Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 39 страниц)

Не головокружение. Пространство будто потянуло за грудь тонкой невидимой верёвкой. Медные полосы в дверном косяке вспыхнули, стекло прогнулось внутрь без звука, а далёкая белая линия на секунду показалась ближе, чем стена лазарета. За ней Андрей увидел чёрную воду и высокие растения, хотя на карте там лежали камни.

Он схватился за подоконник.

Фирсов вскочил.

– Вам дурно?

– Доктора.

Матрос нажал кнопку. Бельская прибежала с Анной Павловной. Пока измеряли пульс, видение исчезло. Остались холодный пот и слабое тепло вдоль позвоночника.

– Что почувствовали? – спросила Бельская.

Андрей описал. Она посмотрела на погасшие медные полосы, потом на север.

– Всплеск зафиксирован всей базой. Но здесь защитный контур должен был его отсечь.

– Не отсёк.

– Для нас отсёк. Анна Павловна ничего не почувствовала. Я – только прибором.

– Значит, опять неправильно устроен.

– Возможно, вы реагируете не на ману, а на само пространственное смещение.

Ярославцев появился у двери, уже в сюртуке, с револьвером под полой.

– Это связано с патрулём?

– Я не знаю, – сказала Бельская.

– Видел чужой берег, – ответил Андрей. – Или решил, что видел.

Следователь посмотрел на карту, где отметки поиска обрывались у каменной гряды.

– Фирсов, никому ни слова. Доктор, запись под высшим грифом. Плеханов остаётся здесь.

– Я и так здесь.

– Теперь дверь закрывается не только от вас. Никого не впускать без списка.

Часовой снаружи получил приказ. Медные полосы снова зажглись, на этот раз красным.

Мир за окном выглядел обычным: серое море, снег, крыши. Только Андрей уже знал, что несколько секунд видел через него что-то другое.

Белая борозда ответила на поиск.

Ответ оказался не сообщением, а переменой правил.

Через несколько минут в коридоре загремели сапоги. Санитары вынесли из соседней комнаты лишние койки, часовой получил ещё одного сменщика, а у лестницы появился вооружённый матрос с переносным барьерным щитом. Никто Андрею ничего не объяснял. И не должен был: он оставался задержанным, пусть теперь и задержанным, к мнению которого прислушались над картой.

Бельская заставила его лечь, приложила к груди обычный стетоскоп и только потом взяла серебряный диск.

– Ещё раз такое почувствуете – зовёте меня до того, как начнёте смотреть сквозь стены.

– Я не планировал.

– Ваш организм вообще ничего со мной не согласовывает.

За дверью Карпов требовал включить его в резервную группу. Гребнев отказал. Голоса были приглушены деревом, но смысл угадывался без слов: боцман хотел идти за крестником, командир хотел оставить на базе человека, способного собрать новый поиск, если первый не вернётся.

Андрей закрыл глаза. В чужом флоте действовала та же арифметика. Нельзя отдать всех опытных людей первой волне, даже если один из пропавших тебе как сын. Нельзя назвать это равнодушием. И легче от правильности решения не становится.

Красные полосы на дверном косяке ровно мерцали. Где-то далеко ударил одиночный выстрел сигнального орудия. База перешла на ночное расписание тревоги.

– Пульс восемьдесят четыре, – сказала Бельская. – Для человека, который только что увидел другой мир, неприлично спокойно.

– Я пока не уверен, что видел.

– А я пока не уверена, что вы человек без контура.

Она произнесла это без угрозы, как врач, которому не сошёлся анализ.

Андрей посмотрел на дверь, за которой готовили людей к поиску.

– Сначала найдите патруль. Потом разбирайте меня.

– Одно другому не мешает.

В этом мире, понял он, чудеса тоже подчинялись служебному распорядку.

Интерлюдия II «Чужой ритм»

За Белым морем, место не установлено, ночь без земной даты

Первой дрогнула длинная стрелка.

Она была вырезана из кости существа, название которого он давно перестал переводить на русский. Конец стрелки прошёл над медным кругом, вернулся, остановился на делении «север» и снова качнулся. Короткая серебряная стрелка оставалась неподвижной. Ртуть в стеклянной спирали поднялась на два пальца и медленно опала.

