Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 39 страниц)

– Доктор Бельская на ночном дежурстве? – спросил Ростовцев.

– Была. Теперь уже весь лазарет на ногах из-за тревоги.

Кудинов собрал инструменты. Прежде чем уйти, ещё раз взглянул на стеклянный диск, постучал по оправе и попробовал на собственной ладони. Жёлтые точки появились сразу.

– Исправен, – пробормотал он. – Вот же напасть.

Андрею помогли встать. Нога выдержала, но мир на секунду сузился до серого пятна. Седых подхватил его под локоть раньше, чем он потерял равновесие, и тут же отпустил.

– Дойдёте?

– Дойду.

– Все так говорят.

– Потому вы и стоите рядом.

– А вы наблюдательный.

За первой решёткой находился двор, за второй – каменная арка. Над ней расправлял крылья двуглавый орёл. Не герб с современной печати, а большой литой знак под императорской короной. В одной лапе скипетр, в другой держава. Под орлом шла синяя эмалевая лента:

«Военно-морская база Святой Михаил».

Ниже висела бронзовая памятная доска.

Андрей прочёл первую строку на ходу:

«Переустройство северных ворот завершено в царствование Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича…»

Николая Четвёртого в его истории не было.

Во второй строке стоял год.

1890.

Не 1990-й. Не серийный номер. Не оборванная дата на светильне.

Тысяча восемьсот девяностый.

Андрей остановился.

Ладожин снова коснулся его спины.

– Идти велено.

Он не двинулся.

Перед глазами всё осталось резким: капли на бронзовой доске, зелёная патина в углублениях букв, царапина на прикладе винтовки часового, пар изо рта Ростовцева. Это не было головокружением. Наоборот, мир вдруг приобрёл такую ясность, что от неё стало нечем дышать.

В Африке Андрей не испугался, когда понял, что транспорт не вернётся. Там оставалась работа. Люди, секторы, боеприпасы, минуты. Страх можно было разложить на команды.

Здесь команд не существовало.

Его страна ещё не родилась. Родители не родились. Ни брат, ни сестра, ни один человек, которого он помнил, не появится на свет почти столетие. База «Рубеж» не горела, потому что её не было. Костин не погиб, потому что до его рождения оставалось больше ста лет.

И всё же Андрей помнил, как Костин падал у двери.

Память стала единственным местом, где существовали его люди.

– Плеханов! – резко сказал Ростовцев. – Вам дурно?

Он заставил себя вдохнуть.

– Нет.

– Вы побелели.

– Год увидел.

Мичман проследил его взгляд до доски.

– Что с годом?

Андрей посмотрел на молодого офицера, на квартирмейстера Седых, на матроса с невозможным светом под кожей.

– Ничего, – сказал он. – Теперь сходится.

– Что сходится?

– Всё самое плохое.

Седых сделал знак караулу.

– Лекаря сюда. Похоже, всё-таки контузия.

– Контузия есть, – согласился Андрей. – Только доску я вижу правильно.

Он вошёл под двуглавым орлом.

Впервые с момента белой вспышки Андрей по-настоящему испугался.

Интерлюдия I. Донесение № 7412

Санкт-Петербург, 25 сентября 1890 года

Донесение пришло в половине восьмого утра, когда Степан Игнатьевич Ярославцев собирался домой.

На столе уже лежали две закрытые папки, револьвер в потёртой кобуре и перчатки. Ночная смена закончилась двадцать минут назад. Дежурный чиновник принял журнал, перепроверил печати и даже успел спросить, не подать ли экипаж. Ярославцев отказался. До квартиры было четверть часа пешком, дождь прекратился, а после ночи, проведённой над чужими письмами, человеку полезно увидеть улицу, где люди не шифруют каждую фразу.

Он застегнул пальто.

В стене за спиной ударил звонок.

Не дверной. Северная линия.

Звонок повторился трижды, затем дважды. На латунной доске над аппаратом загорелась синяя надпись: «Архангельский узел. Срочно».

Ярославцев снял пальто.

Дежурный чиновник сделал вид, что не заметил его взгляда.

– Принимайте, – сказал Степан Игнатьевич.

