Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 39 страниц)

Гребнев спрашивал не даты. Он спрашивал службу.

Сколько человек в боцманской команде. Кто принимает отсек после ремонта. Как ведётся борьба за живучесть. Почему старшина роты оказался на сухопутной базе. Что делает командир, если связь с соседним постом исчезла. Андрей отвечал коротко. Несколько раз командир базы уточнял термин, но ни разу не попросил рассказать про чудеса будущего.

– Большой противолодочный корабль, – повторил он. – Водоизмещение?

Андрей назвал порядок цифр.

Ростовцев выдохнул.

– Без маны?

– Без.

– Подводные лодки есть?

– Есть.

– Как глубоко ходят?

– Господин капитан 1-го ранга, – сказал Андрей, глядя на Гребнева, – вы допрашиваете человека или собираете сведения о будущем флоте?

– Пока проверяю, понимаете ли вы собственную ложь. Хороший выдумщик готовит большие чудеса и ошибается в мелкой работе. Вы в мелкой работе не ошибаетесь.

– Это ещё не делает мой рассказ правдой.

– Не делает.

Гребнев открыл папку. Внутри лежали фотографические пластины с изображениями автомата, пистолета, радиостанции и содержимого карманов. Снимки сделали быстро. Рядом были карандашные рисунки внутренних деталей, которые удалось увидеть без разборки.

– Это делают русские заводы вашего времени?

– Автомат – да. Прицел, часть электроники и экипировки могут быть иностранного производства или собраны из разных комплектующих.

– Почему на одежде нет знаков государства?

– В командировке лишние знаки иногда вредны.

– Но шеврон с флагом есть.

– Чтобы свои знали.

– А враг не знает?

– Враг всё равно знает. Иногда маскировка нужна не от него, а для бумаг.

Гребнев усмехнулся.

– Вот это уже звучит как военное ведомство.

Он достал пластиковое удостоверение, упакованное между двумя стёклами и перетянутое лентой с сургучом. Печать не вскрывали.

– Изображение ваше. Возраст совпадает. Материал неизвестен. Текст содержит обозначения, которые можно проверить лишь через сто лет. Предположим на минуту, что вы не лжёте. Как оказались на берегу?

– Не знаю.

– Последнее, что помните.

Андрей рассказал о базе. О прорыве. О приказе на эвакуацию и транспорте, который не мог забрать всех. О взрыве у позиции. Не называл настоящих фамилий, пока не понял, зачем это нужно. Но лица всё равно появились перед глазами.

– Вы были ранены до взрыва? – спросил Гребнев.

– Да.

– Ваша повязка наложена уже здесь.

– Старая сорвалась в воде. Наложил новую.

– Вы считаете, что погибли?

– Я должен был погибнуть.

– Это не ответ.

– Взрыв был в нескольких метрах. После него я очнулся в море. Товарищей, базы и следов боя нет. Если хотите точнее – я не знаю, умер ли. Я знаю, что выжить там нормальным способом не мог.

Ростовцев смотрел теперь не с подозрением, а с тем опасным юношеским интересом, который превращает чужую смерть в приключение. Андрей отвернулся.

Гребнев заметил движение.

– Сколько людей осталось?

– На моей позиции – шестнадцать к концу. По базе не знаю.

– Почему не ушли?

– Не было транспорта для всех.

– Вам место давали?

– Давали.

– И вы отказались.

– Мои люди оставались.

– Это было необходимо для обороны или для вашей совести?

Вопрос оказался точным, поэтому Андрей не ответил сразу.

– В тот момент разницы не было.

– Разница всегда есть.

– Тогда для совести, – сказал Андрей. – Оборону уже не спасти. Можно было только выиграть время другим.

– Выиграли?

– Не знаю.

Гребнев закрыл папку.

– Самая удобная часть вашей истории – всё важное невозможно проверить.

– Мне она тоже неудобна.

– Если вы разведчик, вас готовили очень хорошо. Если сумасшедший – болезнь у вас дисциплинированная. Если говорите правду… – Командир базы посмотрел за окно, на канонерку и дирижабль. – Тогда у меня в лазарете сидит государственная неприятность такого размера, что проще было бы принять крепостного нырца в сухой док.

– Можете высадить обратно на берег.

