Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 39 страниц)

Бельская заглянула к Андрею перед сном с результатами осмотра. Сердце работало спокойнее, но аритмия не исчезла; слово «лучше» не означало разрешения на пробу сил. Она спросила, не мерещились ли ему сегодня чужие берега. Он ответил, что видел лишь этот, хотя иногда и он казался чужим. Доктор не улыбнулась. Попросила назвать четырёх людей, которые смогут принять решение без его участия, если он внезапно потеряет сознание. Андрей назвал Гребнева, Оболенского, Гурова и её саму. «И Черкасского, когда дело касается вас как человека, а не прибора», – добавила она. Он не стал возражать и удивился тому, насколько легче дышать после этого перечня.

На школе уже потушили фонари, когда Рыжов дошёл туда с дежурным списком. В верхней комнате Аглая ещё складывала детские рисунки в коробку; на одном море было нарисовано красным, а на каменном берегу стоял крошечный домик с дымом из трубы. Варя сказала, что в её прежнем доме дым выходил вот так, и потребовала у учительницы не выкидывать рисунок, даже если настоящую трубу сломало. Аглая написала на обратной стороне имя ребёнка, дату и «дом на косе» – без обещания, что они вернутся завтра. Рыжов оставил у двери список постов и вышел, осторожно прикрыв её, чтобы не задеть коробку.

Ушаков, которому к ночи вернулась чувствительность пальцев, попросил у Гурова прежнюю пластину хотя бы для изучения на столе. Штабс-капитан отказал до утра и предложил ему вместо неё карандаш: по памяти нарисовать последовательность перемен до затмения знака. В рисунке обнаружилось, что пластина побледнела за мгновение до капли под сухим камнем. Это могло быть разницей наблюдательских часов, могло – указанием на иной порядок событий. Гуров не позволил ученику исправить схему в пользу более интересной версии. На следующем измерении проверят обе. Ушаков оставил рядом с чертежом пустую клетку для того результата, который ему не понравится.

Зато на карте появилась действительно новая линия – не нарисованная магией над морем, а пройденная через сухие ступени, проволоку, бетонный порог и обратную дорогу. Её провели те, кому позволили говорить «не знаю» и останавливаться перед непроверенным шагом. Андрей долго смотрел, как Ростовцев оставляет вокруг неё белую полосу погрешности. За полосой мог находиться ответ, а мог ещё один чужой ход.

По двору прошли Лыткин и Рыжов, направляясь в разные караулы. На минуту оба задержались у бочки с водой и заговорили о лодке, которую Карпов обещал починить после осмотра берега. Лыткин утверждал, что её нос погнуло приливом; Рыжов считал, что плотник ещё прошлой весной посадил доски слишком плотно. Из окна Андрей слышал обрывки их спора, обычного и очень важного в мире, где не каждую трещину делало чужое существо. Если им удастся сохранить различие между старой плохой работой, человеческой подлостью и новыми законами чужого мира, у них останется шанс исправлять каждую беду своим способом. Если сведут всё к одному врагу – будут стрелять в тень, пока настоящий шов расходится под ногами.

У двери тихо сменился караул. Утром им предстояло встретить человека, который знал об этой стройке раньше них; сегодня никто не мог разрешить ему объяснить её ценой новой жизни.

Глава 26. «Под белым светом»

Северный берег, 2 ноября 1890 года

Утром к острову подошёл пароход с повреждённым кожухом дымовой трубы. С моря его легко было принять за судно, которому нужна помощь после шторма. На борту, однако, не просили ни угля, ни врача. Вместе с двумя чемоданами и ящиком точных инструментов на берег сошёл инженер Михаил Лукич Данилевский, заведующий опытной частью общества, построившего верхний зал северного комплекса.