Аппарат занимал половину стены. Медные контакты, клавиши, барабан с узкой бумажной лентой и три пластины согласования, которые всегда пахли грозой. Оператор повернул рукоять. Внутри щёлкнуло, синяя надпись распалась на отдельные буквы. Бумажная лента поползла, и стальные иглы начали выбивать точки.

Обычная телеграмма шла бы через Морское министерство, потом через канцелярию губернатора, потом попала бы к дежурному отделу. Северная линия существовала для сообщений, которые не должны были задерживаться в чужих руках. Пользовались ею редко: каждый сеанс съедал заряд пластин, стоивший больше годового жалованья мелкого служащего.

Лента ползла почти десять минут.

Ярославцев стоял рядом и читал первые строки до расшифровки. Номер поста. Время. Сигнал берегового разрыва. Один зверь второго боевого разряда убит. Задержан неизвестный мужчина.

Пока ничего, ради чего следовало поднимать секретную линию.

Потом появилось описание оружия.

«Ружьё короткое, автоматического действия, магазин отъёмный, тридцать малых патронов. Детали обработаны машинным способом неизвестной точности. Клейма русскими буквами. Порох без чёрного остатка. Двенадцать выстрелов убили клыкастого нырца…»

Ярославцев положил перчатки обратно на стол.

– Полностью, – сказал он оператору. – Ничего не сокращать.

– Там расход пластины…

– Я оплачу из вашей пенсии, если потеряете хоть слово.

Оператор больше не спорил.

Следом пришло описание задержанного: мужчина около пятидесяти лет, русский язык, неизвестная полевая форма, отсутствие читаемой магической сигнатуры, множественные старые боевые повреждения. Называет себя старшим мичманом Северного флота Российской Федерации. Предъявляет пластину с портретом и датами двадцатого столетия. При нём приборы неизвестного назначения, материалы, не определённые береговой мастерской, и взрывные устройства.

В конце стояла подпись капитана 1-го ранга Гребнева и просьба прислать уполномоченного Тайной канцелярии.

Ярославцев отрезал ленту сам.

– Архангельску подтвердить приём. Гребневу передать: задержанного не допрашивать с применением магии, имущество опечатать, людей патруля развести по разным помещениям и взять отдельные объяснения. Никого не наказывать за разговоры до моего прибытия – только записать, с кем говорили.

– Гриф?

– Пока «Особой важности».

Слова ещё не успели уйти в линию, а Ярославцев уже пожалел о «пока». Для обычного иностранного агента оружие могло быть опытным образцом. Для одарённого – отсутствие сигнатуры могло оказаться маскировкой. Безумец способен назвать любой год. Но все три странности сразу требовали либо чрезвычайно дорогой операции, либо объяснения, которое Степан Игнатьевич не желал придумывать до завтрака.

Особенно ему не нравилась нашивка.

В приложении к донесению находился рисунок: жёлтый кани, якорь, звезда, незнакомая надпись «Северный флот». Художник с базы старательно передал машинную вышивку, ровные края и нити из материала, который не горел при пробе, а только плавился.

Ярославцев видел иностранные формы. Британские, германские, японские, американские. Видел подделки под русские части, изготовленные так искусно, что интенданты спорили о них неделями. Никто не стал бы снабжать агента знаком принадлежности к несуществующему флоту и одновременно писать на оружии русское имя.

Если только задача агента не состояла именно в том, чтобы его заметили.

Степан Игнатьевич составил короткую шифротелеграмму. Не на имя директора департамента, не морскому министру и не начальнику северного отдела. Адрес был личным:

«Гавриилу Андреевичу. Северное донесение № 7412. Признаки события категории, не предусмотренной действующим сводом. Прошу немедленного просмотра».

Он приложил первые две полосы и рисунок нашивки.

Через семь минут пришёл ответ:

«Доставить подлинник. Ярославцеву выехать сегодня. До отъезда явиться».

Степан Игнатьевич снова надел пальто.

Домой он уже не собирался.

* * *

Гавриил Андреевич Черкасский читал донесение у окна.