Человек ждал.

Он сидел на складном табурете под навесом из чёрной кожи. Перед ним на каменной плите стоял прибор, который в Петербурге назвали бы смесью морского хронометра, гальванометра и издевательства над хорошим мастером. Два латунных корпуса были стянуты ремнями. Между ними вращался кварцевый диск, покрытый сеткой тоньше волоса. По краям торчали стеклянные трубки, костяные указатели, железные пластины и одна ветка местного дерева, обмотанная серебром.

Прибор выглядел примитивным только для того, кто не понимал, зачем каждая часть собрана из материала другого мира.

Стрелка дрогнула второй раз.

Человек перевернул песочные часы. Песок в них шёл вверх.

Вокруг стоял лес. Чёрные хвойные деревья росли прямо из серого камня, не оставляя вокруг корней ни земли, ни мха. Иглы были длинными, прозрачными и звенели под ветром. В промежутках между стволами лежала вода, но отражала она не небо, а тусклые красные полосы, уходившие вниз на невозможную глубину.

Над лесом висел спутник, слишком большой для Земли. Его бледный край занимал четверть неба. По поверхности медленно двигались тени облаков, хотя воздуха там быть не могло. Рядом горели три маленькие луны, выстроенные почти ровной линией.

Человек посмотрел на них, сверил угол с насечкой на деревянной рейке и записал время.

Писал он по-русски, дореформенной орфографией, но быстро и без твёрдых знаков там, где они только мешали. Привычки переживают государства неравномерно.

«Импульс: северный маршрут. Начало – после третьего подъёма малого спутника. Продолжительность первого отклика – 7,4 удара местного маятника. Повторный отклик слабее. Материальный след вероятен».

Он оставил место и приписал:

«Ритм чужой».

Стрелка вернулась к нулю.

Человек не двигался ещё три минуты. Короткие события часто имели длинный хвост. Пространство успокаивалось не сразу: сначала исчезало давление, затем цветовой сдвиг, потом начинали врать магнитные камни. Если вскочить при первом затишье, можно было принять собственные шаги за новое возмущение.

Из леса донёсся сухой треск.

Он положил ладонь на рукоять пистолета. Оружие было длинным, тяжёлым, с барабаном на семь зарядов и пластиной незнакомого тёмного металла вдоль ствола. Палец остался вне спусковой скобы.

Между деревьями прошёл зверь. Высокий, на шести тонких ногах, с плоской головой. Прозрачные иглы касались его спины и звенели ниже. Зверь остановился, повернул голову к навесу, но запах человека здесь давно перестал означать пищу. Через минуту он исчез в красных отражениях.

Человек убрал руку с оружия.

На вид ему можно было дать тридцать пять. Иногда тридцать. В хорошем свете – меньше. Волосы оставались тёмными, лицо худым, движения точными. Только глаза портили правдоподобие. Не старческие. Слишком терпеливые.

Он открыл дорожный сундук. Внутри лежали свёрнутые карты, пять сменных рубашек, набор инструментов и книги, пережившие несколько переплётов. Самый тонкий журнал был обтянут потемневшей кожей. На корешке не было названия.

Человек перелистал страницы.

1731 год. Слабый удар на северо-востоке, материального следа не найдено.

1758 год. Двойной разрыв, один живой объект, контакт не установлен.

1814 год. Пространственный шум продолжительностью девять минут, выход к воде, обратный путь закрыт.

1867 год. След искусственной стабилизации, источник неизвестен.

Записи занимали по несколько строк. Между датами лежали десятилетия обычной работы: переходы, болезни, войны, неудачные измерения, гибель приборов и людей. Чудо, если встречать его достаточно долго, становилось редкой разновидностью плохой погоды.

Но нынешний след отличался.

Он достал из ящика пластину 1700 года. Серебро потемнело по краям, в центре сохранялась выцарапанная схема: линия, круг, три коротких ответвления. Под ней рукой давно умершего человека было написано: «Пришедший не имел входного следа. Возмущение возникло после его появления».

Сегодня стрелка показала то же.

