Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 39 страниц)

Глава 14. «Не мой приказ»

Архангельск, 24 октября 1890 года

Степан Игнатьевич Ярославцев умел молчать так, что человек начинал сам заполнять тишину признаниями.

Андрей это умение знал. В его времени следователи, командиры и особенно хорошие врачи пользовались им одинаково: задавали вопрос, смотрели чуть дольше необходимого и ждали, пока собеседник испугается собственного ответа. Поэтому он сидел напротив Ярославцева, пил остывший чай и не помогал.

За окном канцелярского дома медленно светлело. Ночная изморось превратилась в мелкий снег, крыши на противоположной стороне улицы побелели, но мостовая оставалась чёрной и мокрой. В печи потрескивали дрова. На столе лежали три предмета, оставшиеся после бегства Ремезова: грузовая квитанция с размытым названием товара, слепок чёрной печатки и игла, которой усыпили наблюдателя во дворе «Серебряной чайки».

Ярославцев закончил перечитывать запись Андрея, перевернул страницу и спросил:

– Почему вы не указали, сколько времени провели наверху?

– Потому что к Ремезову это не относится.

– Относится ко всему промежутку, в который за вами могли наблюдать.

– С девяти сорока семи до одиннадцати двадцати трёх. Дверь комнаты открывалась дважды: Клара приносила воду и потом забирала поднос. В коридоре прошли трое, по шагам – две женщины и один мужчина. В окно никто не стучал, под кроватью агент не сидел.

– Вы проверяли?

– Кровать низкая.

Ярославцев записал время. Карандаш у него был заточен с четырёх сторон, коротко и одинаково. Андрей подумал, что следователь, наверное, и яблоко режет по линейке.

– Разговор?

– Личный.

– Вы сообщили ей сведения о месте вашего обнаружения, базе, оружии, комиссии?

– Нет.

– О своём происхождении?

– Назвал Ленинград.

– Которого не существует.

– Именно.

– Год?

– Нет.

– Государственное устройство?

– Нет.

– Военные обстоятельства появления?

– Нет.

– Имя полностью?

– Да.

– Звание?

– Да.

Следователь поднял глаза.

– Она поняла, что звание не местное?

– Она поняла, что я не хочу отвечать. Это не одно и то же.

– Для умного человека почти одно.

– Тогда вам придётся арестовать весь Архангельск. Здесь многие заметили, что я странный.

– Мы не арестовываем за наблюдательность.

– Полезное правило.

Ярославцев оставил замечание без ответа. Ночью он успел сменить пальто, но не рубаху; воротник был помят, под глазами легли тёмные полосы. На столе стояла чашка нетронутого кофе. Значит, спал не больше часа или вовсе не ложился.

Андрея осмотрел прикомандированный к комиссии врач – пожилой коллежский советник с белыми усами, который дважды сверился с инструкцией Бельской и ни разу не попытался пустить по телу диагностический поток. После этого Карпов принёс завтрак: кашу, два яйца, чёрный хлеб и молча поставил тарелку у стены. Его допрашивали отдельно. Теперь боцман сидел на подоконнике, курил местную папиросу и с выражением человека, добровольно явившегося на собственную выволочку, смотрел на снег.

– Фома Савельевич, – произнёс Ярославцев.

Карпов затушил папиросу о край блюдца.

– Слушаю.

– Вас обязали сопровождать Плеханова, не допускать контактов без согласования и немедленно сообщать об изменении обстановки.

– Так точно.

– Почему он покинул общую комнату один?

– Сказал, что желает умыться.

– Вы поверили?

– Человеку иногда требуется умыться.

– Через кухонный двор?

– К тому времени я уже не видел, где он умывается.

Андрей посмотрел на Карпова. Тот не моргнул.

Ярославцев положил карандаш.

– Мне не нравится, когда двое взрослых людей устраивают состязание в буквальном толковании слов.

– Тогда приказы надо отдавать так, чтобы буквального толкования хватало, – сказал Андрей.

Тишина стала ещё плотнее.

Карпов кашлянул в кулак. Возможно, прятал смех; возможно, пытался предупредить.

Следователь медленно отодвинул папку.