За стеклом светлела Фонтанка. По мокрой набережной шли экипажи, над крышами висел дым, первый электрический трамвай звенел у поворота слишком резко для раннего часа. В кабинете было тихо. Даже часы на каминной полке двигали стрелки без звука – подарок одного государя, пережитого владельцем на сто семьдесят лет.

Ярославцев стоял у двери и ждал.

Черкасский прочёл донесение один раз быстро, второй – медленно. На описании раны нырца задержался. На датах в удостоверении провёл ногтем по строке. Рисунок нашивки отложил отдельно.

Лицо его не изменилось. Сухой мужчина поздних пятидесяти, аккуратно подстриженная седина, высокий воротник, руки без старческой дрожи. Только Ярославцев, работавший с ним двенадцать лет, заметил, что начальник перестал моргать.

– Кто ещё видел? – спросил Черкасский.

– На базе – патруль, караул, фельдшер, капитан 1-го ранга Гребнев. Здесь – оператор северной линии, дежурный и я.

– Морское министерство?

– Гребнев отправил обычное извещение об аварии берегового заграждения. О задержанном там нет.

– Разумный человек.

Черкасский подошёл к внутреннему сейфу. Не к большому железному шкафу с текущими делами, а к узкой двери в стене. Ключ он носил на цепочке под жилетом. После ключа приложил ладонь к тёмной пластине. По краям двери пробежал красный свет.

– В верхнем отделении синяя папка, – сказал он. – Без номера.

Ярославцев не двинулся.

– Мне?

– Если бы я хотел достать сам, не давал бы распоряжения.

В сейфе лежали документы разных эпох. Пергамент, плотная петровская бумага, современные фотопластины в чёрных конвертах. Синяя папка оказалась в самом низу. На обложке не было грифа, только год: 1700.

Черкасский принял её обеими руками.

Внутри лежал выцветший лист. Ярославцев видел текст вверх ногами, но разобрал несколько слов: «гренадер», «под Нарвой», «не знает рода своего». Ниже – рисунок странной пряжки и описание ткани, которую не смогли определить мастера Оружейной палаты.

– Это связано? – спросил он.

– Я не знаю.

Черкасский произнёс ответ без раздражения. Для человека, который обычно знал хотя бы то, чего не знают остальные, эти три слова звучали почти признанием.

Он перелистнул ещё страницу. Там стояли две реплики, записанные рукой молодого писаря:

«Что ты сделал?»

«Не знаю, государь».

Черкасский закрыл папку.

– На Север поедете через Архангельские врата. Возьмёте двух проверенных людей, врача Канцелярии не брать: Гребнев обидится, а его Бельская лучше половины столичных. Задержанного не ломать, не пугать и не заставлять демонстрировать способности. Если он говорит правду, давление испортит нам единственный источник. Если лжёт – при спокойном разговоре ошибётся быстрее.

– Академию уведомлять?

– Нет.

– ИКПЯ?

– Пока нет.

– Морского министра?

Черкасский посмотрел на него.

– Особенно нет.

Он взял донесение № 7412, зачеркнул прежний гриф и собственноручно написал новый. Такой уровень Ярославцев видел дважды: после покушения на государя и при исчезновении крепостных врат на Кавказе.

– Что мне считать главной задачей? – спросил он.

– Установить, кто он, откуда и почему появился именно там.

– А если это второй человек из дела тысяча семисотого года?

Черкасский долго молчал.

– Тогда выяснить, почему между ними сто девяносто лет.

Он поставил подпись под грифом и вернул лист.

– И ещё, Степан Игнатьевич. Не пугать. Не убивать. И, ради Бога, не отдавать академикам целиком.

Глава 5. «Святой Михаил»

Военно-морская база «Святой Михаил», 25 сентября 1890 года

Изолированная палата оказалась комнатой на втором этаже лазаретного корпуса. Не камерой – на двери не было ни засова, ни глазка, окно выходило не во двор-колодец, а на гавань. Но за дверью менялись часовые, ручку снаружи проверяли каждый раз, когда в коридоре проходили шаги, а две тонкие медные полосы в косяке мерцали ровным синим светом.

Андрей определил назначение полос не сразу.