Трудно было представить себе человека, меньше похожего на тайного хозяина катастрофы. Он споткнулся на причальном сходне, извинился перед матросом, тщательно промокнул рукав платком. По сравнению с мокрыми и не выспавшимися защитниками Данилевский выглядел приезжим, который назначил встречу не на то утро. Сопроводительный пакет он держал над водой, пока Карпов помогал его помощнику вынести ящик.

– Прошу немедленно допустить меня к водомерной камере, – сказал инженер капитану 2-го ранга Сомову. – Промедление увеличивает риск неконтролируемого пробоя.

– Пробой уже был, – ответил Сомов. – До камеры вас проводит караул, когда командир берега узнает, кого именно привезли с вами.

В списке помощников числился младший чертёжник Павел Афанасьевич Руденко, вовсе не маг и не офицер. Под сукном ящика лежали штангенциркуль, два сухих измерителя и сложенная пополам карта. После досмотра их взяли под охрану вместе с владельцами. Руденко испуганно попросил не оставлять его в отдельном помещении от Данилевского; мастер обычно велел, что говорить о работах. Черкасский, услышав это, распорядился дать чертёжнику самостоятельное место для объяснений и горячую еду. Ни задержание, ни право на завтрак не требовали решения о виновности.

В штабе инженер положил на стол утверждённую ведомость верхнего зала. На ней были печати, настоящие подписи и список стандартных защит. Ростовцев рядом развернул рисунок найденной вчера бетонной камеры. Между листами зиял пропуск – сухой водомер на первом вообще отсутствовал. Данилевский посмотрел, повернул карту на пол-оборота и сказал, что это вспомогательное сооружение, которое передали местному порту ещё до его вступления в должность.

– Новая коробка установлена позже, – сказал Ковалёв, показывая не схему, а обломок бетона, взятый у порога. – Тот, кто укреплял её, пользовался вашей разметкой отверстий. Я не говорю, что это были лично вы.

Данилевский взял образец не в руки, а через край перчатки. Узнал смолу, которой герметизировали инженерные вводы, и пожал плечами. Такую смолу продавали десяткам мастерских. Это было верно и не отвечало на вопрос о коробке. Черкасский попросил предъявить журнал изменений, который должен вестись на любой опытной установке, подвергающей людей опасности. Инженер сказал, что журнал находится в Петербурге. Руденко, сидевший у двери, поднял голову. Оказалось, чертёжник вёз в ящике копии за сентябрь и октябрь, полученные по телеграфному распоряжению самого заведующего.

Данилевский не ругнулся на помощника. Только попросил сначала проверить целость сургуча. Черкасский согласился. Печать вскрыли при нём, Гребневе, Сомове и Руденко, число листов записали дважды. Андрей присутствовал на разборе с разрешения Бельской, в дальнем кресле у окна. Его не включали в протокол как офицера и не просили определить, кто врёт. Ему показали рисунок капилляра потому, что он видел схожий контур двадцать седьмого числа.

На первой копии каждая очередная неделя выглядела спокойнее предыдущей. Температура, нагрузка, расход материалов. На второй странице за девятое октября аккуратной рукой написали: «Предохранительная задержка устраняется на время сравнительного опыта». Следующая строка разрешала «отвод сигнала через выносной водомер». Подпись Данилевского стояла не под строительством всех ходов на острове, а под конкретным решением убрать задержку. Для придворного доклада между этими формулировками была пропасть. Для человека у новой бетонной камеры – достаточно близкое расстояние.

– Вы знали о выносном водомере, – сказал Гребнев.

– Знал о расчётной схеме. Исполнение поручили отдельно. Моё разрешение касалось измерения, не круглосуточного питания, – ответил инженер и впервые посмотрел не на Черкасского, а на дверь.