– Не можете ходить, оружие сдали, документов нет. И нырцы теперь знают ваш запах. Отвратительный план.

– Другого пока не придумал.

– Это и видно.

В коридоре застучали быстрые каблуки. Дверь открылась, и вошла женщина в тёмно-синем платье под белым медицинским халатом. Волосы собраны строго, на переносице круглые очки, в руках история болезни. Она не постучала и не извинилась.

– Лев Аркадьевич, – сказала она, – я запретила допрашивать пациента до осмотра.

– Я разговариваю.

– Вы разговариваете сорок семь минут. У него переохлаждение, рана, последствия близкого взрыва и неизвестная реакция на диагностику.

– Он съел кашу.

– Прекрасно. Тогда назначим кашу главным хирургом базы.

Гребнев поднялся.

– Доктор Елизавета Михайловна Бельская, – представил он. – Как видите, командую здесь не я.

– В лазарете – нет, – сказала Бельская.

Она посмотрела на Андрея поверх очков. Взгляд был не женским и не чиновничьим – врачебным. Тот самый взгляд, под которым человек превращался в температуру, давление, зрачки и список дурных решений.

– Головная боль?

– Терпимая.

– Я спрашивала не о вашей храбрости.

– Есть.

– Тошнота?

– После еды была.

– Шум в ушах?

– Есть, уменьшается.

– Потеря сознания после взрыва?

– Не знаю. Между вспышкой и водой ничего не помню.

– Замечательно. И вы решили сорок семь минут рассказывать капитану историю человечества.

– Он кратко рассказывал, – заметил Гребнев.

– Вон.

Оболенский резко повернулся к ней.

– Вы обращаетесь к командиру базы.

– Поэтому говорю один раз. Если бы обращалась к вам, господин лейтенант, пришлось бы объяснять подробнее.

Ростовцев опустил голову, скрывая улыбку.

Гребнев взял папку.

– Через два часа продолжим.

– Завтра, – сказала Бельская.

– Сегодня прибудет человек из Канцелярии.

– Тогда Канцелярия подождёт у двери.

– Вы переоцениваете дверь.

– А вы недооцениваете слабительное.

Командир базы впервые улыбнулся открыто.

– Хорошо. Решайте сами. Господин Плеханов, вас пока не арестовали.

– А что со мной сделали?

– Спасли, задержали и изолировали до выяснения. Юристы потом выберут слово.

– Оружие?

– В отдельной оружейной комнате под моими печатями. Без вас разбирать не будут.

– Телефон и радио не включать. Аккумуляторы не бесконечные.

– Уже внесено в приказ.

– Тушу нырца?

– Передали биологам базы. Ваш образец оставили отдельно.

– Почему?

– Потому что вы его взяли до того, как встретили нас. Хочу понять зачем.

– Сам хочу.

Гребнев задержался у двери.

– Один вопрос, Андрей Сергеевич.

– Слушаю.

– Вы назвали государство будущего Россией. Сказали, что служили её флоту. Если вы действительно оттуда, почему не знаете, кто у нас государь?

Андрей посмотрел на двуглавого орла на папке. На Ростовцева, который носил офицерский чин из давно исчезнувшего в его мире флота. На Оболенского, для которого княжеская фамилия была не музейной строкой. На Гребнева – старого моряка, задававшего вопросы о чистке автомата раньше, чем о чудесах двадцать первого века.

– Потому что у меня его вообще не было, – ответил он.

Никто не улыбнулся.

Гребнев кивнул и вышел. Оболенский последовал за ним, на прощание посмотрев на Андрея так, будто уже назначил его личным политическим преступлением. Ростовцев задержался.

– Двенадцатую гильзу нашли, – сказал он.

– Я слышал.

– В трещине между камнями. Матрос Пыжов заметил.

– Передайте Пыжову спасибо.

– Передам. И… господин Плеханов.

– Что?

Мичман хотел спросить о последнем бое. Это было видно. Потом вспомнил взгляд Андрея и выбрал другой вопрос.

– На вашем флоте мичман – офицер?

– Нет. Отдельная категория между старшинами и младшими офицерами. По работе ближе к вашим опытным нижним чинам, только прав и обязанностей больше.

– Тогда зачем слово то же?

– История любит оставлять название и менять содержимое.

Ростовцев подумал.

