Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 39 страниц)

Глава 21. «Ночная тревога»

Северная база, ночь с 29 на 30 октября 1890 года

Рыжов стоял на пороге лазарета с чехлом от телефонного аппарата в руках и никак не мог решить, какой колокол слышит сейчас первым. Андрей повторил вопрос о том, что матрос видел сам. Ответ оказался полезнее догадки.

– Водослив открылся, вода ушла к больничному мостку. Со знака огонь дали два раза, вместо одного. Провод к пристани молчит. Время – десять минут после вечернего обхода. Я был у мостка, знак видел издали.

– Доложили Оболенскому?

– К нему побежал другой. Мне велено сюда, предупредить доктора.

В последнем была нужная дисциплина. Рыжов не спрашивал человека без местного чина, можно ли ему перейти на другой пост. Бельская уже собирала больных. Чесноков мог передвигаться на костылях только несколько шагов. Дробышев не удержал бы носилки больной рукой. Санитарка Авдотья Ниловна потребовала от Андрея не помогать пока не выяснят, как работает сердце, и сама назвала две свободные пары рук у кухни.

Огни на наружном знаке погасли разом. Между ударами колоколов возникла короткая пауза, в которую попал треск оторванного телефонного провода. Климов не смог связаться с пристанью, но линия к штабу ещё работала через запасной провод. Он передал: «Угроза – неизвестное вмешательство. Вид – связь и водослив. Место – два поста. Время – сейчас». На другом конце ответили голосом Сомова и приказали сохранять рабочий конец как последний.

Черкасский вышел в коридор без пальто, с документами в тонкой сумке. Он не пытался выяснить, кто виноват в отсутствии резервной линии. Увидев носилки, предложил двум сотрудникам своей охраны помочь Бельской. Она отдала каждому конкретную работу: один держит лестницу, другой остаётся у Чеснокова. Сам сановник спросил у Сомова по уцелевшей линии, достаточно ли двух сигналов для перемещения гражданских. Капитан ответил, что гражданских вести по сухому маршруту, не к лодкам; воду проверит пост у холма.

На листе вечернего распоряжения у больничного двора были указаны имена двух рабочих с тележкой. Один уже пришёл. Второго дома не оказалось: ушёл за младшей сестрой, которую увела соседка при колоколе. Первый, плотник Данила Гришин, немедленно предложил впрячь лошадь, но животное испугалось второго удара и сорвало узду. Авдотья остановила Гришина: они договаривались, что тележку тянут двое людей, путь рассчитан на это. Рыжов вызвался вторым после доклада. Андрей не заменил их собой. Он сверил с Бельской, сможет ли Чесноков вынести холод без промежуточной остановки; получил чёткое «нет». Значит, по дороге нужна тёплая комната в сторожке, и люди у ворот должны знать заранее.

Он передал вывод Сомову через сохранившийся аппарат, указал, что это предложение врача и где пройдёт остановка. Капитан назначил дежурного в сторожку. Раньше Андрей уже побежал бы туда сам с фонарём, чтобы успеть первым. После Нестерова даже спешка стала точнее, когда он умел назвать, какую часть делает другой человек.

Оболенский прислал двоих вооружённых матросов к больничным воротам. Один сообщил о воде на мостике; другой – о разбитом стекле сигнальной вышки. Огонь могли погасить штормом, стекло – ветром. Но затвор водослива не открывался сам: требовалось сорвать две пломбы и повернуть тугое колесо. Три совпадения в одну минуту не превращали невидимых людей в доказанных диверсантов, зато требовали действий как при нападении.

У пристани появилась шхуна без огней. Ветер держал её кормой к молу, и с берега казалось, что на палубе лежит кто-то в тёмном пальто. Когда досмотрели через трубу с нижнего поста, выяснили: пальто надето на бочку. Два гребца у берега попытались уйти в камыши, пока караул смотрел на ложного раненого. Ростовцев велел не стрелять по шхуне из пушек возле рыбачьих судов. Сомов подтвердил запрет и поставил шлюпку на перехват возможных людей.