Не дверь открылась и пропустила тело. Сначала появилось тело, а уже потом мир попытался объяснить себе, откуда оно взялось.

Человек подвинул лампу. Пламени внутри не было. Свет давал кусок тёплого минерала, вынутого из реки на другом конце этого мира. В его свете старое серебро казалось покрытым инеем.

Можно было отправиться к переходу немедленно.

До северного окна – три дня по камню, если не начнётся дождь. Потом семь часов вдоль солёного болота. Переход держался не больше четверти часа и открывался только при совпадении двух приливов. Если успеть, он оказался бы ближе к Белому морю, чем когда-либо за последние годы.

Раньше он бы пошёл.

В 1731-м шёл за каждым отклонением, потому что надеялся найти дорогу назад. В 1758-м – потому что верил, что любой пришедший будет таким же, как он. В 1814-м – потому что одиночество уже стало привычным, но ещё не перестало болеть. В 1867-м он потерял двух людей из-за поспешности и после этого научился отличать возможность от приказа.

Сейчас данных не хватало.

Северный импульс мог означать человека. Мог – животное, предмет, кусок корабля, выброшенный не из того года. Мог оказаться отражением работы русских установок у Белой борозды. Империя за последнее столетие стала любопытнее и самоувереннее. Учёные прокладывали провода туда, куда раньше ходили только священники и смертники, а чиновники выдавали разрешения с печатями, будто пространство уважало ведомственные подписи.

Он знал цену любопытству. Но знал и его пользу.

Человек снял показания со всех шкал. На кварцевом диске осталась тонкая белая царапина, которой не было вечером. Он провёл по ней ногтем и почувствовал слабую вибрацию – не местную, не земную, ещё не погасшую.

Материальный след действительно существовал.

Возможно, живой.

Он развернул большую карту. Моря и материки на ней не совпадали с земными. Северный маршрут обозначался цепочкой точек, уходившей за край листа. Возле ближайшего окна стояли две даты, рассчитанные по разным календарям.

До следующего устойчивого совпадения оставалось тридцать семь местных суток.

Достаточно, чтобы проверить приборы. Недостаточно, чтобы добраться до старого русского узла безопасным путём. Можно было рискнуть коротким переходом через область, где время иногда возвращало человека на несколько часов раньше собственного выхода.

Он усмехнулся.

За долгую жизнь некоторые виды глупости перестают соблазнять. Другие просто становятся лучше обоснованы.

Из сундука он вынул второй журнал, чистый. На первой странице поставил дату по местному счёту, затем перевёл её в три земных календаря. Подумал и добавил четвёртый – имперский, которым пользовалась Россия после последней реформы.

Перо остановилось над бумагой.

Имени у события пока не было.

Он не написал «человек». Не написал «пришедший». Тем более не употребил бы нелепое слово, которым дешёвые романы называли людей, случайно попавших в чужое время. Слова создавали уверенность раньше доказательств.

Он записал только то, что знал:

«Север. Повторить наблюдение при следующем окне».

Потом закрыл журналы, накрыл прибор кожей и проверил крепления навеса. Ночью ожидался каменный дождь. Здесь он начинался без облаков и пробивал незащищённую ткань насквозь.

Перед тем как погасить лампу, человек ещё раз посмотрел на север.

За чёрными деревьями ничего не изменилось. Спутник по-прежнему занимал четверть неба. Три малые луны расходились. Вода под камнями хранила красный свет.

Где-то очень далеко мир принял то, чего в нём не должно было быть.

Человек не пошёл за чудом.

За сотни лет он научился ждать, пока чудо само оставит след.

Глава 10. «Первое усиление»

Военно-морская база «Святой Михаил», 3 октября 1890 года

Утром белая линия исчезла, но тревога осталась.

Сигнал 121 не отменяли. Внутренние ворота держали закрытыми, караулы сменяли через три часа вместо шести, на крышах мастерских стояли матросы с винтовками. Канонерская лодка «Зоркий» вышла на внешний рейд и легла носом к северному проходу. Дирижабль вернулся перед рассветом с обледеневшей оболочкой и без известий о патруле.

Андрею сообщили только последнее.