– Хорошо. Приказ будет точным. До особого распоряжения вы, Андрей Сергеевич, не разыскиваете Платона Ремезова, не наблюдаете за людьми, которых считаете его сообщниками, не посещаете речные и морские пристани без моего сопровождения, не опрашиваете служащих, извозчиков, рабочих, содержателей гостиниц и иных лиц о его перемещениях. Не передаёте другим просьб, которые, по вашему разумению, могут привести к его обнаружению или задержанию. Если сведения поступят к вам без запроса, немедленно сообщаете мне и не предпринимаете ничего до нового приказа. Понятно?

– Понятно.

– Повторите.

Андрей повторил почти дословно.

– А вы, Фома Савельевич, – продолжил Ярославцев, – не исполняете просьб Плеханова, связанных с Ремезовым, его возможными сообщниками, пристанями и судами. При любой попытке обойти этот запрет докладываете мне.

– Так точно.

– Теперь можете завтракать.

– Щедро, – сказал Андрей.

– Я ещё не закончил. Ваше вчерашнее решение не преследовать было правильным. Если бы вы полезли на крышу, Ремезов либо убил бы вас, либо вынудил нас стрелять над жилой улицей. Это не оправдывает выхода без разрешения, но я предпочитаю нарушителя с головой мёртвому дисциплинированному идиоту.

– Запишете в характеристику?

– Уже.

Андрей придвинул кашу. Она успела покрыться серой плёнкой, но была горячее чая. После прошлой ночи тело требовало еды и сна, а получало вопросы. Нормальный служебный порядок.

Ярославцев взял иглу щипцами и положил в стеклянную трубку.

– Состав подтвердили. Сонный экстракт нервной школы, фабричная работа. Дорогой, но доступный любому врачу с лицензией и каждому контрабандисту без неё. Печатка принадлежит артели «Северный путь». Артель закрылась три года назад после пожара. Формальный владелец умер, два приказчика исчезли, имущество распродано.

– Удобная покойная фирма, – заметил Андрей.

– Очень. Квитанция выдана на товар, отправленный вверх по Двине, но номер пристани исправлен. Мы проверяем обе. Ремезов мог оставить её намеренно.

– Мог.

– Вы так легко согласились?

– Потому что он видел нас в зеркале. Если после этого оставил бумагу на столе, либо спешил, либо хотел, чтобы нашли. Я не знаю, что хуже.

Следователь коротко кивнул. Это был не знак согласия, а подтверждение, что мысль уже есть в деле.

В дверь постучали. Молодой агент Молчанов вошёл, положил перед Ярославцевым телеграмму и наклонился к уху. Следователь выслушал, задал два тихих вопроса и отпустил его.

– Комиссию закончим к полудню, – сказал он. – Вечерним переходом возвращаемся на базу. До этого Плеханов остаётся здесь. Карпову разрешено пройти в портовое управление и подтвердить места в служебном вагоне к вратам. Один. Без вас.

– Я понял приказ, – сказал Андрей.

– Надеюсь.

Карпов поднялся.

– Документы на обратный переход у кого?

Ярославцев протянул ему красную папку.

– У вас. Через два часа вернуться. Никаких отклонений.

Боцман взял папку и на мгновение встретился с Андреем взглядом. Ни вопроса, ни намёка. Это было правильно. Приказ прозвучал предельно ясно.

Он ушёл.

Следующие два часа Андрей отвечал на вопросы комиссии. Трое чиновников сидели за длинным столом, сравнивали его подпись на шести листах, проверяли знание морских терминов и снова просили описать государство будущего так, будто вчерашних протоколов не существовало. Старший, действительный статский советник Мезенцев – однофамилец задержанного управляющего причалом и потому заметно раздражённый всякий раз, когда это приходилось уточнять, – пытался поймать Андрея на названиях министерств. Второй интересовался техникой. Третий, представитель Морского министерства капитан 2-го ранга Алексей Платонович Рожков, спрашивал только о службе.

– В старшие мичманы у вас производят приказом государя? – спросил Рожков.

– Нет. Это воинское звание современного российского флота. Не офицерское. Выше главного корабельного старшины, ниже младшего лейтенанта.

– Старшинское?