Через пять минут после того, как его привели, матрос 1-й статьи в белом переднике внёс таз с горячей водой. Перешагивая порог, он машинально коснулся медной бляхи у двери. Полосы на мгновение погасли. Когда матрос вышел, синий свет вернулся.

Сигнализация. Возможно, ещё и запирающее устройство.

В двадцать первом веке Андрей проверил бы магнит, проводку, контроллер и направление кабеля. Здесь кабель уходил в стену, сложенную из камня, а бляха была покрыта тонкими линиями, похожими на морозный узор. Он не трогал её. Не потому, что боялся удара. Просто побег не решал ни одной задачи.

Ему дали сухую нижнюю рубаху, шерстяные кальсоны, серые флотские брюки и толстые носки. Всё чистое, грубое и на размер велико. Собственную форму унесли сушить после того, как фельдшер Кудинов заставил Андрея снять её под надзором двух санитаров. Разгрузку, шлем, бронежилет и рюкзак оставили в оружейной под расписку. Аптечка лежала на тумбе: её разрешили сохранить, но каждый карман опечатали бумажной полоской с подписью мичмана Ростовцева.

Левую ногу тянуло от бедра до колена. Рана на боку ныла ровно, без горячей пульсации. Голова после бессонной ночи стала тяжёлой, однако шум в ушах уменьшился. Он сидел на узкой кровати, опираясь спиной на стену, и делал то, что всегда делал в ожидании: собирал обстановку по мелочам.

Кровать железная, заводская. Болты одинаковые. Матрас набит не соломой – конским волосом или морской травой. Стекло в окне ровное, без пузырей. На тумбе – электрическая лампа с матовым плафоном, рядом медная кнопка вызова. Под потолком ещё один светильник, внутри которого плавало молочно-белое свечение без нити накала. На стене висел эмалированный лист с правилами лазарета, отпечатанный типографским способом. Орфография старая, но вполне читаемая. Внизу стояло: «Утверждено Медицинским управлением Морского министерства, 1887».

Не декорация.

Слишком много незаметной, дорогой, скучной работы для декорации.

За окном медленно открывалась база.

Сначала Андрей увидел только мокрые крыши, каменную стену и кусок причала. Потом туман поднялся над бухтой, и за стеной проявились корпуса.

Ближе всех стояла небольшая канонерская лодка. Низкий металлический борт, короткая толстая труба, две мачты, орудие под щитом на носу. Обводы напоминали корабли конца девятнадцатого века с музейных фотографий, но вдоль ватерлинии шли тёмные пластины, разделённые медными перемычками. Над кормой вращалась ажурная рамка. Каждый оборот сопровождался бледной дугой, которая скользила по воде и исчезала в камнях мола.

На причале работала паровая лебёдка. Шестерни были открыты, рабочие в брезентовых куртках подавали мешки с углём. Рядом четверо матросов катили тележку, на которой лежал цилиндр в человеческий рост. Цилиндр светился изнутри янтарным, и никто не обращал на это внимания.

Ещё дальше, над внешним рейдом, висел дирижабль.

Андрей долго смотрел на него, решая, можно ли доверять глазам. Серебристая сигара шла против ветра на высоте метров трёхсот. Под оболочкой висела закрытая гондола с двумя пропеллерами. Между ней и берегом тянулась прерывистая зелёная нить, вспыхивавшая через равные промежутки.

Связь или навигационный луч.

Дирижабль сделал круг над гаванью, качнул плоскостями и ушёл к северу. На крыше сигнальной башни ему ответили три синие вспышки.

Андрей выругался вполголоса.

В дверь постучали.

Не дожидаясь разрешения, вошёл тот же матрос в переднике. Худой парень с большими ушами и перевязанным указательным пальцем нёс поднос: миску каши, ломоть чёрного хлеба, кружку чая и маленькую солонку.

За ним остался часовой.

– Есть велено, – объявил матрос.

– Кем?

– Госпожой доктором. Сказала: если откажется, записать отказ, а потом всё равно накормить.

– Разумная женщина.

– Это вы ей сами скажите.

Матрос поставил поднос и посмотрел на окно.

– «Зоркий» вернулся, – сказал он.

– Канонерка?

Парень перевёл взгляд на Андрея.

– Вы почём знаете?