Андрей слушал два отчёта из разных концов базы и видел карту только на обратной стороне медицинского листа. Враг не пытался взять крепость одним ударом. Он требовал, чтобы защитники делали всё сразу и потеряли способность различать важное. Водослив отвлекал к мосту, шхуна – на пристань, тёмная вышка – к знаку, телефон – от штаба. Нижняя установка пока не дала нового выброса. Именно это отсутствие могло быть целью: открыть нужную дверь, когда люди заняты спасением тех, кому на самом деле пока ничего не угрожает.

Он передал предположение по линии, оговорив, что совпадение не доказывает цель. Гребнев немедленно оставил караул у верхнего зала без сокращения: даже если это обычная авария, отсутствие людей у главной двери недопустимо. Вместо помощи пристани туда пошла запасная пара от кухни. Повара возмущались, что их забирают при кипящем котле; один квартирмейстер пообещал вернуться после передачи обязанности другому. Командир не мог получить лишнюю пару рук из воздуха – всякое подкрепление ослабляло что-то конкретное.

В доме за больничным двором действительно оказался ребёнок с повреждённой рукой. Девочка по имени Лиза прищемила пальцы ставней, когда мать пыталась закрыть окно от ветра. Она плакала и сердито утверждала, что это не перелом. Мартынов осмотрел пальцы, наложил шину и вернулся к лазарету со всей семьёй. Позже кто-то назовёт это «ложной медицинской тревогой», но Лиза не была частью чьего-то плана. Вражеский расчёт мог лишь рассчитывать, что настоящие мелкие беды появятся сами, стоит порвать провод и открыть водослив.

У больничного мостка Рыжов и Гришин тянули тележку с больными по очереди. Андрей помогал у входа считать, кто вышел. Чесноков, дрожа под шинелью, назвал фамилию Нестерова и умолк: в списке носильщиков того уже не было. Авдотья положила больному на плечо дополнительный плед и спросила о шаге до сторожки. Он сказал, что дойдёт, если ему не будут обещать горячего чая раньше настоящей печки. Там чай приготовил ночной сторож, не знавший ничего о северной тайне.

С берега принесли трёх коротких раненых: один матрос поскользнулся у водослива, у другого порез стеклом, третий был сигнальщик с рассечённым плечом. На плече Лунёва, когда его наконец ввели, лежала полоска крови от осколка или ножа – Бельская не стала решать по виду ткани. Сам лейтенант утверждал, что увидел человека на вышке, поднялся к нему и получил удар, пытаясь удержать лестницу. Другой свидетель говорил, что до драки Лунёв сам погасил второй огонь. У каждого была своя точка наблюдения, и ни одна не снимала вопроса.

– Я успел дать два световых, – сказал Лунёв Сомову. – Мне велели один. Я увидел, что на водосливе нет огня вообще.

– Кто велел один?

– Дежурный по знаку. Я подал на него запись неделю назад. Она исчезла.

После слова «исчезла» он сам замолчал: слишком удобно повторялось вчерашнее объяснение. Сомов не объявил его героем и не заставил с разбитым плечом отвечать дальше. Приказал Бельской лечить, охране – держать лейтенанта под наблюдением, Ростовцеву – искать дежурного. Сохранить показания человека, который мог быть и нападавшим, и раненым защитником, было обязанностью дознания, а не знаком доверия.

Климов с телеграфной станции прислал последнее связное сообщение на шершавой бумаге: внешний провод оборван не у скалы, а внутри ящика на её стороне. Никакой шторм не умеет отвинтить запертую крышку и уложить винты по порядку на доску. Оболенский направил к будке двух матросов, но им пришлось обходить затопленный склон. Климов по линии успел сообщить вторую подробность: в коробке был ещё один провод, не указанный на схеме. Затем его голос пропал посреди числа.