Ростовцев нашёл на обороте ещё одну, карандашную дату. После гибели Нестерова снятие задержки не отменили. На листе вместо подписи стояла помета «не прекращать наблюдений до сличения», переданная с материка. Какая именно канцелярия её продиктовала, предстояло проверить. Данилевский признал, что продлил опыт на одну ночь, потому что исследование уже шло и внезапное отключение он считал опаснее продолжения. Бельская, приехавшая по вызову Гребнева, спросила, кто рассчитал это сравнение рисков после того, как врач сообщил о смерти человека. Инженер помолчал и назвал себя.

Она закрыла тетрадь ладонью.

– Тогда не говорите о риске как о свойстве прибора. Это ваше решение, – сказала Бельская.

У окна Андрей заметил, что Черкасский не воспользовался моментом для окончательного приговора. Он записал: подтверждённое разрешение вывести задержку; подтверждённое продление измерений; пока неизвестны исполнитель новой проводки, связь с убийством Климова и происхождение силы за стеной. Позднее это позволит предъявить инженеру именно то, что тот сделал, даже если выяснится, что кого-то другого приходится разыскивать за бóльшую вину.

Данилевский попросил показать вчерашний рисунок из камеры целиком. Гуров разрешил ему смотреть только копию. На ней восточный провод уходил под линию, где в старых планах значился сухой хребет. Инженер долго искал нужный угол, потом показал ногтем знак, похожий на обычную хозяйственную метку. Это был ввод резервного питания, устроенный в годы ремонта гавани. Он не должен был сообщаться с нижним выходом, если две отсечные рамки оставались на местах.

– Одна рамка стоит? – спросил он.

– На плане обе, – ответил Гуров. – Фактическую сверку ещё не закончили.

– Тогда я прошу о сверке, – сказал Данилевский. – И на этот раз при мне.

Просьба могла быть полезной. Она же могла дать ему возможность подойти к тому, что он хотел скрыть. Оболенский предложил порядок: инженер указывает место по копии в штабе, допущенная группа идёт к нему со своей связью, любое требование нажать, повернуть или проверить устройство отдельно согласуется с Гуровым и Гребневым. Данилевский назвал это унизительным. Гребнев ответил, что работа после человеческой смерти обычно не обещает удобства.

Из школы передали о женщине, потребовавшей пропустить её к берегу. Это была Аграфена Боброва. Утром сосед сказал ей, что на пароходе приехал человек, знавший Макарову работу на водомере. Баранов отвёл её не в канцелярию следствия, а к кухне, где можно сидеть, не слыша допрос целиком. Данилевский просмотрел список грузчиков и вспомнил Макара: брал разовую оплату за доски, два дня трудился молча, к аппаратуре не допускался. Баранов спросил, кто выдал ему бумагу. Инженер ответил, что подрядчик. Руденко, державший для него ящик, добавил: «Поручение подписывал я по вашему указанию». На этот раз Данилевский не возразил.

О пропавшем никто из них ничего не знал после недели работы – по крайней мере, такого знания следствие пока не установило. Аграфене сообщили это без обещания, что мужа обязательно найдут живым. Она попросила, чтобы инженера не выпускали с острова прежде, чем он покажет дверь, которую Макар носил обшивать. Баранов объяснил, что её просьба соответствует и интересам следствия, но само удержание человека оформит уполномоченный начальник, не семья. Ей от этого не стало легче; зато никто не заставил просить о милости, когда речь шла о проверке исчезновения.

В полдень на хребте стало светло не от солнца. Сначала фонари просто казались грязнее. Потом у каждого камня появилась бледная вторая кромка, будто незнакомый художник немного промахнулся, обводя берег белой краской. Рыжов с поста передал время, Лыткин независимо подтвердил место первого появления. Уровень моря пока оставался обычным. Сомов отправил две лодки в дальний сухой рукав гавани; пустой прежний путь позволял батарее выбирать сектор без риска случайно попасть по своим.

В штабе Данилевский при виде бледной кромки побледнел сам.

– Это означает, что запаздывание стало меньше, – сказал он. – Вы отключили какую-нибудь опору?