– По вашей системе ближе к нижнему чину, но точного соответствия нет.

– Значит, обращение «ваше благородие» вам не положено.

– У нас его вообще никому не положено.

Рожков усмехнулся.

– А вы не возражаете, когда матросы базы называют вас Андреем Сергеевичем.

– По имени-отчеству обращаются не только к офицерам.

– Но распоряжения ваши исполняют.

– Иногда. Когда вижу опасность и говорю по делу.

– А если господин лейтенант прикажет иначе?

– Исполню приказ, если он законен и у него есть полномочия мне приказывать.

– В вашем положении полномочия есть почти у каждого часового.

– Часовой имеет право остановить, задержать и применить оружие на посту. Это не значит, что он может приказать мне чинить ему сапоги.

Рожков посмотрел на Ярославцева.

– Тяжёлый человек.

– В деле уже отмечено, – ответил следователь.

К полудню комиссия устала больше Андрея. Его отпустили в соседнюю комнату под охрану. Там стояли жёсткий диван, стол и книжный шкаф с ведомственными сборниками. На окне засыхала герань. Часовой за дверью ходил через каждые девять минут и всякий раз чуть сильнее наступал левой ногой.

Андрей лёг, положил ладони на живот и попытался уснуть.

Не получилось.

В памяти возвращалось лицо Клары, когда она поправляла ему воротник: без обещания, без просьбы, без права на продолжение. Потом лицо сменялось рассечённым ухом Ремезова. Потом – телом Крайнова на столе. Всё это смешивалось с гудением уличного трансформатора и стуком копыт.

Он сел и открыл первый попавшийся том. «Свод постановлений о плавании частных судов в водах северных крепостных районов». Бумага была плотная, набор мелкий. Андрей прочитал две страницы, скорее от скуки, чем из интереса, и узнал, что любой частный пароход, проходящий мимо охраняемых объектов Беломорской флотилии, обязан иметь судовую роль, грузовой манифест, свидетельство котельного осмотра и отметку портовой карантинной службы. Изменение состава команды после выдачи отходного билета требовало повторной сверки.

Он закрыл книгу.

Это ничего не значило. Он не знал, на каком судне может быть Ремезов, и по приказу не имел права узнавать.

Через четверть часа дверь открылась. Вошёл Карпов, за ним – тот же часовой. Боцман положил красную папку на стол, снял мокрую шинель и выругался едва слышно.

– Что случилось? – спросил Андрей.

– Ничего. Потому и ругаюсь. Места подтвердил, поезд в пять сорок. До переходной станции подадут служебный вагон. Господин следователь велел ждать здесь.

– Ждём.

Карпов сел, стянул перчатки. На большом пальце чернила.

– В портовом управлении писарь ваш знакомый нашёлся, – сказал он после паузы.

Андрей не ответил.

– Не спрашивал я, – продолжил боцман. – Папку подал, писарь увидел отметку Канцелярии и сам заговорил. Ночью им передали описание человека под именем Пётр Михайлов. Утром похожего вписали временным грузовым надсмотрщиком на винтовой пароход «Князь Пожарский». Отходит сегодня в четыре, будто бы на Онегу, потом в Норвегию.

– Вы сообщили Ярославцеву?

– Агент его стоял у двери. Услышал всё. Пошёл докладывать.

Приказ не был нарушен. Сведения поступили без запроса и уже ушли следователю.

– Тогда ждём, – повторил Андрей.

Карпов посмотрел на книжный том у него на коленях.

– Что читаете?

– Правила плавания частных судов.

– От скуки?

– От неё.

– И как, интересно?

– Состав команды после отходного билета менять нельзя без повторной сверки.

– Разумно.

– Судовая роль уже была закрыта, если пароход отходит в четыре?

– Должна быть закрыта вчера вечером.

– Значит, временного надсмотрщика вписали после.

Карпов потёр чернильный палец.

– Андрей Сергеевич, вы сейчас просите меня проверить документы?

– Нет. Я читаю вслух. Приказ запрещает просить.

– А мне запрещает исполнять.

– Поэтому ничего не делаем.

Они продолжили ждать.