На минуту все в коридоре стали говорить громче, хотя никто ничего нового не знал. Сомов с уцелевшей линии приказал не ходить к станции одной парой: при засаде две цели лишь облегчают дело нападавшим. Оболенский повёл отделение сам, оставив младшего офицера отвечать за знак. Ростовцев пытался восстановить связь через глухую коробку; Климов заранее подписал клеммы, и часть проводов можно было переключать снаружи, но один конец уже уходил под воду.

Когда дежурный принес Андрею списки эвакуированных, выяснилось, что у сторожки нет матери Лизы. Она вернулась за младшим сыном, которого оставила у соседки; фельдшер считал, что соседка уже на дороге. Андрей спросил адрес и выяснил, что это два разных дома по разным сторонам больничного двора. Назначенный для гражданских боцманмат Гурьев получил исправление напрямую от Авдотьи, а Сомов утвердил отправку вооружённого проводника. Сам Андрей не бежал через двор: он удержал список так, чтобы отсутствующие люди перестали быть цифрой, и пересчитал детей по именам. Через десять минут мать явилась с обоими.

Два матроса на лестнице оглянулись на вспышку у станции. Она была короткой, без дыма, как раскалённая проволока, которую бросили в дождь. Оболенский разделил своих у сухого выступа. В будке нашли Климова на полу, между столом и дверью. Он пытался дотянуться до нижней крышки, где держал вторую ленту. Нападавший ударил его ножом под ребро; когда лекарь Ларионов добрался до станции, спасти телеграфиста уже не удалось. На стене осталась карандашная запись: два времени, отличавшиеся на минуту. Климов до конца не захотел оставить приборы в споре о точности без свидетеля.

При нём не нашли ни оружия, ни секретных бумаг. Исчезла только маленькая катушка из второй коробки, которую он успел назвать по линии. Оболенский велел никому не касаться крышки до осмотра; марку катушки можно установить по пыли и разъёмам. Отделение пошло по мокрому следу ботинка к каменному водостоку. След кончился там, где начиналась обычная береговая дорога, проходившая за ночной склад. Кто-то хорошо знал, что вода сотрёт остальное.

Гребнев сообщил о смерти Климова не как о дополнительной строке «потери». У телеграфиста была младшая сестра в Архангельске, уже спрашивавшая у него заработок на зиму. Адрес значился в его личном деле; повар знал, что Климов всегда откладывал ей часть платы. Сомов взял на себя сообщение семье, а вторым пунктом приказал восстановить станцию: людям, ожидавшим вести за морем, теперь нужен был провод ещё сильнее. Два дела нельзя было заменить друг другом.

Ларионов пришёл в лазарет с мокрым рукавом. Бельская увидела его лицо и не стала спрашивать, закончил ли он на станции. Она отдала ему раненого часового и попросила Мартынова вынести ещё воды. Андрей сказал, что знает, чьего голоса не услышал по телефону, и не потребовал подробностей. На стуле у окна сушились шершавые ленты Климова, принесённые как документы. Отсюда его работа уже отделялась от человека быстрее, чем следовало.

Оружейник Савельев появился с приказом Сомова выдать Андрею местную винтовку на период прямой обороны лазарета. Отстранение от работы в комплексе не делало его беспомощным гражданским, но выдача была оформлена отдельно: находиться у внутренней двери больничного двора, не уходить на поиск диверсантов, при возобновлении перебоев сердца сообщить Бельской и сдать оружие. Пломбу на современном автомате никто не снимал. Савельев пересчитал тридцать местных патронов в присутствии Андрея и Рыжова; последнего оставили рядом под командованием назначенного начальника поста.

Бельская недовольно смотрела, как Андрей проверяет затвор. Он сказал, что врач вправе снять его по состоянию здоровья. Она ответила, что врач не отменяет нападение в одном здании с пациентами, но обязательно остановит человека, который выпустит из рук винтовку из-за аритмии. Договорились об одном сигнале: если он поднимает свободную руку и говорит «смена», Рыжов принимает винтовку, не требуя объяснений. Военные договорённости редко выглядели столь коротко и разумно.