– Значит, вы не старше меня по чину.

– В вашем флоте – вообще никто.

– Но требуете, чтобы вас называли старшим мичманом.

– Это моё звание. Единственное, что у меня осталось кроме имени.

Молодой офицер перестал спорить.

– Отдыхайте, – сказал он. – Госпожа доктор всё равно не позволит вам делать другое.

Когда дверь закрылась, Бельская поставила историю болезни на тумбу и закатала рукава.

– Теперь, – произнесла она, – начнём сначала. И если ещё раз ответите «терпимо», я запишу: «пациент намеренно препятствует лечению».

– У вас это считается диагнозом?

– У моряков – почти всегда.

Она достала из футляра стеклянный диск в серебряной оправе. Не тот, которым пользовался Кудинов. На этом были выгравированы десятки тонких концентрических окружностей.

– Рубаху снимите.

– А ужин сначала не положен?

– Если будете вести себя прилично.

Андрей снял рубаху.

За окном «Зоркий» дал короткий гудок. По гавани прошла синяя волна, скользнула под каменной стеной и на мгновение осветила снизу корпус лазарета.

На подоконнике дрогнула ложка.

Мир был невозможным, чужим и до смешного рабочим.

И где-то в его центре уже составляли приказ, кому отвечать за человека, которого здесь не должно было быть.

Бельская тем временем расставляла на тумбе инструменты. Стетоскоп Андрей узнал сразу, хотя трубки у него были обтянуты тканью, а раструб выточен из серебристого металла. Термометр тоже выглядел знакомо. Рядом легли три стеклянные пластины, медная сетка и плоская коробочка с заводной рукояткой.

– Это всё обязательно? – спросил он.

– Нет. Обязательно только то, что вы будете выполнять мои распоряжения. Остальное помогает понять, какие именно.

Она снова проверила зрачки, заставила следить за пальцем, затем неожиданно спросила:

– Какой сегодня день недели?

Андрей назвал дату и задумался. В его календаре это была пятница. В этом мире – если високосные годы шли так же и календарь не меняли – тоже.

– Пятница.

– Где вы находитесь?

– Лазарет военно-морской базы «Святой Михаил», Соловецкие острова, Российская Империя.

– Кто государь?

– Николай Четвёртый Кириллович. Прочёл на доске и в газете. Не знаю, как выглядит и сколько правит.

– Хорошо. Три слова: якорь, яблоко, медь. Запомните.

– Якорь, яблоко, медь.

– Повторите позже. Теперь поднимите руки и закройте глаза.

Он подчинился. Левую руку чуть повело вниз. Бельская коснулась локтя, потом старого шрама у плеча.

– Это после контузий?

– После второй. Проходит, когда высплюсь.

– Вы сегодня не выспитесь.

– Уже понял.

Она выслушала сердце, лёгкие, простучала рёбра. На вдохе боль сбоку усилилась, но дыхание не проваливалось. Бельская записывала быстро, привычным мелким почерком.

– Ваши врачи что делали после трёх контузий?

– Лечили.

– А вы?

– Возвращался в строй.

– Это не лечение.

– Зато честный ответ.

Она подняла глаза.

– У вас есть близкие родственники с болезнями сердца, припадками, душевными расстройствами?

– Отец умер от инфаркта. Мать – онкология. Брат здоров, насколько знаю. Сестра тоже.

– Возраст?

Он назвал. Бельская остановила карандаш.

– Сестра младше вас на двадцать лет?

– Да.

– Дети у вас есть?

– Нет.

– Жена?

– Нет.

– Когда в последний раз видели семью?

– Не относится к ране.

– Относится к состоянию человека, который утверждает, что умер и проснулся за сто с лишним лет до рождения своих родителей.

– Восемь месяцев назад. С братом говорил недели три назад, с сестрой переписывался перед командировкой.

– Они считают вас живым?

Андрей посмотрел на неё.

– Не знаю.

Бельская не извинилась за вопрос и не отвела глаза. Только поставила точку в строке.

– Я не следователь, – сказала она. – Мне не нужно ловить вас на лжи. Но тело слышит то, что человек пытается не говорить. Пульс ускорился. Дыхание стало мельче. Если я буду касаться этой темы во время диагностики, реакции могут исказить рисунок.

– Тогда не касайтесь.

