненого Аничкова.

Велел повесить одного интенданта, прежде чем выяснилось, что тот погиб ещё в начале боя.

К гренадеру пришли после полудня.

Его поставили у палатки без ружья, с перевязанной ладонью и засохшей кровью на кафтане.

Колобов стоял в пяти шагах – мрачный и выбритый кое-как.

Лебедев принёс кусок оплавленного металла от затравочного отверстия.

Федьку не пустили, хотя тот пытался пролезть между взрослыми.

Пётр оказался выше, чем гренадер представлял по портретам, и моложе, чем полагалось памятнику.

Он шёл быстро, не позволяя свите правильно разместиться вокруг.

Остановился близко.

Сначала посмотрел на перевязанную руку.

Потом на лицо.

Гренадер приготовился к вопросам о полке, происхождении, вере и о том, кто научил его колдовству.

На половину из них хороших ответов у него не было.

Царь показал на кусок орудия в руках Лебедева.

– Что ты сделал?

За спиной Петра молчали генералы.

Колобов шумно втянул носом воздух.

Ветер тянул от реки гарью и мокрым снегом.

Гренадер мог солгать.

Сказать о тайном знании.

О Божьем знамении.

О воинском искусстве далёкой страны.

После прожитых здесь месяцев он уже успел понять: уверенный ответ обычно ценится выше правдивого.

Но уверенного ответа не существовало.

– Не знаю, государь.

Пётр всмотрелся в него внимательнее.

Потом улыбнулся.

Не доброй улыбкой.

И не злой.

Такой, от которой у людей вокруг внезапно появлялось слишком много новой работы.

– Вот и узнаем.

Глава 1. «Последняя позиция»

Сахель, 24 сентября 2025 года

Мина легла за стеной, и жёлтая пыль вошла в комнату раньше звука.

Андрей увидел, как она выдавилась из щелей вокруг заколоченного окна, тонко обозначила лучи фонарей и зависла над полом. Потом ударило. Железная дверь дёрнулась в петлях, с потолка посыпалась штукатурка, радиостанция на столе подпрыгнула и упала набок.

Шум исчез сразу.

Не стал тише – исчез. В левом ухе остался высокий стеклянный звон, в правом сердце глухо отсчитывало удары. Рядовой Самойлов сидел у стены с наушником, прижатым к голове, и что-то кричал, широко открывая рот. Андрей видел мокрые зубы, блестящие в красном свете дежурной лампы, но не слышал ни слова.

Третья контузия научила его не доверять первым ощущениям.

Он провёл ладонью по затылку, проверил, нет ли крови, потом показал Самойлову два пальца.

Связист сначала уставился непонимающе, затем тоже поднял два.

– Сколько? – спросил Андрей и не услышал собственного голоса.

Самойлов ответил. По губам получилось «два».

Сознание было на месте. Зрение не двоилось. Тошнота привычная, не хуже. Значит, работать можно.

Он поднял рацию, вернул аккумулятор, который от удара отошёл в гнезде, и ткнул кнопку передачи.

– «Узел», я «Майами». Приём.

В наушнике за треском возникло далёкое бормотание. Слух возвращался кусками: сначала низкие звуки, потом шипение, а поверх всего тонкая нота, будто где-то рядом постоянно работал старый кинескоп.

– «Узел», я «Майами». Западный цел. Миномёт у них пристрелян по старому командному. Меняем точку. Приём.

Ответа не было.

Самойлов покрутил ручку, посмотрел на Андрея и покачал головой.

– Ретранслятор лёг. Южных слышу, «Узел» не слышу.

– Савчука вызывай. Потом север. По кругу, пока не ответят.

– Есть.