Вскоре из больничного двора донёсся голос Гришина. Он просил открыть калитку человеку с корзиной хлеба, будто тот запоздал с кухней. По вечерней ведомости никаких хлебных доставок не ожидали. Начальник поста потребовал назвать фамилию и принадлежность. Ответ был произнесён уверенно, но фамилии не оказалось среди поваров; человек, стоявший за воротами, сразу сменил тему на раненых детей. Именно эта смена убедила Андрея сильнее чужого голоса.

– Держите калитку закрытой, – передал он начальнику поста. – Корзину пусть оставит снаружи и отойдёт.

Начальник сам отдал приказ. Незнакомец выполнил половину: поставил корзину и шагнул назад, потом бросился в сторону водоотводной канавы. Один из матросов хотел преследовать. Караульный остановил: у него двое больных в здании и неизвестно, что лежит в корзине. Савельев вызвал сапёра, который открыл её длинным крючком за укрытием. Внутри был хлеб, вполне съедобный, и тонкая медная проволока, спрятанная под полотном. Её второй конец уходил к калитке. Кто-то хотел заставить охрану открыть проход и замкнуть малый контакт. Хлеб был настоящим. Это делало ложь удобнее.

Пока осматривали корзину, у внутренней двери появился человек в промасленном плаще. Он вошёл не со двора, а из помещения, где хранили уголь, и держал в руке узкий предмет, больше похожий на кусачки, чем на нож. Рыжов первым заметил, что тот смотрит не на больных, а на провод вдоль стены. Потребовал остановиться. Незнакомец ответил: «Свой», и сделал ещё шаг. У дверей стояла Авдотья с ведром. Одна пуля сквозь плащ могла достаться ей или проходившему ребёнку. Андрей приказал себе не стрелять из-за одного неверного слова.

Начальник поста снова окликнул человека. Тот поднял кусачки, будто показывал инструмент, затем резко перерезал провод. Больничная лампа погасла. Из коридора за ним донёсся металлический щелчок – там открывали запертую дверь для санитаров. В темноте Андрей увидел один мокрый прямоугольник окна и силуэт, уходящий к месту, где только что стояли люди с носилками.

– Авдотья, вниз! – крикнул он.

Санитарка опустилась на колени, как учили утром во время учения, потянула ребёнка за рукав и отползла за каменную тумбу. Тот, кто резал провод, перестал быть силуэтом в мокром стекле: он повернул металлический крючок в сторону второй линии, шедшей к комнате с больными. Андрей увидел свободную стену за его спиной и выстрелил один раз из местной винтовки, целясь в плечо над поднятой рукой. Отдача ударила по старой травме. Пуля задела край дверной рамы; щепки попали человеку в лицо, он вскрикнул, бросил кусачки и рухнул на пол.

Он не был убит. Рыжов с начальником поста связали его, удостоверившись, что в другом рукаве нет предмета, а Бельская тут же приказала осмотреть рану. Врач спасала даже человека, угрожавшего её больным. Андрей стоял у окна и никак не мог заставить пальцы разжать ложу. Когда начал считать дыхание, заметил, что держит винтовку направленной в пол, как должен. Значит, какая-то часть его тела всё ещё выполняла привычную работу, несмотря на шум в груди.

Начальник поста записал один выстрел, место попадания и состояние задержанного. Савельев, явившийся после тревоги, забрал гильзу в конверт и исправил остаток местных патронов: двадцать девять. Ни автомат, ни пистолет, ни гранаты Андрея не вскрывали. У него не было права называться победителем схватки: если бы Авдотья не опустилась сразу, он не смог бы безопасно стрелять; если бы Рыжов не удержал человека после выстрела, тот мог бы вскочить.