Сначала Бельская вошла с двумя приборами и плохим настроением. Потом Ярославцев принёс завтрак, что означало: разговор будет длинным. Следователь поставил на тумбу тарелку с яичницей, хлеб и жестяную кружку.

– Карпов где? – спросил Андрей.

– На северном резервном посту.

– Группы вернулись?

– Первая в пять сорок. Нашла следы до каменной гряды. Вторая продолжает поиск от берега.

– Следы чьи?

– Патруля. И ещё одни, пока не определены.

– Людей?

– Ешьте.

– Значит, людей.

Ярославцев сел у окна.

– Вы вчера видели чёрную воду и растения. Опишите снова.

– Уже описал.

– Опишите.

Андрей ел и повторял: стекло прогнулось, берег приблизился, за линией показалась чёрная вода, над ней высокие растения. Продолжалось несколько секунд. Ни звука, ни запаха. Потом всё вернулось.

Молчанов записывал у двери. Молодой губернский секретарь прибыл вместе с Ярославцевым и за неделю научился входить в палату так тихо, будто боялся оставить в протоколе собственные шаги.

– Растения знакомые?

– Нет.

– Вода могла быть нашим морем при другом освещении?

– Могла.

– Стекло действительно изменило форму?

– Спросите Фирсова. Он видел.

– Фирсов говорит, что отражение дрогнуло. Анна Павловна ничего не заметила.

– Тогда пишите: возможно, посттравматическая реакция.

Бельская подняла голову от серебряного диска.

– Не подсказывайте следствию диагнозы.

– А вы следствию магию не подсказывайте.

– Я врач. Мне положено.

Она поставила диск ему на грудь. По внешнему кольцу побежали тусклые точки. В центре ничего не происходило.

– Вчера после всплеска центральная пластина нагрелась, – сказала Бельская. – Сегодня холодная. Боль есть?

– Нет.

– Тепло вдоль позвоночника?

– Нет.

– Онемение пальцев?

– Только от ваших вопросов.

– Чувство юмора – не диагностический признак.

– Жаль. Единственный стабильный показатель.

Ярославцев дождался, пока она закончит.

– Вы считаете вчерашнее связанным с Плехановым?

– Я считаю, что в момент общего пространственного всплеска защитный контур палаты изменил рисунок вокруг одного человека. Остальные находившиеся здесь воздействия не почувствовали. Связь есть. Причину не знаю.

– Опасен?

– Для кого?

– Это не медицинский вопрос?

– Тогда задавайте его себе.

Бельская собрала приборы. У двери задержалась.

– Андрей Сергеевич, сегодня никакой нагрузки. Даже если капитан Гребнев решит, что государственная необходимость отменяет анатомию.

– А отменяет?

– У капитанов 1-го ранга бывают такие надежды.

Она вышла.

Ярославцев посмотрел вслед.

– Доктор Бельская разговаривает так со всеми?

– С вами ещё вежливо.

Следователь убрал протокол.

– Гребнев хочет показать вам подготовку береговой команды.

– Доктор только что запретила нагрузку.

– Смотреть не нагрузка.

– Если хочет показать, значит, хочет спросить.

– Именно поэтому я иду рядом.

Через час Андрея вывели из лазарета.

Охрана стала заметнее. Впереди шёл мичман Ростовцев, позади – квартирмейстер Седых. Ярославцев держался сбоку и оружия открыто не носил. Андрей был в своей выстиранной полевой форме, но без ремня и разгрузки. Пустые руки раздражали меньше, чем в первые дни. Человек привыкает даже к отсутствию собственного автомата, если каждый вечер точно знает, за какой дверью тот лежит.

Плац находился между каменной стеной и длинным зданием морских казарм. По краям лежал снег, середина была утоптана до чёрной земли. У стены установили деревянные щиты, мешки с песком и три столба, обмотанные канатом. На площадке работали две группы по десять человек.

Первая двигалась с винтовками: перебежки, смена положения, проход через узкий коридор щитов. Оружие незнакомого образца, магазин на пять патронов, длинный штык. Команды отдавал боцманмат Игнат Мохов, уже знакомый Андрею по аварии в машинном отделении.