Андрей поднялся. Правая нога отозвалась нормально, левая – с привычным запозданием и тупой болью над коленом. Стена качнулась, но удержалась на месте, когда он упёрся ладонью. Восемь лет назад после близкого взрыва он пытался сразу бежать, упал на ровной земле и едва не угодил под чужую очередь. Повторять старые ошибки не стоило. Новых хватало. Тошнота накатывала к горлу, но в желудке ничего не было

Командный пункт размещался в бывшей конторе геологов – три комнаты из серого бетона, крыша из рифлёного железа, узкий коридор, два выхода. Когда российская группа заняла старый разведочный лагерь, инженеры усилили стены мешками с грунтом и поставили над крышей противоосколочную сетку. Местные называли это место «крепостью». Андрей с первого дня называл «гробом с двумя дверями» и запрещал держать внутри больше одной смены.

Сейчас запрет спас нескольких человек. В дальней комнате горела карта, на которой неделю рисовали маршруты снабжения. Осколок прошёл через кровлю, пробил стол и застрял в ящике с бумагами. Если бы там сидел весь штаб, западный сектор остался бы без начальства и всего развернутого узла связи.

Капитан Лосев лежал у порога, привалившись плечом к косяку. Санинструктор Нечаева разрезала на нём разгрузку и пыталась добраться до груди. Камуфляж ниже правой ключицы быстро темнел.

– Что? – Андрей присел рядом.

Ольга подняла глаза. На щеке у неё была чужая кровь, на переносице – белая полоска от очков, которые сорвало взрывом.

– Осколок. Вход спереди, выхода не вижу. Дыхание справа почти не проводится.

Она говорила громко и отчётливо, поняв по его лицу, что он оглох. Андрей положил ладонь Лосеву на плечо.

– Антон, слышишь?

Капитан приоткрыл глаза.

– В отпуск не отпускаешь… хоть так полежать дай.

– Разговаривает, – сказал Андрей. – Значит, пока не помер.

– Очень смешно, – ответила Нечаева. – Держи его.

Она обработала бок груди, нащупала место, отсчитала рёбра. Лосев понял раньше, чем увидел иглу, и выругался.

– Не дёргайся, – Андрей сильнее прижал плечо. – У тебя отпуск.

Игла вошла. Капитан выгнулся, зашипел сквозь зубы. Через секунду из катетера вырвался воздух. Дыхание стало чуть ровнее, но цвет лица Ольге не понравился.

– Нужен хирург. Сейчас.

– Сейчас у нас только ты.

– Я знаю, кто у нас сейчас. Потому и говорю: нужен хирург.

Андрей не ответил. За дверью снова ударил пулемёт – коротко, экономно, по три-четыре. Шеин на западной башне. Между очередями захлебнулась чужая автоматная стрельба. По крышам зашуршали осколки.

Лосев ухватил Андрея за рукав.

– Связь?

– Дальняя молчит. Сектора собираем по малой.

– Шестаков?

– Не отвечает.

– Тогда… – капитан попытался вдохнуть глубже, не смог и несколько секунд только смотрел. – Тогда ты.

– Сначала узнаем, кто живой.

– Андрей…

– Лежи. Я понял.

Он не любил, когда командование передавали таким образом – между иглой в груди и новой миной. Получалось похоже не на приказ, а на завещание. Но формальности существовали как для мирного времени так и в боевой обстановке. Если капитан не мог командовать, старшим на месте оставался он. Лейтенант Савчук держал южный сектор, но до него ещё требовалось достучаться.

Андрей поднял с пола свой автомат. Крышка ствольной коробки была в пыли, коллиматор цел. Он вытащил магазин, посмотрел на верхние патроны, вернул на место. В патроннике – тот, что дослал перед выходом из укрытия десять минут назад. Предохранитель. Ремень. Всё привычно. Пальцы сами проверили подсумки.

– "Синоптик"!

– Южный ответил!

Связист протянул ему гарнитуру.

– "Океан", я "Майами", живой?

Сначала пришёл хрип, потом голос лейтенанта:

– Вопреки вашему плану. У нас два «трёхсотых», один тяжёлый. Восточную стену простреливают с водокачки. Видим три пикапа, один с крупняком. Запад как, приём?