Задержанный назвался Павлом Васюгиным, подённым работником портовой кухни. Гришин узнал его лицо: неделей ранее Васюгин помогал грузить пустую тару и за неё получил законную плату. На вопрос, почему он шёл к больничному проводу, тот сперва молчал, затем спросил, жив ли человек на пристани, который должен был «просто отвлечь караул». Когда ему ответили, что о таком пока ничего не знают, он перестал отвечать. Сомов велел брать показания при свидетелях после врачебного осмотра, не заполнять паузы собственной догадкой.

Человек с корзиной исчез. Дозор за пределы защищённого двора никто не послал: капкан мог рассчитывать именно на снятие постов от больных. На пристани шлюпка вернулась с двумя мокрыми гребцами в наручниках и без раненого на шхуне – пальто на бочке проделало своё дело только первые минуты. Гребцы отрицали знакомство с Васюгиным. Один утверждал, что получал деньги за переправу чужого товара и верил, что груз предназначен рыбаку; другой не объяснял, откуда взялась запасная лодка без регистрационного клейма. Их ответы различались так сильно, что на единый сценарий они пока не походили.

* * *

Нижний пост у комплекса докладывал каждые пятнадцать минут, даже когда не видел ничего нового. Наконец пришло первое изменение: вода в старом сливе пошла назад. Оболенский, вернувшийся от телеграфной станции, велел перекрыть главный путь к верхнему залу, не трогая скрытую петлю. Если кто-то хочет вызвать новый выброс, он ждёт именно необдуманного отключения. Ковалёв подтвердил: остаточная система реагировала на смену нагрузки, а в насосной теперь был искусственно нарушен сток. Нужно дать воде уйти через внешний желоб, не открывая внутренних вентилей.

Черкасский по телефону спросил, кто может отвечать за желоб. Сомов назначил инженера Ковалёва с двухчленной охраной и одним рабочим, знакомым с старой планировкой; этому рабочему не придётся импровизировать перед неизвестным аппаратом. Малинин вызвался, но Гребнев оставил его у механической схемы в штабе: после аварии нужен ещё один человек, который точно знает, какие детали здесь не заводские. Решение было неприятным для мастерового. Он принял его после того, как капитан показал сменного мастера на его место в желобе.

Дозор за водосливом захватил мужчину, пытавшегося повернуть большой затвор в обратную сторону. Тот назвался Пётром Ивановичем и велел звать «главного учёного». Имя казалось настолько удобным, что Сомов не поручил ему больше доверия, чем любому другому: тот мог использовать чужое имя, зная, что Чесноков слышал его по трубе. Задержанный говорил с петербургским выговором и носил дорогие перчатки поверх дешёвых рабочих рукавиц. Из этого следовало только, что он приготовился к воде и холоду.

У него нашли две разные расписки. По одной требовали подать сведения о состоянии установки, по другой обещали заплатить за невредимый компенсационный стержень. Подписи принадлежали разным людям и были поставлены с интервалом в две недели. Отсюда было рано выводить, что наниматели действовали совместно. Один человек мог попытаться получить обе платы. Подлинность самих расписок ещё надо проверять. Черкасский велел не читать их вслух перед остальными пленными; каждый должен объяснить свои поручения, не подбирая рассказ под чужую бумагу.

Андрей услышал об этом от Ростовцева и подумал о Чеснокове. Если человек у затвора и есть тот самый Пётр Иванович, беглые пленники получали шанс на правду. Если нет – чей-то голос по трубе использовали, как вечером фамилию кухонного работника. Объяснение сети через одного узника опять выглядело заманчиво. Но никто пока не нашёл ни Зотова, ни Поспелова. Последняя ночь отняла Климова, хотя цель нападавших могла касаться совсем другого; новые имена не отменяли старых.

Ковалёв справился с внешним желобом при помощи рычага и досок из заранее подготовленного запаса. Вода ушла от больничного мостка, но подошла к другой стороне рыбачьего склада. Сомов перенаправил людей предупредить там сторожа и запретил спускать тяжёлые ящики на пол до полного отлива. Каждая спасённая точка передавала часть опасности следующей; если бы не карта, они бы потом праздновали успех у сухой насосной над залитой мукой в лавке.