– Именно это и выясняю.

Она проверила повязку, сняла внешний слой и удовлетворённо кивнула работе Кудинова. Затем взяла серебряный диск.

– Якорь, яблоко, медь, – сказал Андрей до вопроса.

– Память краткая сохранена. Теперь предупреждение. Этот прибор ничего в вас не вкладывает. Он создаёт слабое поле, а ткани отвечают. Большинство людей ощущает тепло или покалывание. Если станет больно, говорите сразу.

– А если терпимо?

– Особенно если терпимо.

Она повернула диск. Концентрические окружности засветились одна за другой, от края к центру. Воздух запах озоном и полынью. Андрей приготовился к удару, но почувствовал только холодное давление на коже.

– Пока ничего, – сказал он.

– Молчите.

Свет переместился к груди. Где-то глубоко, за грудиной, будто провели тупой иглой. Он напрягся.

– Больно?

– Уже нет.

– Значит, было.

– Секунду.

– Мне достаточно секунды.

На диске погас внешний круг. Потом второй. Свет собрался в центре, дёрнулся и внезапно растёкся по всем линиям сразу.

Бельская застыла.

За дверью часовой переступил с ноги на ногу. В гавани снова загудела канонерка. Обычные звуки продолжались, но лицо врача стало совершенно неподвижным.

– Что? – спросил Андрей.

Она выключила диск, подождала и включила снова. Результат повторился: свет искал путь, не находил и расходился сетью тончайших, беспорядочных нитей.

– Прибор сломан?

– Нет.

– Тогда что?

Бельская подняла на него взгляд.

– Тогда, Андрей Сергеевич, капитан Гребнев задал неверный вопрос. Следует выяснять не только, откуда вы пришли.

Она положила ладонь ему на грудь, точно над сердцем.

– Следует выяснять, почему вы вообще живы.

Андрей хотел ответить шуткой. Подходящих было несколько: про вредный характер, про флотскую привычку переживать начальство, про врачей, которые никак не дадут человеку спокойно умереть. Ни одна не вышла наружу.

Ладонь Бельской оставалась тёплой. Под ней сердце билось чуть быстрее нормы – упрямо, материально, без всякой мистики. Андрей слышал гул крови в ушах и далёкий шум гавани. Если это была посмертная галлюцинация, она проявляла слишком большой интерес к его давлению.

– Когда выясните, доложите, – сказал он наконец.

– Сначала доложу вам. Если будете слушаться.

– Это условие невыполнимое.

– Тогда проживёте в неведении.

Она снова повернула диск, и белые линии на стекле зажглись вокруг человека, которого уже один мир счёл мёртвым.

Глава 6. «Доктор Бельская»

Лазарет ВМБ «Святой Михаил», 25–26 сентября 1890 года

На второй попытке боль пришла без предупреждения.

Она началась под ладонью Бельской и прошла внутрь груди тонкой горячей нитью. Не удар, не ожог. Скорее ощущение, будто кто-то медленно проталкивает провод между рёбрами, обходя кость и цепляя всё живое по дороге.

Андрей втянул воздух.

– Стоп, – сказал он.

Свет погас раньше, чем он закончил слово.

Бельская убрала ладонь. На её пальцах остались бледные голубые искры, одна за другой ушли под кожу.

– Где?

– От груди к позвоночнику. Потом вверх, к левому плечу.

– Характер боли?

– Горячая игла.

– Сердце?

– Не похоже.

– Решать буду я.

Она прижала стетоскоп, сосчитала удары, потом надела ему на запястье широкую кожаную манжету. К манжете вместо резиновой груши крепилась металлическая капсула с двумя стрелками. Бельская повернула винт. Кожа сжалась вокруг руки сама.

– Сто пятьдесят на девяносто два, – сказала она. – Для покойника бодро.

– Я нервничаю, когда врач светится.

– Я не свечусь.

– Пальцы светились.

– Это остаточный отток. Нормальное явление.

– Для вас.

Бельская записала показания и нажала медную кнопку у кровати. Через минуту вошла женщина лет двадцати пяти в сером платье и белом переднике. На шее у неё висела овальная пластинка с красным крестом.

– Анна Павловна, принесите второй регистратор, сосудистую пластину и позовите Петра Фаддеевича. Скажите, что мне нужен человек по приборам, а не его мнение о пациенте.