За дверью дважды прошёл часовой. На третьем круге его остановил другой голос. Послышалось тихое препирательство, затем вошёл капитан 2-го ранга Рожков.

– Карпов, – сказал он, – вы в портовом управлении были?

– Так точно.

– Писаря Лукина видели?

– Видел.

– Он сообщил вам о новой записи в роли «Князя Пожарского»?

– Сообщил.

– Почему не потребовали повторной сверки?

Карпов встал.

– Не имею права требовать, господин капитан 2-го ранга. Я боцман Беломорской флотилии, не портовый чиновник.

– Но вы обязаны сообщать о нарушениях режима в охраняемых водах.

– Агент Канцелярии слышал вместе со мной.

Рожков сжал губы.

– Агент занимается государственным преступлением. Морской порядок от этого не отменяется. Составляйте рапорт.

Карпов посмотрел на Андрея, потом на офицера.

– О чём именно?

– О возможном несоответствии судовой роли. Я наложу резолюцию о проверке. Пароход до неё не выйдет.

– Приказ господина Ярославцева запрещает мне действия, связанные с Ремезовым.

– А мой приказ связан с частным судном и нарушением портового положения. Канцелярия пусть спорит с Морским министерством после того, как мы проверим бумагу.

Рожков говорил спокойно, но глаза у него были злые. Андрей понял: офицеру не понравилось, что следователь забрал дело целиком и оставил флоту роль караула у чужой двери. Здесь столкнулись не только ведомства. Моряк увидел дыру в собственном порядке и не собирался делать вид, что её нет.

– Разрешите бумагу, – сказал Карпов.

Капитан 2-го ранга положил на стол чистый бланк.

Ярославцев появился прежде, чем высохли чернила.

Он прочитал рапорт, резолюцию Рожкова и две строки из портового положения. Затем посмотрел сначала на боцмана, потом на Андрея.

– Я запретил вам передавать просьбы.

– Не передавал, – сказал Андрей.

– Он читал вслух, – подтвердил Карпов. – Самому себе.

– Я запретил вам исполнять его просьбы.

– Не исполнял. Мне приказал господин капитан 2-го ранга.

Рожков остался у двери.

– Приказ отдал я, Степан Игнатьевич. Если хотите отменить, отменяйте письменно. Тогда частный пароход выйдет через крепостной район с человеком, вписанным после закрытия судовой роли, а копию отмены я приложу к донесению морскому начальству.

Следователь перевёл взгляд на него.

– Вы понимаете, что предупреждённый Ремезов может покинуть судно, как только увидит задержку?

– Если человек на судне. Это ещё не установлено. А установленное нарушение требует проверки.

– Какая забота о букве.

– Сегодня она заразительна.

Ярославцев медленно сложил рапорт.

– Хорошо. Судно задерживается по распоряжению Морского министерства. Мои люди установят наружное наблюдение и не войдут до команды. Карпов пишет второй рапорт – о том, как получил сведения. Плеханов остаётся здесь.

– Почему? – спросил Андрей.

– Потому что вам прямо запрещено посещать пристани.

– Понял.

– И потому что я хочу хотя бы раз увидеть, как вы выполняете приказ не там, где всё уже закончилось.

Следователь ушёл вместе с Рожковым.

Карпов сел и тихо сказал:

– Не мой приказ.

– Именно.

– Он нас всё равно запомнит.

– Он и раньше помнил.

В три часа «Князь Пожарский» всё ещё стоял у лесной пристани. Об этом они узнали от Молчанова, который пришёл забрать красную папку и слишком громко сообщил часовому, что на пароходе проверяют роль. В три пятнадцать выяснилось, что временный надсмотрщик на перекличку не явился. В три двадцать портовые сторожа нашли у кормового трапа его серое пальто и тёмную шапку. Под одеждой лежал камень для веса.

Ремезов снова ушёл раньше, чем захлопнулась дверь.

Андрей сидел на диване и не двигался. Приказ выполнялся. От этого было не легче.

В половине четвёртого снизу донёсся тройной удар портового колокола. Потом ещё один, более далёкий. Карпов подошёл к окну.

– На реке ставят заграждение.

– Значит, нашли лодку или думают, что найдут.

– Уйти по городу проще.