Бельская наконец осмотрела Андрея как пациента, а не как одного из защитников лазарета. Пульс ускорился после выстрела, холодная полоса на руке не поднялась выше локтя. Никакого нового магического события она не зарегистрировала. Он не пытался помочь силой и не понял, почему ему от этого хочется оправдываться. Доктор заметила и сказала: обычное оружие, точный приказ, человек, вовремя опустившийся на колени, – вполне достаточно для одного вечера. Разрушить себя, чтобы доказать необычность, никому сейчас не нужно.

В четыре часа утра в штабной комнате собрали первый список событий. Там можно было видеть каждую ошибку расстояния: часовые со знака говорили, что водослив открылся раньше огней; работник у затвора утверждал, что он лишь закрыл створку, когда услышал второй колокол. Время на телеграфной станции отставало на минуту от фортового – Климов записал это на стене до гибели, поэтому исправление не выдумали после. Если привести часы к одному ходу, всё равно оставалась пауза, в которую кто-то мог перенести катушку из будки к лодке. Утренний дозор проверит берег по отливу.

Лунёв не спал в отдельной палате, где за ним следил часовой. Врачи извлекли из плеча тонкий осколок сигнального стекла и ещё небольшую щепку. Это подтверждало, что он действительно находился рядом с вышкой во время удара; не отвечало на вопрос, с какой стороны стекла. Под его кольцом нашли чёрный след масла того же вида, каким смазывали крепление знака. Лейтенант много недель сам его обслуживал. Обвинением одна такая смазка не была, оправданием тоже. Сомов оставил его под охраной и распорядился получить оба показания отдельно от дежурного, которого наконец нашли на нижней площадке.

Дежурный сначала говорил, что Лунёв сам дал ложный сигнал. Потом признал, что в темноте не видел его руки, только услышал команду изменить огонь. Почему солгал вначале? Боялся, что обвинят в собственной заминке, когда знак уже погас. Ростовцев занёс обе версии с временем их появления. Ему не нравилась работа, в которой признанная маленькая ложь не давала готового ответа о большой. Но иного следствия сегодня на острове не было.

Васюгин после перевязки рассказал больше. Ему обещали деньги за разрыв провода и приказали не трогать пациентов. Он, по его словам, не знал, что от потери света Авдотья останется одна в коридоре с ребёнком. Когда Андрей спросил, считал ли тот людей у лампы за людей вне цены задания, Васюгин отвернулся. Допрос прекратили: Плеханов не был следователем и не должен был превращать своё возмущение в инструмент давления. Черкасский предупредил, что право человека говорить правду не зависит от того, нравится ли он свидетелю. Андрей ушёл прежде, чем успел сказать то, о чём потом пожалел бы.

В коридоре его догнал Гришин с вопросом о корзине хлеба. Булки передали на проверку и не допустили к кухне; плотник злился, что еда пропадёт из-за диверсии. Андрей ответил, что купят новый хлеб, когда он будет безопасен. Гришин попросил передать стоимость людям, которые не получили утреннюю норму. Записали ущерб по списку, а повар поставил новый котёл. Война с сетью на одной базе измерялась не только катушками и ножами: какой-то ребёнок мог остаться без завтрака, потому что взрослые считали документы и не видели кухонной двери.

Когда они с Авдотьей вернулись в лазарет, Чесноков уже сидел у печки и осторожно разминал пальцы здоровой ноги. Он попросил Андрея описать пойманного у водослива человека. Сопоставил голос и силуэт со своим воспоминанием, но никакого узнавания не получил. Человек по имени «Пётр Иванович» остался неопознанным, и Андрей не позволил переписать это как отрицание личности задержанного. Чесноков терпеливо повторил: «Не видел я его, голос по трубе слышал». Даже в тревоге человек удерживал границу знания лучше некоторых следователей.