– На борту имя видно.

– Сюда не видно.

Имя действительно находилось на противоположном борту. Андрей увидел только две последние буквы на кормовом флажке и не придал этому значения.

– По классу угадал.

– А-а.

Матрос не поверил. Запомнил – да.

– Как зовут? – спросил Андрей.

– Матрос 1-й статьи Семён Бобров.

– Палец где оставил, Семён?

– Не оставил. Прищемил крышкой стерилизатора.

– Значит, пока комплектный.

Бобров улыбнулся, но тут же вспомнил, что разговаривает с подозрительным человеком, и сделал лицо серьёзным.

– У вас всё такое? – спросил Андрей, кивнув на молочную лампу.

– Какое?

– Светится само.

Семён поднял глаза к потолку.

– Дежурный свет. Накопитель в подвале. Электричество ночью для операционной берегут.

– А вдоль воды на канонерке?

– Гасительные пластины. Чтобы нырец борт не бил и малые волны снимать. Вы будто никогда корабля не видели.

– Такого – не видел.

– А свой Северный флот видели?

– Двадцать восемь лет.

Семён почесал неповреждённым пальцем за ухом.

– И всё у вас там без маны?

– Всё.

– Врёте.

– Скорее всего, – согласился Андрей. – Тебе же спокойнее.

Часовой кашлянул в коридоре.

Семён выпрямился.

– Посуду через час заберу.

– Чай крепкий?

– Лазаретный.

– Это не ответ.

– Это предупреждение.

Он вышел. Медные полосы вспыхнули за его спиной.

Каша оказалась гречневой, с маслом. Андрей съел всё, вытер хлебом миску и выпил чай, который действительно был не напитком, а коричневой горячей водой. Организм принял еду с жадностью, но после нескольких ложек желудок свело. Пришлось остановиться, подышать и продолжить медленнее.

Пока он ел, гавань жила.

На «Зорком» сыграли дудку. Матросы вытянулись вдоль борта. По сходне сошёл офицер в длинной шинели, за ним двое несли закрытый ящик. У соседнего пирса водолазы в тяжёлых медных шлемах проверяли шланги. Один шланг был обычным, второй состоял из переплетённых серебристых нитей и пульсировал голубым. По рельсам узкой железной дороги прошёл маленький паровоз без трубы: вместо дыма над его котлом висел оранжевый шар, втягивавший пар обратно.

На плацу взвод матросов отрабатывал построение. Команды доносились через закрытое окно плохо, но Андрей различал ритм. «На пле-чо». «К но-ге». Винтовки двигались одновременно. Инструктор обходил строй и один раз ударил ладонью по прикладу, исправляя положение, но людей не бил.

Между казармой и мастерской прошли две женщины в форменных пальто. Одна несла чертёжный тубус, у второй на груди висела сумка с красным крестом. Ни сопровождающих, ни суеты вокруг них. В реальном 1890-м такая картина была бы возможна разве что возле больницы, подумал Андрей. Здесь всё реальное уже требовало оговорки.

Он не знал историю этого мира. Не знал границ, противников, законов, устройства армии, цены денег и даже точного значения слова «мана». Любая привычная мелочь могла оказаться ложным другом. Российская Империя существовала, но это не означало, что она была той самой империей из школьного учебника. Николай IV Кириллович уже делал простой перенос дат бесполезным.

Можно было выдать людям будущее. Революцию, мировые войны, атомную бомбу, распад Союза. Только чьё будущее? Если Нарва закончилась иначе, дальше могло не совпасть ничего.

И зачем выдавать?

Чтобы доказать, что он не сумасшедший? Сведения, которые невозможно проверить ещё десятилетия, доказательством не были. Чтобы помочь России? Какой России – стране, которая его задержала, или людям, говорившим на его языке? Чтобы почувствовать себя важным?

Последний мотив был самым опасным.

Андрей знал мужчин, которые в командировке через неделю начинали считать себя незаменимыми потому, что умели вызвать вертолёт и знали фамилию начальника. Он не собирался превращаться в пророка только потому, что помнил чужой учебник истории.