– "Сахара" тяжёлый. Командный разбит. "Бард" молчит. Кто с тобой из офицеров?

– Никого. Наблюдатели ушли к полосе до начала.

– Принимай роту.

Пауза была короткой, но Андрей её услышал.

– Вы старше по должности на базе, – сказал Савчук.

– Я старше по возрасту и вредности. Ты офицер.

– Товарищ старший мичман, не время.

– Вот именно. Ты держишь юг и рожаешь боевое распоряжение. Я собираю запад, север и резерв. Решения по месту мои. Возражения?

– Никак нет.

– Боезапас?

– Винтовочный две трети. Пулемётных лент четыре с половиной короба. Гранат мало. Вода есть. Один «Корнет», расчёт цел.

– «Корнет» по пикапу не трать, пока к стене не полезут. Водокачку можешь достать?

– Миномётом. Но расчёт на севере.

– Найду. Связь каждые пять минут. Если канал ляжет – две красных ракеты значит отход на внутренний двор. Одна красная – держитесь. Зелёная – к полосе не ходить, там чужие. Повтори.

Савчук повторил. Голос у него был спокойный. Хороший лейтенант, подумал Андрей. Всего двадцать семь, приехал в Африку с выражением человека, которому наконец доверили настоящую войну. За два месяца выражение исчезло, а курсантский лейтенант в нём ещё остался.

– И ещё, "Океан". Не жди моего разрешения, если стена пойдёт. Людей главное сохрани.

– А БЗ?

– Задача без людей не выполняется.

– Принял.

Андрей вернул гарнитуру Самойлову.

– Север теперь. Хамидова или любого. Потом резерв. Нечаева, Лосева можно нести?

– Можно всё. Вопрос, донесём ли.

– Донесём.

Он выглянул в коридор. На выходе лежал сержант из роты охраны и сопровождения грузв, прижав руку к животу. За ним двое бойцов пытались открыть перекошенную железную дверь. По наружной стене щёлкнули пули. Прямой выход во двор простреливался.

– Не ломай, – сказал Андрей. – Через складскую.

– Там перегородка.

– Фанера там, а не перегородка. Ломом выбить.

Один из бойцов побежал. Андрей наклонился к раненому. Тот был в сознании, но под ладонью быстро росло тёмное пятно.

– Имя?

– Костин… Денис.

– Денис, руку не убирай. Сейчас тебя Ольга посмотрит.

– Я сам дойду.

– Конечно. Мы все тут сами. Пока лежи.

Он позвал Нечаеву и полез в соседнюю комнату. Лом нашли под шкафом. Фанерная обшивка скрывала старый дверной проём, заложенный лёгким саманным кирпичом. Два удара сделали дыру, третий выбил целый кусок. За стеной оказался узкий склад с пустыми канистрами. Из него можно было выйти за северный угол, вне прямого огня.

– Носилки сюда. Лосева первым, потом Костина. Самойлов, рацию не бросай. Командный переносим в мастерскую номер два.

– Там ремонтники.

– Уже нет. Их утром на полосу отправили.

– Откуда вы всё помните?

– Потому что бумажки подписывал. Пошёл.

Люди задвигались. Ни один не спросил, имеет ли старший мичман право переносить командный пункт. Вокруг были понятные действия: снять дверь с петель под носилки, протащить раненого, забрать батареи, не забыть шифрованный блок и ключи, если ЗАС сейчас тоже упадёт Андрей вырвет кому-то ноги. Паника любит пустое время. Если руки заняты полезным, голове приходится подождать.

Андрей вышел последним.

Во дворе стоял дым. Солнце поднялось, но превратилось в белое пятно над песчаной завесой. Укрепрайон и по совместительству оперативный полевой штаб занимал прямоугольник бывшего геологического лагеря: внешняя стена, четыре сторожевые башни, длинный жилой барак, столовая, мастерские, топливная площадка и старая грунтовая полоса за восточными воротами. Вчера всё выглядело убого и временно. Сегодня каждая канава, бетонная тумба и тень от контейнера имела цену.