– Он мог и не садиться на пароход. Запись в роли – приманка.

– Тогда ради чего?

– Чтобы мы смотрели на человека, а не на груз.

Карпов повернулся.

– Какой груз?

– Не знаю.

Это было честно. Пока.

Через двадцать минут за ними пришёл Рожков.

– Господин Ярославцев просит Плеханова на пристань, – сообщил он.

– Приказ изменён? – спросил Андрей.

– Именно так и спросите, если желаете окончательно испортить ему день.

– Уже испортил.

– Тогда можете не беречь.

* * *

Лесная пристань находилась ниже торгового порта, где Двина делилась на холодные рукава между низкими островами. По берегу стояли штабеля досок, пахло смолой, мокрой корой и угольным дымом. Снег таял на тёплых трубах кранов. Над водой висел пар, и в нём силуэты судов то появлялись, то исчезали.

«Князь Пожарский» был небольшим винтовым пароходом с железным корпусом и одной трубой, выкрашенной в чёрное с двумя красными полосами. На корме золотилась фамилия владельца – «Товарищество северных перевозок Рябинин и К°». Судно сидело в воде заметно глубже, чем ожидалось от груза сушёной рыбы, пустых бочек и лесного инструмента, указанного в манифесте.

На трапе стояли двое портовых стражников с винтовками. У причального столба ругался плотный мужчина в каракулевой шапке. Судя по тому, как вокруг него держались приказчики, это был либо владелец, либо человек, желавший казаться владельцем.

Ярославцев встретил Андрея у склада.

– Приказ изменён, – сказал следователь прежде, чем тот успел открыть рот. – Вам разрешено находиться на пристани в моём сопровождении и отвечать на вопросы. Самостоятельно ничего не осматриваете, ни с кем не разговариваете, к судну без меня не приближаетесь.

– Понятно.

– Сейчас вы скажете, почему предположили груз.

– Ремезов подготовил запись, одежду и исчезновение. Слишком много работы ради одного маршрута бегства, который можно было сменить утром. Значит, пароход нужен сам по себе. Либо здесь встреча, либо груз, либо человек, которого мы не знаем.

– Есть ещё причина?

– Осадка.

Ярославцев посмотрел на судно.

– Манифест даёт сто восемьдесят тонн.

– В трюме больше. Не скажу сколько без таблицы и марки осадки, но корма сидит ниже носа, хотя тяжёлый лесной инструмент записан в носовом трюме. Или груз переложили, или документ врёт.

К ним подошёл незнакомый чиновник в длинном зелёном пальто с серебряными пуговицами.

– Таможенный досмотрщик Матвей Петрович Курбатов, – представил Ярославцев. – Повторите ему.

Андрей повторил.

Курбатов прищурился на ватерлинию.

– На Двине прилив, – сказал он.

– Прилив одинаково поднимает нос и корму.

– Балласт могли принять.

– Тогда он должен быть в записи. Иначе капитан нарушил устойчивость без ведома порта.

Курбатов оказался человеком без ведомственной ревности. Он просто позвал корабельного мастера, велел принести таблицу и через пять минут подтвердил: неучтённого веса не меньше сорока тонн.

Плотный мужчина в каракулевой шапке услышал и закричал, что государство разоряет честную торговлю.

– Семён Агафонович Рябинин, совладелец, – пояснил Рожков. – Уверяет, что его судно пустое и потому должно выйти немедленно.

– Пустое судно сидит ещё выше, – сказал Андрей.

– Он не моряк.

– Заметно.

Досмотр начали законно и медленно. Сначала капитан парохода предъявил патент, свидетельство котельного осмотра и грузовые бумаги. Потом сверили судовую роль. «Пётр Михайлов» был вписан другим почерком, однако печать выглядела настоящей. Портовый писарь Лукин поклялся, что не ставил её. Под увеличительным стеклом обнаружили тонкий разрыв по краю: оттиск сняли с другого листа вместе с верхним слоем бумаги и перенесли на подложку.

– Не магия, – заметил Андрей.

– Поэтому и сработало бы, – ответил Ярославцев. – Все ищут магический подлог.