На подоконнике под сложенным полотенцем лежала газета. Не сегодняшняя: номер за двадцать второе сентября, края испачканы йодом, на первой странице отпечатался круг от кружки. Андрей сначала решил не трогать. Затем взял двумя пальцами и расправил.

«Архангельский северный листок».

Сам факт провинциальной ежедневной газеты ничего не доказывал. Содержание доказывало слишком многое.

Первая колонка сообщала о заседании Городской думы и споре вокруг расширения электрической станции. Купцы не хотели платить за новую линию к рабочей слободе; санитарный совет доказывал, что дым от домашних генераторов увеличивает чахотку. Вторая заметка рассказывала о прибытии из Казани двух вагонов алхимической меди для ремонта Архангельских врат. Ниже шёл биржевой курс рубля к фунту и японской иене. На третьей полосе помещалось объявление: «Требуются женщины грамотные для службы при телеграфно-счётных машинах. Жалованье от тридцати рублей. Сословие значения не имеет, свидетельство благонадёжности обязательно».

Рядом рекламировали домашний оберег от пожара, швейную машину с малым силовым накопителем и средство от облысения, «одобренное тремя магистрами биотической школы».

Последнее наконец звучало по-человечески. В любой эпохе находился человек, готовый продать лысому надежду в красивой бутылке.

Андрей перелистнул страницу.

В международных известиях Франция спорила с Британией из-за африканских врат, Германская империя увеличивала число тяжёлых магов в пограничных корпусах, Япония спустила на воду защищённый крейсер «Асама-но-кадзэ». Корейская нота протестовала против «самовольного прохода русских изыскательских партий» в северных уездах. Редакция отвечала, что Корея сначала должна определить, где именно проходят её границы.

Рядом была короткая строка: «Двор Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича возвратился из Ливадии».

Никаких пояснений, кто такой Николай IV. Газета не объясняла восход солнца.

Андрей нашёл дату ещё раз. 22 сентября 1890 года. Типографская краска пачкала большой палец. Он потёр его о простыню, увидел серый след и почему-то почувствовал больше, чем при виде дирижабля.

Галлюцинация могла показать чудо. Подделка могла изобразить герб. Но больничная газета со спором о тарифе, рекламой от лысины и потерянной собакой на последней полосе была слишком равнодушна к его присутствию.

Мир существовал до него.

В коридоре кто-то потребовал у часового пропустить казённого портного. После короткого спора дверь открылась, и в палату вошёл маленький пожилой человек с сантиметровой лентой на шее. Формы на нём не было: коричневый сюртук, жилет, две игольницы на рукаве. За ним матрос внёс охапку одежды.

– Тимофей Данилович Ракитин, портной лазаретного склада, – представился старик. – Мне сказано чужака обмерить.

– Плеханов.

– Так и сказал: чужака Плеханова. Встаньте.

– Доктор велела лежать.

– Доктора велят лежать, командиры велят одеть, а отвечать портному. Встаньте на одну минуту.

Андрей встал. Ракитин обвёл лентой грудь, плечи, талию, неодобрительно цокнул при виде старых шрамов и заставил выпрямить левую ногу.

– Косите.

– Старое ранение.

– Вижу, что не танцевали. На левую штанину четверть вершка припуска дам, иначе тянуть будет. Руки длинные. Плечо правое ниже.

– Работа такая.

– У всех работа. Фигура у каждого своя.

Он провёл пальцами по выданной рубахе.

– Это временное. К вечеру дам больничную куртку. Мундир вам не положен, пока господин капитан 1-го ранга не определит, кто вы такой.

– А гражданское?

– На военном складе? Могу мешок предложить, но на нём казённое клеймо.

– Куртка устроит.

Ракитин наклонился ближе и тихо спросил:

– Правду говорят, у вас одежда ножа не боится?

– Врут. Бронежилет часть осколков и пуль держит. Форма режется нормально.

– Жаль.

– Хотели образец?

– Хотел узнать, чем шить, если прикажут чинить. Машина ткань вашу берёт плохо, игла гнётся. А руками я чужое добро портить не стану.

– В рюкзаке есть ремонтный набор. Иглы и синтетическая нить.

– Син… что?

– Неважно. Скажите караулу: я покажу, какой иглой.