Вторая группа была без оружия. Матросы стояли парами и отрабатывали короткие движения: шаг, разворот корпуса, ладонь к груди, удар. Перед каждым повтором по коже проступали слабые полосы света. У одних едва заметные, у других яркие, зелёные или голубые.

Гребнев ждал под навесом. Рядом стояли Оболенский, Крестов и незнакомый офицер сухопутного вида – серый мундир, эполет нет, на плечах узкие погоны с просветом. На левом виске тянулся старый ожог.

– Поручик Николай Алексеевич Верещагин, инструктор внутреннего пути при Северной учебной роте, – представил Гребнев. – Плеханов Андрей Сергеевич. Статус вам объяснили.

– Наблюдаемый, – сказал поручик.

– Наблюдатель, – поправил Андрей.

Верещагин посмотрел на Ярославцева.

– Пока оба слова допустимы, – сказал следователь.

Поручик не улыбнулся. Лет тридцать пять, сухой, движения экономные. На правой руке не хватало мизинца. Он носил саблю, но привычно держался так, будто главным оружием считал собственное тело.

– Что вам известно о внутренних путях? – спросил он.

– Название. Люди усиливают тело маной. При слишком быстром разгоне ломают то, что усилили недостаточно. После работы устают.

Верещагин впервые проявил интерес.

– Кто рассказал?

– Смотрел. В котельной Мохов оттолкнул человека одной рукой сильнее, чем должен был при его весе. Потом берёг левое плечо. Ладожин у патруля держал внешнюю защиту, у него свет шёл по коже. Значит, пути разные. Доктор говорила о каналах.

– И вывод?

– Любая система имеет питание, предел нагрузки и цену ошибки.

– Магия не машина.

– Люди тоже не машины. Но колени у всех ломаются примерно одинаково.

Верещагин повернулся к Гребневу.

– Можно работать.

Андрей услышал и спросил:

– Со мной или при мне?

– Пока при вас.

На площадку вышел матрос 1-й статьи Степан Дробышев. Невысокий, тяжёлый в плечах, с обритой головой и спокойным лицом. Он снял куртку, остался в тёмной фланелевой рубахе. Верещагин приказал показать первый ряд усиления.

Дробышев поставил ноги на ширину плеч и выдохнул.

Света сначала не было. Андрей заметил другое: шея стала жёстче, мышцы под тканью обозначились, дыхание замедлилось. Потом вдоль предплечий проявились тонкие красноватые линии, будто кожа просвечивала над нагретой проволокой.

– Удар, – приказал поручик.

Матрос шагнул к столбу.

Кулак прошёл коротко, без замаха. Столб толщиной с бедро дёрнулся. Канат лопнул, под ним древесина вмялась и пошла продольной трещиной.

Андрей посмотрел на ноги Дробышева. Каблук ушёл в землю на два пальца. После удара матрос медленно разжал кулак. Костяшки были целы, но рука дрожала.

– Ещё? – спросил Верещагин.

– Не надо, – сказал Андрей.

Поручик поднял бровь.

– Почему?

– Правое плечо опустилось. Мышцу забило. Второй удар будет слабее или порвёт связку.

Дробышев покосился на него.

Верещагин потрогал плечо матроса и кивнул санитару.

– Верно. Первый ряд даёт силу на короткое действие. Плохо распределил поток в лопатку. Степан, к доктору после занятия.

– Есть, ваше благородие.

– Теперь скорость.

На площадку вышла матросская пара. Один держал три деревянных шара на вытянутых руках. Второй – молодой матрос 1-й статьи Александр Чиж – стоял в пяти шагах.

По команде первый отпустил шары с разными промежутками. Чиж двинулся.

Андрей увидел начало шага, затем человек оказался у первого шара. Поймал. Развернулся, подхватил второй у земли, третий отбил ладонью вверх и поймал другой рукой. Всё заняло меньше двух секунд.

Чиж вернулся на место уже медленнее. Из носа шла кровь.

– Предел? – спросил Андрей.

– Для него – четыре ускорения по две секунды, – ответил Верещагин. – Пятое даст разрыв мелких сосудов. После десяти минут отдыха сможет ещё два.