Команду вывели на причал. Капитан дальнего плавания в синем мундире без военных знаков стоял отдельно и становился всё бледнее. Временного надсмотрщика никто прежде не видел: запись принёс утром грузчик с письмом от конторы. Грузчик задержан. Им оказался жилистый парень лет двадцати пяти, Григорий Струнин, в залатанном армяке. Он утверждал, что получил конверт от незнакомца у кабака и заработал три рубля. Три рубля за десять минут работы были месячной платой неквалифицированного рабочего.

– Лицо незнакомца? – спросил Ярославцев.

– Шарфом закрыт.

– Голос?

– Хриплый.

– Рука?

– В перчатке.

– Рост?

– Как все.

– Вы очень стараетесь ничего не помнить.

Струнин опустил глаза.

– Мне письмо дали. Я отнёс.

– Три рубля где?

– Проел.

Курбатов нашёл у него во внутреннем кармане две золотые десятирублёвые монеты. Парень перестал отвечать.

Андрею не требовалась магия, чтобы увидеть: Струнин боится не тюрьмы. Он всё время поглядывал не на следователя, а на суда у дальнего причала. Ждал, что кто-то увидит задержание.

– Уведите его в склад, – распорядился Ярославцев агентам. – По одному входить не разрешать. Воду дать. Руки проверить на иглы.

Струнина повели мимо Андрея. На правом рукаве осталась свежая полоска красной минеральной пыли. Такая же лежала в щелях досок старого причала, где исчез Ремезов. Мелкий посредник, но не случайный посыльный.

Трюмы открывали последовательно. В носовом лежали ящики с топорами, пилами, запасными зубьями и железными скобами. Вес сходился. В среднем – бочки с сушёной рыбой, плотно уложенные и промаркированные. Крышки срывали выборочно; внутри действительно была рыба. В кормовом – пустые бочки, свёрнутые канаты и мешки с солью.

Сорока тонн не находилось.

Корабельный мастер простучал переборки и доложил, что тайника нет. Курбатов проверил балластные танки. Вода стояла по меткам, клапаны опечатаны. Рябинин торжествовал всё громче.

Андрей оставался на причале, как велено. Отсюда он видел открытый кормовой люк, людей, спускавшихся по трапу, и ручную грузовую стрелу. Канат на барабане был мокрым только на нижних витках, будто тяжёлый груз принимали недавно. У деревянной обшивки люка шли свежие вмятины, но ящики с пустыми бочками не могли их оставить.

Он сообщил Ярославцеву. Тот вызвал боцмана парохода.

– Что грузили стрелой сегодня ночью?

– Ничего, ваше высокоблагородие.

– Я не офицер, – сухо сказал следователь. – Не тратьте титул. Канат мокрый.

– Снег.

– Только снизу?

Боцман судна посмотрел на барабан и понял, что ответил плохо.

– Бочки переставляли.

– Пустые?

– Сначала полные были. На берег выгрузили.

– Где накладная?

– У приказчика.

Приказчик накладной не нашёл.

Досмотрщики сняли первые два ряда мешков с солью. Под ними лежали такие же мешки, но пол под ногами звучал иначе. Не глухо, как настил над набором корпуса, а коротко и тяжело.

Мастер присел, очистил щель и вынул из неё тонкий медный штифт. Настил поднялся целой секцией. Под ним открылась полость, зашитая между штатным полом и новым внутренним килем.

Оттуда пахнуло озоном, нагретым камнем и чем-то сладким, похожим на горелую аптечную вату.

– Всем наверх, – сказал Рожков.

Курбатов уже отступал.

Внутри тайника стояли ящики. Не сорок тонн – значительно меньше, но каждый был обложен свинцовыми листами и железной стружкой, чтобы скрывать магический фон и добавлять вес. Между ними проходили медные шины. На одной дрожал тусклый фиолетовый огонёк.

Ярославцев не позволил никому спускаться. За специалистами послали в городское управление оккультного надзора и на военный телеграф. Пароход оцепили, котёл заглушили, команду развели по разным складам.

Рябинин перестал кричать. Он сел на штабель досок и попросил воды.

– Не знал, – говорил он. – Клянусь детьми, не знал. Судно сдавалось фрахтователю целиком. Бумаги через контору. Я не открывал груз.