* * *

К рассвету отлив открыл часть каменистого берега. Между щебнем лежала пустая сигнальная катушка, слишком лёгкая для той, которую украли у Климова. Оболенский решил оставить два кольца дозора: ближнее ищет след предмета, дальнее не даёт идти к опасной линии посторонним. Пленные гребцы видели где-то у берега свёрток под брезентом, но каждый указывал на разные места. Быть может, они и вправду не знали его назначения. Быть может, по отдельности отрабатывали одинаковую ложь. Никто пока не выпускал их на встречу друг другу.

Ростовцев обнаружил, что на одном гребце нет следов долгой гребли – ладони мягкие, с несколькими свежими мозолями. Тот рассказал, что его наняли накануне для ночной поездки, обещав заплатить за молчание о пассажире. Второй, опытный лодочник, признал, что давно возил контрабандные товары, но не людей к форту. При разговоре с ним Черкасский не выказывал удивления: человек, привыкший нарушать таможенные правила, ещё не обязательно готов убить связиста. Если сделать из всякой мелкой вины одинаковую смертельную измену, настоящее убийство растворится среди чужих привычных преступлений.

Мать Лизы вернулась из сторожки за вещами. Девочка больше не плакала из-за шины, зато обвиняла мать, что та обещала показать, как внутри работает сигнальный колокол, а ночью не показала. Авдотья объяснила ей, что у колокола работа не для экскурсии и после окончания тревоги можно посмотреть на старый запасной без лестницы. Эти слова прозвучали странно в день смерти Климова, но Андрей не поправил её. Ребёнку нужна была уверенность, что взрослые способны говорить о будущем не только как об угрозе.

Кузьмин пришёл к складу с новым списком грузчиков. Один из них исчез за несколько часов до тревоги. Не жил на острове постоянно; на прошлой неделе получил плату за работу с ящиками у затвора. Его фамилию записали в поиск, а не в обвинительное заключение. Кузьмин настаивал: исчезновение при шторме может значить, что человек спрятался от своих кредиторов, ушёл к родственникам или лежит в воде. Следователь кивнул и спросил, какая у него была обычная дорога домой. Счётчик показал её на карте; на той дороге никто ещё не проверял два рыбацких сарая.

Сомов собирал сводку при участии Гребнева и Черкасского. В графе «спасённые» стояли все больные и семнадцать гражданских семей; после пересчёта выяснилось, что детей двадцать один, а не число из вчерашней памяти писаря. В графе «погибшие» – один телеграфист. «Раненые» включали Лунёва и двоих караульных, не считая нападавшего. Непонятный стержень не нашли, нижние двери не открыли. Сводка не была победной. Вместе с тем никто из гражданских не погиб, и система, которую хотели расшатать, не получила нового питания.

– Вы удержали главный вход, – сказал Андрей Гребневу.

– Вы удержали больных на сухой дороге. Делайте свои выводы так же осторожно, как мои: мы не знаем ещё, пытались они пробраться внутрь или заставить нас самих открыть дверь.

Черкасский вносил в отчёт третью возможность: кто-то пытался вынести оборудование, а остальные отвлечения не имели отношения к нижней установке. Полный перечень целей можно будет составить, когда нашли украденную катушку и проверят, где она использовалась. Неудовлетворённость от неопределённости не давала разрешения выбирать один вариант ради красивой точки в докладе.

Андрей почувствовал под курткой боль вдоль левой руки. Он не обхватил её, чтобы Черкасский не подумал, будто вопрос о статусе закончился новой опасной способностью. Сановник заметил всё равно, остановил разговор и направил его к Бельской. Доктор сняла рабочую повязку и оценила состояние: никакого нового поражения, усталость после бессонной ночи и выстрела. Аритмия вернулась короткими сериями; ему предписали больше не выходить на пост до повторной проверки. Савельев принял винтовку по акту. В описи осталось двадцать девять патронов, и даже цифра эта требовала подписи свидетеля.