На западной стене стрелял Шеин. Его пулемёт замолчал, и почти сразу снаружи донёсся рёв мотора.

– Пикап! – крикнули сверху.

Андрей прижался к стене мастерской. Между мешками мелькнула чёрная машина с приваренным щитом. Она шла вдоль периметра, стрелок за крупнокалиберным пулемётом бил по башне, не жалея патронов. Трассеры резали дым красными линиями. Бетон крошился.

– Шеин, вниз! – заорал Андрей.

Пулемётчик не слышал. Или не мог бросить оружие. Он развернул ствол, дал длинную очередь по машине. Пули подняли фонтанчики вокруг колёс, одна разбила фару. Ответная очередь срезала край мешков. Шеин исчез.

Андрей уже бежал к лестнице.

Старая нога напомнила о себе на третьем шаге. Он проигнорировал. Под башней лежал гранатомётчик, оглушённый и без каски. Андрей схватил одноразовую трубу, проверил маркировку, выдернул чеку. По крупнокалиберному пикапу хотелось ударить сразу, но машина снова скрылась за облаком пыли.

Он поднялся на две ступени, не выше. Через пролом видел кусок внешней дороги и угол щита. Подождал. Мотор приближался. Стрелок бил поверх стены, рассчитывая удержать головы внизу.

Пикап вышел на открытое место.

Андрей поймал его в прицел, повёл на полкорпуса и нажал.

Струя обожгла воздух за спиной. Граната ударила ниже щита. Машина не взорвалась красивым огненным шаром – просто дёрнулась, её повело в сторону, переднее колесо вырвало. Пикап ударился в камень и лёг на бок. Пулемётчик вылетел наружу, прокатился по земле.

В ответ по башне пришёл рой пуль. Андрей скатился вниз, ударился правым плечом о стойку и несколько мгновений сидел на земле, ожидая, пока рука снова начнёт двигаться.

– Товарищ старший мичман!

Сверху показалось лицо Шеина. По лбу у пулемётчика текла кровь, но глаза смотрели осмысленно.

– Живой?

– Да.

– Тогда какого хрена не спустился?

– Пулемёт же.

– Пулемёт новый выдадут. Голову – вряд ли. Меняй позицию после каждой ленты. И короткими, Витя. У нас грузовика с патронами за стеной нет.

– Есть.

Андрей поднял пустую трубу, хотел отбросить, но передумал и поставил у стены – после боя всё равно считать имущество. Плечо ныло, пальцы слушались. Перелома не было.

Во внутреннем дворе Хамидов собирал людей с северного сектора. Старший сержант шёл пригнувшись, хотя пули сюда почти не долетали, и тащил за бронежилет совсем молодого бойца.

– Руслан!

Хамидов обернулся.

– Север просел. Они каналом подошли, под стеной уже. Птиц штук шесть было, два мы сняли, остальные по генератору отработали. Башня цела, но сверху не посидишь.

– Людей?

– Семнадцать ходячих. Малыгин ранен в руку. Двое тяжёлых остались в укрытии, вытаскиваем. Один «двухсотый».

– Кто?

– Зуев.

Андрей на секунду увидел толстого рыжего матроса, который три дня назад ругался с поваром из-за недожаренной картошки. Зуев умел починить любую помпу, но не умел вовремя замолчать. Теперь его имя стало строкой, которую надо удержать в голове до вечера, чтобы никто не исчез под безличным числом.

– Где миномёт?

– Расчёт цел, сама труба тоже. Боекомплекта двадцать четыре.

– На юге водокачка, с неё крупняк работает. Дай четыре мины, не больше. Потом накрой канал перед северной стеной. Осколочные через одну с дымом. Ищи их миномёт по звуку.