– Кто фрахтователь? – спросил Ярославцев.

– «Поморское общество научных поставок».

– Адрес?

– Петербургский. Деньги пришли через банк.

– Представитель?

– Пётр Михайлов.

На этот раз имя прозвучало не как находка, а как насмешка.

Специалисты прибыли через час. Старшим был городской служилый маг второго разряда Тимофей Данилович Горшенин – маленький, краснощёкий человек в меховой шапке, постоянно ругавший сырость. Он установил вокруг люка четыре заземляющих шеста, заставил всех снять металлические часы и только потом спустился с двумя помощниками.

Первый ящик подняли на ремнях. Под свинцом обнаружился фирменный знак: молот над полукругом горы и надпись «Северо-Уральские электрические и магические мастерские. Нижний Тагил».

– Демидовская компания, – сказал Рожков.

– Дочерняя, – поправил Горшенин. – Они делают накопители для шахтных водоотливов, железных дорог и флота. Законный товар.

– В скрытом трюме?

– Место незаконное. Накопитель от этого не преступник.

Ящик вскрыли. Внутри на амортизирующих прокладках лежали двенадцать цилиндров длиной с предплечье. Серебряные контакты были закрыты сургучом, но три пломбы сорваны. Каждый цилиндр покрывала мелкая руническая сетка, похожая на чертёж печатной платы, выполненный человеком, который вместо дорожек пользовался буквами.

Горшенин поднёс измеритель и отдёрнул руку.

– Заряжены до восьми десятых.

– Опасно? – спросил Андрей.

– Если не соединять – нет. Если соединить неправильно, станет очень коротко и очень светло.

– Насколько коротко?

– Вы умеете задавать вопросы неприятным способом.

– Работа такая.

Во втором ящике оказались плоские медные рамы, слюдяные диски и катушки с чёрной проволокой. В третьем – насосы без труб и рабочих колёс. Вместо них внутри корпуса были закреплены многослойные кристаллические пластины.

Горшенин перестал жаловаться на сырость.

– Это уплотнители, – сказал он. – Не серийные. Опытные.

– Что уплотняют? – спросил Ярославцев.

– Поле. Ману в заданном объёме. Их ставят вокруг слабого источника и заставляют поток сходиться к центру. Академии используют малые на стендах. Такие… – маг провёл рукой над рамой, не касаясь. – Такими можно поднять плотность над промышленным пределом.

– Зачем?

– Заряжать большие накопители. Питать плавильню. Испытывать барьеры. Создавать искусственную насыщенную зону.

– Или усиливать естественную трещину, – сказал Андрей.

Горшенин посмотрел на него впервые с настоящим интересом.

– Теоретически. Кто вы?

– Сегодня – свидетель.

Ярославцев приказал ничего больше не включать и каждую деталь описывать на месте. Андрей видел, как меняется дело. До этого были пропавшие матросы, частный причал, человек с чёрным кольцом. Теперь на мокром архангельском настиле стояла техника, способная делать с Белой бороздой именно то, чего боялись на базе.

В четвёртом ящике нашли полевые измерители с немецкими шкалами. В пятом – защитные маски, тяжёлые рукавицы и свёрнутые плащи, пропитанные составом против внешнего потока. На одном плаще темнело бурое пятно. Кровь оказалась человеческой, но определить владельца на причале было невозможно.

Шестой ящик имел другое клеймо: стилизованная буква «Д» внутри зубчатого венца и номер партии. Рожков узнал знак «Двинских механических мастерских», также входивших в промышленную группу Демидова. На внутренней крышке сохранилась накладная. Получатель был указан сокращённо: «Северная изыскательская партия № 4». Место – старая монастырская каменоломня, участок семнадцать.

Такого участка на карте базы не существовало.

– Есть участки до двенадцатого, – сказал Рожков. – Остальные закрыты после оползня пятьдесят второго года.

– Или только числятся закрытыми, – ответил Ярославцев.

В капитанской каюте нашли вторую пачку бумаг. Их спрятали неумело – за выдвижным ящиком письменного стола. Капитан парохода при виде документов сел и закрыл лицо руками. Векселя проходили через Архангельский торговый банк, затем через петербургскую контору «Волхов, Миронов и К°». Рожков не знал названия. Ярославцев знал.