– Он всё равно принесёт оба, – ответила сестра.

– Тогда мнение оставит за дверью.

Анна Павловна посмотрела на Андрея. Не с любопытством – скорее проверяя, не требуется ли простыня или таз.

– Воды хотите?

– Хочу.

– Маленькими глотками.

Она налила из графина и подала стакан. Андрей выпил половину. Вода пахла серебром, как та, что дал Кудинов.

– Что в ней?

– Ничего, – сказала сестра. – Графин обеззараживающий.

Она ушла.

Бельская подвинула стул ближе.

– До моего осмотра фельдшер дважды пытался снять обычную диагностическую реакцию. Оба раза прибор не увидел привычного контура. Сейчас я провела слабый пробный поток. У обычного человека он замыкается по существующим каналам и возвращается к диску. У вас поток пошёл в ткани.

– Плохо?

– Если бы он остался там – да. Но прибор показал возврат с нескольких направлений одновременно.

– По-человечески.

– Представьте водопровод.

– Уже лучше.

– У всех людей есть трубы. В младенчестве тонкие и мягкие, затем они расширяются там, где ими пользуются. К вашему возрасту рисунок давно определён. У лекаря – один, у бойца – другой, у человека без дара всё равно остаётся сеть малой естественной циркуляции. У вас труб нет.

– Совсем?

– Были бы совсем – проба рассеялась бы равномерно. Вместо этого энергия начала прокладывать путь там, где его не существовало минуту назад.

Андрей посмотрел на собственную грудь. Кожа не изменилась. Под ней оставалось слабое покалывание.

– Поэтому боль?

– Вероятно.

– Вы часто лечите то, о чём говорите «вероятно»?

– Каждый хороший врач. Плохой говорит «точно» до вскрытия.

Дверь распахнулась. Вошёл полный мужчина с редкими волосами и серыми усами. Он катил перед собой тележку, на которой стояла латунная коробка с двумя барабанами, стопка пластин и пучок проводов в шёлковой оплётке.

– Старший техник лазарета Пётр Фаддеевич Журба, – сообщил он Андрею, хотя тот не спрашивал. – Госпожа доктор утверждает, будто у неё опять приборы виноваты.

– Я утверждаю обратное, – сказала Бельская. – Первый регистратор исправен. Мне нужна независимая запись.

– Независимых записей не бывает. Бывают правильно заземлённые.

Журба установил коробку, проверил уровень спиртовым пузырьком и протянул к кровати четыре провода. На концах были плоские стеклянные лепестки.

– Грудь, спина, оба предплечья, – распорядился он. – Волосы мешать будут.

– Переживёте, – ответил Андрей.

Лепестки приклеились к коже без клея. От каждого по проводу пошло слабое фиолетовое свечение. Барабаны завертелись. Игла коснулась закопчённой пластины и прочертила первую линию.

– Сердечный ритм пишет? – спросил Андрей.

Журба поднял голову.

– И его тоже. Откуда знаете?

– У нас похожий принцип. Только регистрируем электрические импульсы.

– Электрические? От сердца?

– От разности потенциалов при возбуждении мышцы.

Техник посмотрел на Бельскую.

– Это он сам придумал?

– Считайте, что да. Работайте.

– Если правда, надо Крестову сказать. Мы нервный фон электричеством только в опытах снимаем.

– Пётр Фаддеевич.

– Молчу.

Не молчал он ещё минуту: ругал плохой контакт, переставлял лепесток, требовал не дышать глубоко. Наконец барабаны пошли ровно.

Бельская включила серебряный диск на минимальной отметке.

На этот раз боль была слабее. Андрей чувствовал, как тепло касается кожи, собирается под ключицей и раздваивается. Одна ветвь шла вдоль руки к ладони, вторая – внутрь, к позвоночнику. Там появилось ещё несколько направлений. Они не были трубами. Скорее тропами в мокром снегу, по которым впервые прошёл человек.

Игла на регистраторе задрожала.

– Не увеличивайте, – сказал Журба.

– Я не увеличиваю.

– Тогда что это?

Линия на пластине разделилась надвое. Первая повторяла ритм сердца. Вторая шла рядом, сбивалась, пыталась пересечь первую и уходила к краю.

– Выключайте, – сказал Андрей.