Портной посмотрел на него с первым настоящим интересом.

– Сами шить умеете?

– Пуговицу, ремень, разрыв. Красиво не умею.

– Красиво в строю не требуется. Требуется, чтобы не разошлось, когда присел. Уже редкое понимание.

Ракитин свернул ленту, приказал матросу забрать лишние брюки и направился к выходу. У двери остановился.

– Газету вам кто оставил?

– Лежала.

– Это моя. Дочитать можете, потом верните. На четвёртой полосе шахматная задача. Не смотрите ответа, пока не решите.

– Шахматы давно не трогал.

– Значит, ответ всё равно не поймёте.

Дверь закрылась.

Андрей нашёл четвёртую полосу. Белые начинали и давали мат в три хода. Фигуры были отпечатаны плохо, чёрная ладья сливалась с ферзём. Он смотрел на позицию несколько минут, попытался переставить фигуры в голове и бросил.

Не из-за сложности. Мысли возвращались к другим ходам.

Если рассказать всё, его либо сочтут ценным, либо опасным. Скорее и тем и другим. Если молчать, подозрение не исчезнет. Если придумать удобную ложь, люди вроде молодого Ростовцева, возможно, поверят; командир базы – нет. Оставалась правда, поданная частями и без пророчеств.

Фамилия. Служба. Последний бой. Год.

И никаких рецептов будущего величия.

Он положил газету на место и проверил комнату ещё раз. До двери пять шагов. Окно открывается внутрь, наружная рама усилена тонкой решёткой, не тюремной – штормовой. Под окном крыша одноэтажной пристройки. Если понадобится выйти, можно. Потом каменная стена, двор, второй периметр, остров и море.

Смысла по-прежнему не было.

Андрей лёг и закрыл глаза. Не спать – Кудинов запретил. Просто убрать зрение. За веками тут же вспыхнуло белое, затем лицо Костина, перекошенное в последней команде. Он открыл глаза.

На стене висел небольшой календарь. Святой в тёмной рясе держал модель монастыря. Под изображением были имена дней, фазы луны и пометки дежурной сестры. Обычная чужая жизнь, расписанная на неделю вперёд.

У него следующей недели не было.

Снаружи хлопнула дверь. По коридору прошли двое.

– Командир базы, – тихо сказал часовой.

Андрей поставил кружку.

Дверь открылась без стука.

Первым вошёл капитан 1-го ранга Лев Аркадьевич Гребнев. Чин Андрей определил по нашивкам на рукавах и по тому, как вытянулся часовой. Самому Гребневу было за пятьдесят. Невысокий, широкоплечий, с тяжёлой седой бородой, подстриженной короче обычной моды. Левая бровь рассечена старым шрамом. В руке он держал папку, под мышкой – Андрееву расписку.

За командиром вошли Ростовцев и незнакомый лейтенант. Княжеское лицо, тонкие чёрные усы, идеальная форма. Лейтенант оглядел палату так, словно проверял, не испортил ли задержанный казённую мебель.

– Встать можете? – спросил Гребнев.

– Могу.

– Тогда не вставайте. Я не государь.

Он взял единственный стул, повернул спинкой вперёд и сел верхом, положив руки на перекладину. Не начальническая поза. Скорее способ сразу показать, что разговор будет рабочим.

Ростовцев остался у двери. Лейтенант встал возле окна.

– Капитан 1-го ранга Гребнев, командир базы. Лейтенант князь Оболенский, начальник береговой обороны северного сектора. С мичманом вы знакомы.

– Плеханов Андрей Сергеевич, – ответил Андрей. – Старший мичман.

Оболенский едва заметно поднял бровь.

Гребнев не отреагировал.

– Мне доложили, что вы требовали опись.

– Требовал.

– Правильно. Ещё мне доложили, что вы один убили молодого нырца, выпустив двенадцать пуль из оружия, которое наши люди не могут даже разобрать.

– Пока не могут.

– И что патрулю сдались добровольно.

– После представления.

– А до представления собирались воевать?

– С шестью русскими моряками? Нет. Но отдавать ствол людям без имени не собирался.

Гребнев кивнул, словно именно это хотел услышать.