– А если в бою не сможет отдыхать?

– Тогда решает, что важнее: сосуды или жизнь.

– Хорошая система.

– Жизнь вообще плохо сконструирована.

Это было первое человеческое выражение на лице поручика.

Андрей подошёл ближе к столбу. С разрешения потрогал вмятину. Дерево было тёплым.

– Сколько времени учатся?

– Первое ощущение потока дети получают к семи-восьми годам. К двенадцати определяется склонность. Служебная подготовка нижнего чина – два года до безопасного первого ряда. Сильные начинают раньше, дураки тоже.

– А взрослый без подготовки?

– Не начинает.

– Совсем?

– Каналы формируются вместе с телом. У взрослого можно укрепить существующий путь, исправить часть нарушений, переучить распределение. Создать основной контур после двадцати почти невозможно. После тридцати – смертельно опасно. После сорока…

Верещагин посмотрел на Андрея.

– После сорока хороший врач не позволит даже попробовать.

– Наконец разумный человек, – сказала Бельская.

Она подошла со стороны казарм. Белый халат сменила на тёмное пальто, медицинская сумка висела через плечо. За ней шёл санитар Бобров с носилками, явно не веривший в обещание «только посмотреть».

– Я запретила нагрузку, – напомнила доктор.

– Он наблюдает, – сказал Гребнев.

– Тогда зачем здесь Верещагин?

– Я тоже наблюдаю, – ответил поручик.

Бельская встала рядом с Андреем.

– Если кто-нибудь предложит вам ударить столб, отвечаете «нет».

– Я не бью предметы, которые не могут ответить.

– Вчера вы спорили с дверью.

– Дверь начала первой.

Тренировка продолжилась. Внешний путь выглядел иначе. Матросы создавали короткие плёнки на ладонях, укрепляли щиты, передавали импульс по металлической сетке. Один удерживал над землёй шар воды, другой направлял в него тонкий жар и превращал поверхность в пар. Всё требовало жестов, дыхания, иногда слов. Внутреннее усиление почти не выходило наружу; внешнее оставляло свет, запах озона и след на приборах.

Андрей задавал вопросы.

Сколько держится барьер без подпитки? Что происходит под дождём? Можно ли ослепить оператора вспышкой? Как металл влияет на поле? Почему боец внешнего пути в патруле нёс обычную винтовку, если способен остановить пулю?

На последний вопрос ответил Ладожин, участвовавший в занятии:

– Потому что остановить пулю труднее, чем выстрелить своей, Андрей Сергеевич.

– И сколько остановите?

– Из вашей машины? Одну, если увижу. Может, две. Дальше щит пробьёт или руки откажут.

– Значит, вы не заменяете укрытие.

– Нам это с первого дня говорят.

– А люди всё равно встают посреди дороги и светятся.

Ладожин покраснел. Ростовцев отвернулся, скрывая улыбку.

– На дороге нас было шестеро, – сказал матрос. – Если бы вы стреляли, щит дал бы остальным секунду.

– Тогда правильно.

Похвала прозвучала сухо. Ладожин выпрямился так, будто получил знак отличия.

Верещагин провёл для Андрея простую аналогию. Внутренний путь замыкает поток в теле, усиливает мышцы, кости, восприятие, восстановление. Внешний выводит его за кожу: барьеры, тепло, движение вещества, сигналы. Большинство людей имеет склонность к одному направлению. Те, кто пытается развивать оба, либо остаются посредственными, либо калечат каналы.

– Почему? – спросил Андрей.

– Разная привычка потока. Внутренний контур удерживает, внешний выпускает. Попробуйте одновременно крепко зажать кулак и полностью раскрыть ладонь.

– Можно одной рукой так, другой иначе.

– Тело не две руки.

– У него две половины, много отдельных мышц, нервов ещё больше.

Верещагин помолчал.

– Инженеры обычно задают этот вопрос на первом году. Врачи – на втором. Потом видят вскрытие и перестают.

Бельская сказала:

– При одновременном формировании контуров потоки пересекаются в грудном узле. Начинается внутренний ожог. Сердце продолжает работать несколько минут.

– Понятно.