Бельская уже выключила.

Журба снял пластину, поднёс к лампе. Усы у него медленно опустились.

– Две реакции.

– Я вижу.

– Одна внутренняя. Вторая… наружу просится?

– Не формулируйте вывод до повторения.

– А повторять ему сейчас нельзя.

– Поэтому и не формулируйте.

Техник накрыл пластину чёрной бумагой.

– Я должен сделать запись в журнале.

– Сделаете под шифром палаты. Без фамилии.

– В журнале приборов шифры запрещены.

– Я дам письменное распоряжение.

– Вы не заведуете материальной частью.

– Тогда позовём капитана Гребнева и объясним ему, почему рисунок неизвестного пациента вечером будет обсуждать вся база.

Журба обиделся.

– Я двадцать два года храню врачебную тайну.

– Поэтому позвала вас, а не молодого Лебедева.

– Лебедев болтун.

– Именно.

Он снял лепестки, задержав один на правом предплечье.

– Кожа реагирует быстро. У местного взрослого при первом касании рисунок был бы уже поляризован.

– Что значит местного? – спросил Андрей.

– Родившегося здесь. На Земле.

Техник сказал это совершенно буднично.

– Вы знаете другие земли?

– Земли – нет. Миры – да. Через врата ходят партии. На тех, кто возвращается, иногда фон чужой. Но тело всё равно наше, рисунок остаётся.

– Пётр Фаддеевич, – предупредила Бельская.

– Он и так на Соловках. О вратах снаружи знает любой грамотный.

– Я не знаю, – сказал Андрей.

Журба замолчал.

– Совсем?

– В моём мире нет магии и врат.

– Тогда как вы сюда попали?

– Если выясните, скажите капитану. Он интересовался.

Техник несколько секунд изучал его лицо, потом аккуратно собрал провода.

– Мне надо снять копию пластины.

– Одну, – сказала Бельская. – Оригинал останется у меня.

– Будто я собирался украсть.

– Вы собирались показать Крестову.

– Только Крестову.

– Вон.

Журба покатил тележку к двери, бормоча про врачей, которые требуют точных измерений и не дают поговорить с человеком. Анна Павловна пропустила его в коридоре и внесла овальную пластину размером с тарелку. По краю шли зелёные деления.

– Сосудистая, – сказала она. – Из четвёртой операционной. Там спрашивали, когда вернёте.

– Через час.

– Я сказала через два.

– Вы меня знаете.

– Потому и сказала.

Сестра помогла Андрею лечь, подложила валик под повреждённую ногу. Двигалась уверенно, не спрашивая разрешения на каждое прикосновение. Когда он попытался сам поправить подушку, она перехватила руку.

– Лежите. Мы за вами потом бегать не собираемся.

– Здесь все такие добрые?

– Нет. Это лазарет.

Она вышла, оставив Бельскую с новым прибором.

– Сейчас будет больно? – спросил Андрей.

– Нет. Сейчас будет скучно. Я проверю старые повреждения и посмотрю, куда пошла проба. Не разговаривайте десять минут.

– Легко.

– Уже соврали.

Пластина зависла в нескольких сантиметрах над грудью. Бельская не держала её: медленно водила пальцами вдоль зелёных делений, и устройство перемещалось послушно. По стеклу проступал рисунок сосудов. Андрей узнавал крупные линии, хотя мелкие ветви выглядели как карта речной системы.

Когда пластина дошла до левого бедра, рисунок потемнел.

– Пуля? – спросила Бельская.

– Осколок и пуля рядом. Пулю вынули, мелочь осталась.

– Мышца зажила с укорочением. Сосуды обходят рубец. Нерв частично повреждён.

– Знаю.

– Ваши врачи не исправили?

– Не всё исправляется.

– У нас тоже.

Она провела пальцем над шрамом. Зелёный свет собрался вокруг тёмного участка.

– Я могу уменьшить спазм и улучшить кровоснабжение. Старый нерв не отращу за один раз. Мышцу придётся перестраивать постепенно, с питанием и упражнениями.

– Не надо.

– Почему?

– Сначала выясните, что ваши приборы со мной делают.

Бельская посмотрела на него почти одобрительно.

– Наконец разумное решение.

– Я их иногда принимаю.

– Запишем как редкий симптом.