Он долго смотрел на оттиск в нижнем углу.

– Что? – спросил Андрей.

– Контора обслуживает земельные и промышленные сделки дома Долгоруковых.

– Это доказывает, что Долгоруков платил?

– Нет.

– Что его люди знали?

– Нет.

– Тогда доказывает только, что кто-то хочет, чтобы мы произнесли фамилию.

Ярославцев поднял глаза.

– Именно поэтому вы не следователь.

– Потому что не люблю ранние выводы?

– Потому что любите произносить их прежде, чем я успеваю записать собственные.

Следователь забрал бумаги в отдельный пакет. Его раздражение стало другим: не направленным на Андрея, а холодным и сосредоточенным. На Севере началась история, в которой имена имели гербы, собственные банки и людей в министерствах.

Капитан парохода попросил дать показания повторно.

Его звали Никита Осипович Веденеев. Пятьдесят шесть лет, капитан дальнего плавания, тридцать два года в северных водах. В первой беседе он отвечал коротко и ссылался на владельца. Теперь пришёл сам, снял фуражку и положил на стол судовой патент.

– Команду не держите, – сказал он Ярославцеву. – Ни боцман, ни механик про тайник не знали.

– А вы знали?

Веденеев посмотрел на открытый люк.

– Знал, что приняли груз без манифеста. Не знал какой.

– Сорок тонн неучтённого веса не мешали управлять судном?

– Мешали. Я потребовал балластную ведомость. Приказчик Рябинина принёс письмо владельца: принять запечатанный груз, в кормовой трюм никого не пускать, осадку выровнять водой. За рейс обещали двойную плату экипажу.

– И вы согласились.

– Да.

– Почему сейчас заговорили?

– Потому что люди увидели ящики и думают, будто я продал их вместе с судном. Я продал своё молчание. Это не одно и то же.

– Для закона разница будет, – сказал Ярославцев. – Не обязательно в вашу пользу.

Капитан кивнул. Он не просил оправдания. Андрей знал этот тип признания: человек долго объясняет себе, что нарушил только бумагу, пока нарушение не приобретает вес, запах и возможность взорваться под ногами команды.

– Кто руководил погрузкой? – спросил следователь.

– Ремезов. Назывался Петром Михайловым. С ним двое рабочих, которых я прежде не видел. Наш боцман поднимал груз стрелой, но в тайник не спускался. После полуночи пришёл ещё один человек – молодой, в морском плаще.

– Чин?

– Знаки закрыты. По манере – офицер или очень хороший актёр. Ремезов говорил ему «ваше благородие».

– Лицо?

– Светлые усы, узкий подбородок. На левой руке перчатка, правой держал трость. Он проверил пломбы на трёх ящиках и потребовал держать пар до отхода.

– Зачем пар ночью?

– Сказал, груз боится холода.

– И вы снова согласились.

– Согласился.

Веденеев отвечал без попытки переложить подпись на приказчика. Это не делало его невиновным, но делало показания полезнее.

– Ремезов покидал судно? – спросил Андрей.

Ярославцев бросил на него взгляд, однако вопрос разрешил.

– В два сорок, – сказал капитан. – Сошёл на берег, потом вернулся к корме. Я видел пальто у трапа и решил, что он спустился в каюту. Чуть раньше от нас отвалил портовый буксир «Ласточка». Шёл без баржи, хотя в журнале записан на подачу леса.

– Кто капитан буксира?

– Егор Шеломов. Он на таких делах не попадался. Но сегодня «Ласточка» к стоянке не вернулась.

Следователь позвал Молчанова и передал имя. Новая нить ушла в город без Андрея.

Веденеев повернулся к нему.

– Вы моряк?

– Был.

– Что бы сделали на моём месте?

– Потребовал письменный приказ и внёс груз в ведомость. Если отказали – не вышел бы.

– Легко говорить человеку без владельца над головой.

– Надо мной были командиры. Некоторые страшнее владельца. Но если судно утонет, письмо Рябинина не встанет у штурвала.

Капитан взял фуражку.