– Нет, – ответила она. – Просто достаточно страшно, чтобы вы не предлагали проверить.

Гребнев наблюдал за разговором, не вмешиваясь. Андрей понял цель показа. Командир хотел не развлечь человека из будущего и не похвастаться местной силой. Он проверял, будет ли Андрей воспринимать магию как сказку, религию или оружие. И что начнёт спрашивать первым.

– Вы это применяете на кораблях? – спросил Андрей.

– Для борьбы за живучесть, абордажа, работы механизмов, связи, – ответил Гребнев. – Но ни один путь не отменяет уголь, снаряд и дисциплину.

– Хорошо.

– Почему хорошо?

– Значит, мир ещё не совсем сошёл с ума.

Оболенский, молчавший у стойки с оружием, усмехнулся.

– Человек с громовой машиной в руках считает нас сумасшедшими.

– Моя машина действует понятно.

– Вы до сих пор не разрешаете её разбирать.

– Именно поэтому она пока действует.

Верещагин предложил проверить реакцию Андрея без магической нагрузки. Не усиление – обычный тест равновесия и координации. Бельская отказала сразу.

– Он перенёс три контузии, близкий взрыв, переохлаждение и вчерашний неизвестный отклик.

– Потому тест будет медленным.

– Медленно люди тоже падают.

– Я постою на месте, – сказал Андрей.

Доктор повернулась к нему.

– Вам обязательно участвовать во всякой глупости, которую произносят рядом?

– Нет. Только в служебно оформленной.

Гребнев кашлянул в бороду.

– Пять минут. Без применения пути. Доктор прекращает в любой момент.

На землю положили толстый мат. Верещагин дал Андрею деревянную палку длиной в локоть и попросил повторить несколько движений: коснуться метки, отступить, удержать равновесие при лёгком толчке. Проверяли не силу, а задержку реакции.

Андрей работал осторожно. Старая нога ограничивала разворот, правое плечо ещё болело. Первые движения он сделал хуже Ростовцева и лучше, чем ожидал поручик. Не быстрота – выбор. Он не тянулся за ложной меткой, пока Верещагин не сместил вес. Смотрел не на палку, а на плечи и таз.

– Вас учили рукопашной? – спросил поручик.

– Всех учили.

– Так не отвечают.

– Потому что вопрос слишком общий. Армейская подготовка, флотская, потом разное по службе. Бокс немного. Самбо. Больше – как не дать человеку достать оружие.

– Покажите.

– Нет.

Бельская одобрительно кивнула.

– Почему? – спросил Верещагин.

– У вас сабля и револьвер. У меня палка. Если покажу всерьёз, доктор будет недовольна. Если понарошку – вы ничего не узнаете.

– Разумно.

Поручик забрал палку.

– Последнее. Дробышев медленно давит вам на плечи. Ваша задача – сохранить стойку. Без борьбы. Если почувствуете боль, говорите.

Матрос встал напротив. Руки положил Андрею на плечи открыто. Света на коже не было.

– Начали.

Давление росло постепенно. Андрей перенёс вес на здоровую ногу, затем распределил обратно. Дробышев был тяжелее и моложе. Через несколько секунд подошвы начали скользить по мату.

– Достаточно, – сказала Бельская.

Верещагин поднял руку.

Дробышев должен был остановиться.

В этот момент на северной башне ударил сигнальный колокол.

Один короткий, два длинных.

Матрос дёрнул головой на звук. Давление ушло не прямо, а в сторону. Его правая ладонь соскользнула с плеча Андрея, левая толкнула сильнее. Обычный человек сделал бы шаг или упал.

Андрей почувствовал тепло.

Оно возникло ниже лопаток, как вчера у окна, только теперь не тонкой нитью. Горячая волна прошла вдоль позвоночника, разошлась в плечи и бёдра. Мир не замедлился. Просто каждое движение вдруг стало отдельным и понятным.

Левая нога Дробышева стояла слишком близко. Локоть поднят. Вес уже ушёл вперёд. Андрей повернул корпус, снял давление с плеча, подхватил чужую руку и шагнул за пятку.

Он не собирался бросать.

Дробышев оказался на мате.