Она продолжила осмотр. Нашла следы перелома двух рёбер, старое повреждение правого плеча, маленький осколок у лопатки, изменения сосудов после контузий. Каждый раз спрашивала год и обстоятельства. Андрей отвечал, пока вопросы касались тела.

– Сколько раз теряли сознание от взрывов?

– Точно – три. Возможно, больше.

– «Возможно»?

– В бою не всегда кто-то стоит рядом с часами.

– Судороги были?

– Нет.

– Провалы памяти?

– После второй – минут двадцать. Потом восстановилось кусками.

– Шум постоянный?

– Тихий. Усиливается после выстрелов, недосыпа, давления.

– Головные боли сколько раз в месяц?

– Два-три.

– Настоящее число.

– Пять-шесть.

– Почему солгали?

– Потому что два-три мешают службе меньше.

Бельская отложила карандаш.

– В вашем мире врачи тоже видят ложь?

– Нет. Просто задают вопрос второй раз.

– Значит, опыт у вас богатый.

– Мне сорок семь.

– Это не старость.

– Для штурмовой роты уже не юность.

Она ничего не ответила. Пластина поднялась к голове. В висках появилось мягкое давление, шум в ушах стал громче.

– Хватит, – сказал Андрей.

Устройство сразу отлетело в сторону, словно его дёрнули ниткой.

Бельская поддержала ему затылок. Несколько секунд комната качалась, потом остановилась.

– Что видите?

– Вас. Окно. Две лампы. Световой круг слева.

– Круг есть на самом деле. Двоение?

– Нет.

– Пальцы посчитайте.

– Три.

– Теперь?

– Пять. Вы специально быстро меняете.

– Значит, следите.

Она позвала Анну Павловну, велела принести сладкий чай и снять пульс через каждые десять минут. Потом села у окна с пластинами и начала сравнивать линии. Андрей лежал молча, пока сердце не вернулось к обычному ритму.

– Объясняйте, – сказал он.

– Сначала выводы.

– Я и прошу выводы.

– У вас нет следов естественного многолетнего воздействия маны. Ни в костях, ни в сосудистой стенке, ни в нервной ткани. Даже люди с ничтожным резервом к двадцати годам имеют характерные уплотнения. Вы – нет. Это подтверждает по меньшей мере одно: выросли вы не здесь.

– На Земле, только другой.

– Возможно. Ваши старые повреждения обычны. Никакого лечебного вмешательства, никакого внутреннего укрепления. При этом после появления на берегу ткани начали принимать ману из среды. Очень мало, бессистемно, но начали.

– Почему?

– Потому что живой организм приспосабливается. Почему сразу в двух направлениях – не знаю.

– Какие два?

Она положила рядом две закопчённые пластины. На одной шли линии обычного сердечного ритма. На другой двойной рисунок расходился к краям.

– Основная реакция замыкается внутрь: мышцы, сосуды, нервы. Так формируется боец внутреннего пути. Слабая вторая реакция ищет выход к коже и дальше. Так начинается внешний контур мага.

– И что из этого у меня?

– Пока – воспалённый мужчина с очень плохой привычкой игнорировать симптомы. Способности нет. Есть направление перестройки.

– Сразу два.

– Да.

– Это редкость?

– У ребёнка до первых упражнений контуры пластичны. Иногда выбирают поздно, иногда сохраняют несколько слабых профилей. У взрослого опытного мага или бойца второй путь почти всегда конфликтует с первым. Каналы уже специализированы. Попытка перестроить их разрывает ткани.

– А у меня нечему конфликтовать.

– Именно.

– Значит, повезло.

– Нет.

Ответ прозвучал резко.

– Не путайте отсутствие старых ограничений с безопасностью. Ваш организм строит сеть без детского периода адаптации и без обучения. Он использует то, что уже знает: боевые реакции, старые травмы, стрессовые шаблоны. Если вы попытаетесь сознательно протолкнуть больше энергии, чем новые пути выдержат, они порвутся. Внутри. Без красивого света снаружи. Вы можете умереть от внутреннего кровотечения прежде, чем поймёте, что сделали.

– Я пока ничего делать не собираюсь.

– Ваше тело уже делает.