– Сколько патронов осталось?

– Сто двадцать к автомату, пятьдесят к пистолету. Плюс две осколочные гранаты и одна дымовая. Одиннадцать стреляных гильз. Двенадцатую мичман Ростовцев обещал найти.

Ростовцев покраснел.

– Уже нашли, господин капитан 1-го ранга. Доставили с тушей.

– Тогда двенадцать гильз, – сказал Андрей.

– Чем чистится оружие?

– Штатным пеналом, ветошью и маслом. Всё в рюкзаке. В крайнем случае разберу сам. Воду в ствол не лить, щёлочью без нужды не травить, пружины не растягивать.

– Боеприпасы изготовить сможем?

– Нет.

Оболенский посмотрел на него внимательнее.

– Даже если дадим мастерские?

– Хороший патрон – не латунная трубка с порохом. Нужны химия, капсюль, порох нужной скорости, точные размеры, оборудование, контроль партии. Похожее сделать, наверное, сможете. Стрелять этим из моего оружия я не стану.

– Значит, ваше преимущество исчерпаемо, – сказал лейтенант.

– Любое преимущество исчерпаемо.

– Магия – нет.

– Люди устают. Значит, исчерпаемо.

Оболенский чуть сжал губы.

Гребнев постучал пальцем по спинке стула.

– Про оружие закончили. Теперь про вас. Начните с места рождения и говорите так, будто у нас нет донесения мичмана.

– Мурманская область. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.

– Такой области нет.

– В вашем году – верю.

– Государство?

– Союз Советских Социалистических Республик.

Оболенский повернул голову. Ростовцев перестал смотреть в пол.

– Это название тайного общества? – спросил Гребнев.

– Государства. Занимало большую часть территории бывшей Российской Империи. В моём мире Империя прекратила существование в тысяча девятьсот семнадцатом.

В комнате стало тихо.

За окном лебёдка уронила цепь. Железо загрохотало по камню, рабочий выругался, и жизнь гавани продолжилась, не заметив падения династии в чужой истории.

– Кто сверг государя? – спросил Оболенский.

– Если коротко – сначала собственная элита и армейское командование заставили отречься. Потом власть взяли большевики.

– Большевики чего?

– Политическая партия. Коммунисты.

– Вы один из них?

– Да.

Рука Ростовцева едва заметно легла ближе к кобуре. Не из-за слова, смысла которого он не знал, а из-за тона Андрея: тот ответил без стыда.

– Что означает? – спросил Гребнев.

– Что средства производства должны принадлежать обществу, а не частным владельцам. Что сословия не должны определять права человека. Что власть государя по рождению я законной не считаю.

– Вы находитесь на военной базе Его Императорского Величества, – холодно сказал Оболенский.

– Я заметил орла над воротами.

– И всё же заявляете, что не признаёте законность власти государя?

– Вы спросили, что я думаю. Я не призывал ваш караул к мятежу.

– Пока.

– Дмитрий Всеволодович, – произнёс Гребнев.

Лейтенант замолчал.

Командир базы снова посмотрел на Андрея.

– Ваша Империя пала. Что было дальше?

– Гражданская война. Потом Советский Союз. Вторая мировая война. Холодная война. Союз распался в тысяча девятьсот девяносто первом. Я служил Российской Федерации.

– Республике, – сказал Ростовцев.

– Да.

– И остались в чине мичмана до сорока семи лет? – спросил Оболенский. – В вашей республике не производят в офицеры?

– Производят. Мне предлагали идти учиться. Не захотел.

– Почему?

– Потому что хороший старшина нужен не меньше плохого офицера.

Оболенский воспринял это лично.

– Удобное объяснение отсутствию честолюбия.

– Честолюбия у меня хватает. Просто оно не на погонах.

Гребнев поднял ладонь прежде, чем лейтенант ответил.

– Где служили?

Андрей перечислил. Учебная часть. Северный флот. Большие противолодочные корабли. Школа мичманов. Командировки. Кавказ. Африка. Названия некоторых кораблей называл, другие оставлял за рамками – не потому, что секреты через сто тридцать лет могли кому-то повредить, а потому, что привычка не исчезла вместе с государством.