Упал тяжело, с воздухом. Андрей остался стоять. Пальцы его правой руки сжимали запястье матроса так сильно, что кожа под ними побелела.

Света не было.

Боль пришла через секунду.

Грудь свело изнутри. Тепло ударило в старый рубец на боку, поднялось к шее. Андрей отпустил Дробышева, попытался вдохнуть и не смог.

– Не двигаться! – крикнула Бельская.

Он опустился на одно колено. Мат качнулся под ним, хотя лежал неподвижно. По краю зрения прошли белые точки.

Бельская ударила ладонью ему между лопаток – не сильно, но от касания внутри словно разомкнулась цепь. Воздух вошёл в лёгкие. Горячая линия в груди погасла.

– На спину.

– Сам.

– Это не предложение.

Дробышев уже поднялся. Ошеломлённый, но целый. На запястье проступали красные следы пальцев.

Верещагин смотрел на Андрея без прежней сухости.

– Вы применили первый ряд.

– Я его уронил.

– Без движения потока вы не удержались бы.

– Я не видел света, – сказал Ростовцев.

– Внутренний путь редко светится снаружи, – ответил поручик. – Но я почувствовал отклик.

Бельская вытащила серебряный диск. Тот загорелся раньше, чем коснулся груди Андрея. По стеклу прошли неровные линии, собрались в центре и снова рассыпались.

– Носилки, – приказала она.

– Дойду.

– Бобров.

Санитар шагнул к Андрею.

– Не надо меня нести через весь плац.

– Тогда я велю связать вас с носилками для надёжности.

Гребнев сказал:

– Андрей Сергеевич, это приказ врача.

– Он мне не начальник.

– На моей базе врач начальник всем, кто лежит.

Пришлось лечь.

Пока носилки несли к лазарету, Андрей видел лица матросов. Тренировка остановилась. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то – со страхом. Для них он перестал быть только человеком с невозможным оружием. Теперь невозможность поселилась в нём самом.

Бельская закрыла дверь процедурной перед Гребневым.

– Капитан может ждать.

– Я командир базы.

– Здесь командую я.

Она оставила внутри Верещагина как специалиста и Боброва как санитара. Ярославцев вошёл без разрешения; доктор посмотрела на него, но выгонять не стала.

Андрею сняли рубаху. Серебряные пластины положили вдоль позвоночника, на грудину, под ключицы. Между ними протянули тонкие провода. Бельская включала контур по частям.

Каждый раз линии искали новый путь.

Обычная схема должна была замкнуться через грудной узел, уйти к животу и конечностям. У Андрея поток начинался вдоль позвоночника, распадался на мелкие ответвления, исчезал в старых рубцах и возникал снова там, где прибор не ожидал.

– Это могло остаться после вчерашнего всплеска? – спросил Ярославцев.

– Могло запуститься вчера. Но сейчас он использовал внутреннее усиление в ответ на угрозу равновесию.

– Угрозы жизни не было.

– Организм не читал программу занятия.

Верещагин стоял у изножья.

– Сила небольшая. Первый ученический отклик. Но распределение правильное: спина, таз, плечевой пояс. Как будто тело повторило знакомое движение и само нашло, чем его усилить.

– Ему сорок семь, – сказала Бельская.

– Я помню.

– Нет. Вы произносите число. Я вижу ткани. Новые каналы не должны прокладываться так быстро. Они рвутся, дают лихорадку, кровоизлияние, остановку сердца. Здесь есть раздражение, но нет разрыва.

Андрей приподнял голову.

– Можно по-человечески?

– Ваше тело начало делать то, чему местных учат с детства.

– Почему?

– Не знаю.

– Что теперь?

– Лежать.

– Потом?

– Наблюдать.

– Потом?

Бельская сняла очки.

– Андрей Сергеевич, вы хотите расписание освоения невозможного явления. У меня его нет.

– Значит, составьте.

– Для начала я составлю расписание ваших анализов.

Ярославцев спросил:

– Он сможет повторить?

– Сегодня – нет.

– Завтра?

– Если кто-нибудь завтра толкнёт его ради проверки, я сама покажу внешний путь. На этом человеке. Посмертно.