Анна Павловна принесла чай с тремя кусками сахара и осталась у двери, пока Андрей пил. Бельская тем временем надела тонкие перчатки из бледной ткани и сняла повязку с бока.

– Рану я закрою обычным способом. Мягкая биотическая поддержка допустима, но сначала проверю реакцию на старом рубце.

– На каком?

– Выберите тот, о котором не жалеете.

– Они все мне не дороги.

Он показал короткий белый след на правом предплечье – порез металлом во время ремонта, лет двадцать назад.

Бельская положила два пальца по краям рубца. Никакого диска, никаких проводов. Закрыла глаза, выдохнула.

Сначала Андрей почувствовал тепло. Обычное, как от ладони. Потом под кожей возник зуд, сильный и точный. Белая полоска порозовела. Края медленно подтянулись друг к другу, поверхность стала мягче.

Он не отводил глаз.

На войне он видел препараты, которые останавливали кровь, хорошие операции, вакуумные повязки, аппараты, возвращавшие людей после клинической смерти. Всё имело механизм, даже если сам Андрей не мог его рассчитать. Здесь женщина держала пальцы на двадцатилетнем шраме – и организм переписывал старую работу.

Через полминуты Бельская убрала руку. Рубец остался, но стал тоньше и темнее, будто ему было не двадцать лет, а два месяца.

– Фокус? – спросила она.

– Я не говорил.

– Подумали.

– Подумал.

Она взяла иглу, быстро уколола рядом с рубцом.

– Чувствуете?

– Да.

– Здесь?

– Слабее.

– Нерв не восстановлен полностью. Я изменила только поверхностную соединительную ткань и кровоснабжение. Организм оплатит работу белком, водой, солями и частью моего резерва. Если попытаться за минуту убрать все ваши рубцы, вы получите лихорадку, отёк и, возможно, отказ почек. Магия не отменяет цену.

Андрей провёл большим пальцем по изменившейся коже.

– Но делает невозможное.

– Для вас.

– Для любого врача моего мира.

– Тогда ваши врачи научились другому. Вы сказали про электричество сердца раньше Журбы.

– Научились много чему. Не всему.

Она стала обрабатывать свежую рану. Вокруг краёв появилось зеленоватое свечение, слабое, почти прозрачное. Боль сначала усилилась, затем ушла. Андрей видел, как мелкие сосуды перестают сочиться, а воспалённая краснота бледнеет. Рана не закрылась чудесной гладкой кожей. Она просто стала выглядеть так, будто заживала три дня правильно и без инфекции.

– Теперь верите? – спросила Бельская.

Он мог ответить, что верит только измерениям. Мог потребовать повторения, независимой проверки, объяснения физики. Но изменившийся шрам был на его руке. Отрицать его значило не быть рациональным, а прятаться за знакомыми словами.

– Да, – сказал Андрей.

Слово далось труднее, чем признание собственного поражения.

Магия существовала.

Не в книге, не в чужом рассказе, не в светящейся ладони на расстоянии. Она вошла в его тело, заставила старую ткань меняться и оставила зуд под кожей.

А вместе с признанием исчезла последняя удобная версия. Не было ни секретной базы, ни постановки, ни галлюцинации, которую можно переждать. Он находился в 1890 году мира, где русский военный врач чинил рубцы руками.

– Хорошо, – сказала Бельская. – Теперь вы перестанете смотреть на меня как на шарлатанку.

– Не обещаю. У нас врачи тоже умеют убедительно показывать результат и потом выставлять счёт.

– Счёт оплачивает Морское министерство.

– Тогда точно будет завышен.

Анна Павловна тихо фыркнула у двери.

Бельская перевязала бок, проверила температуру и велела Андрею лечь. Он почувствовал усталость внезапно: тело словно держалось, пока существовал спор, а после капитуляции отпустило ремни.

– Спать теперь можно? – спросил он.

– Два часа. Сестра разбудит и проверит речь, зрачки, память.

– Гребнев хотел продолжить разговор.

– Гребнев переживёт.

– Человек из Канцелярии?

– Тоже. Если не переживёт, мне будет проще.

Она собрала пластины в чёрный футляр. Сосудистую карту положила отдельно.

– Кто увидит результаты? – спросил Андрей.

– Я, капитан Гребнев и тот, кому он обязан доложить. Возможно, специалист Императорской комиссии по пространственным явлениям.