У Бельской Андрей встретил Сомова. Капитан держал письмо семье Климова – его ещё надо было отправить по восстановленной линии. Он спросил, не видел ли Андрей среди записей телеграфиста адрес сестры. Андрей не видел и не стал выдумывать. Авдотья сказала, что на внутренней стороне ящика с бумагами Климов крепил записку о денежных переводах; там могла быть точная улица. Нашли её вместе. Человек оставил подсказку для обычной жизни, и эта подсказка теперь помогала в беде, которой он не мог предвидеть.

В ящике находилась и другая бумага: незаконченная сводка помех, где три даты оказались отмечены красным. В каждую из этих дат меняли расписание водослива на час и переставляли ночной караул у знака. Климов собирался спросить, почему технический ремонт и оборонная смена совпадают. Совпадение могло объясняться общим расписанием транспорта; могло указывать на человека, видевшего оба журнала. Андрей не стал выводить имя. Сомов отправил копию Ковалёву и приказал проверить три события отдельно, чтобы не подогнать ответы под красные отметки погибшего.

К полудню Лунёв передал просьбу дать показание вновь. Рана не мешала говорить, он хотел указать точное место, где увидел второго человека у лестницы. Оболенский велел привезти ему план без подписи других свидетелей, дать самому отметить место и сравнить потом. Ни прежняя вода Чеснокову, ни нынешняя рана не освобождали его от вопросов. Андрей с облегчением понял, что лично ему не придётся решать по своему впечатлению, виновен ли этот лейтенант. Нельзя передоверять внутреннему чувству то, для чего люди старательно сохраняют место, время и разные записи.

Черкасский собрал небольшое совещание у штабного стола. Главным итогом ночи счёл не имена взятых у воды, а одновременно открывшиеся уязвимости: связь имела скрытую ветку, водослив менял путь гражданских, человек с обычным пропуском мог подойти к проводу лазарета, а украденная катушка до сих пор не найдена. Секретарь занёс не «разгром сети», а четыре отдельных задания с ответственными. Гребнев указал, что после пожара документов их, возможно, окажется больше. Он не сказал «если» – коробку Климова уже пытались открыть, а ночью над складом документов видели дым, который пока списывали на мокрую печь.

Андрей внёс одну поправку: семьи, которых увели из домов по сухой дороге, должны знать, когда можно вернуться и где получить потерянные продукты. Иначе завтра каждый пойдёт обратно за своим имуществом через непроверенный мост. Оболенский назначил обход и время уведомления. Черкасский не удивился, что привлечённый специалист говорит о хлебе, а не о тайной катушке. В военном расчёте люди возвращаются за домом не реже, чем за раненым товарищем. Их надо предупредить прежде, чем придётся хватать за воротник.

Когда совещание окончилось, Андрей вышел во двор с разрешения доктора только на несколько минут. Тележка стояла у ворот с мокрыми колёсами, под брезентом на ней сушились пледы. У кухни Рыжов заново вставлял колечко в фонарь Нестерова; на лестнице лекарь Ларионов спорил с Мартыновым о перевязке Лунёва. Карпов нёс двум матросам горячую кашу вместо длинной речи о том, как тяжела их вахта. Черкасский у окна слушал сообщение о найденных сараях, не давая готового приказа задержать всех живущих рядом. Части государства двигались одновременно и не всегда согласованно, но ни одну из них Андрей не мог теперь назвать чужой по одному только мундиру.

Ростовцев присоединился к нему у калитки. Мичман спросил, может ли вчерашняя ночь означать, что за нижней дверью тоже есть люди противника. Андрей ответил, что те, кто пришёл, знали слишком много о береговых путях и слишком мало, по-видимому, об одном другом: поле осталось тихим даже при открытом водосливе. Если они хотели его запустить, просчитались. Если их целью был иной предмет, могли успеть взять его, пока гарнизон смотрел на воду. Оба вывода оставались версиями.