– Одну потеряли вчера, – ответил Гуров. – До приезда вашей схемы она стояла там, где вы не оставили защитной задержки.

Инженер впервые не нашёл подходящего слова. Его гордость учёного пережила бухгалтерскую бумагу, но встретила берег, который сделал расчёт опоздавшим. Он попросил карандаш и на обороте собственного пропуска начертил три прямоугольника. Назвал их корпусной рамкой, восточным отсекателем и выносным водомером. При прежнем направлении потока выключение любого одного оставляло другим возможность принять нагрузку. После исчезновения задержки и разрушения опоры весь ток мог вернуться из самой аномалии. Ни один чертёж в архиве не обещал, что возвращение уже произошло. Однако в нижнем выходе по-прежнему работало питание, которого, согласно табличке, там быть не должно.

– Вы не можете теперь просто выдернуть штепсель, – сказал Данилевский тихо. – Сначала надо разорвать путь в трёх местах, иначе он выберет четвёртое.

Андрей почувствовал привычное раздражение к человеку, который после чужой гибели вдруг находит правильные слова об осторожности. Но даже дурной исполнитель иногда знает прибор лучше честных людей, впервые открывших крышку. Он попросил Гурова отложить в сторону бумагу с подписью и проверить геометрию трёх разрывов отдельно. «Обвинение инженер заслужил, – подумал Андрей, – а доверие его арифметика ещё должна заслужить».

Проверка началась с самого простого: Ковалёв протянул нитку по старой и новой картам, Ростовцев принёс свой вчерашний лист с широким белым полем погрешности. По нему восточный отсекатель мог оказаться как за дверью водомера, так и в скале под церковной дорогой. Данилевский указал на неприметный знак в ведомости, но не смог показать акт скрытых работ: такую бумагу подрядчик будто бы не передал. Гребнев распорядился считать отсекатель не найденным. Один неверный прямоугольник на схеме нельзя компенсировать уверенностью человека, подписавшего опасный опыт.

Руденко сам попросил дать ему стол. Он вынул из своего чемодана черновик, за который, по его словам, Данилевский едва не лишил его работы. Осенью чертёжник три раза менял номер пустого гнезда в бетонной камере; на окончательном листе оно исчезло совсем. Причина заключалась не в желании скрыть новое устройство. Каждый раз инженер обещал прислать данные после испытания, каждый раз приходила телеграмма о продлении срока. Руденко заполнил пропуски по указанию начальника, но сохранил первые листы, потому что не умел работать с чертежом, в котором остаются отверстия без объяснения. Черкасский принял все три версии под опись. Инженеру дали возможность внести свои возражения к каждой.

– Я не распоряжался подделывать измерения, – сказал Данилевский. – Велел оставить место.

– Вы велели печатать лист, где этого места нет, – ответил Руденко. – Я два месяца думал, что вы потом сообщите, куда его дели.

Похоже было, что оба говорят о разных сторонах одного приказа. Для автора схемы пропуск являлся черновой уступкой рабочим обстоятельствам; для человека, ходившего по бетону, он мог стать падением в невидимую пустоту. Оболенский взял листы в походную сумку отдельно от юридических бумаг, потому что через час они имели значение уже не для будущего суда, а для следующего шага разведки.

С хребта вызвали группу двумя короткими сигналами. Влага выступила из расщелины не каплей, а тонкой струёй. Лыткин видел её начало в девять с четвертью, хотя было уже после полудня: часы у поста остановились, когда фонарь на секунду потускнел. Он не исправил отметку задним числом; сообщил Гурову несходство часов. Тучкова сравнила последовательность по другой пластине и сказала, что расстояние до необычной кромки больше нельзя вычислять просто по скорости вчерашнего прилива. Возможно, изменился только один прибор. Но детям в школе от этого не становилось безопаснее.

Аглая Журавлёва вела их уже к верхней дороге. Акулина Попова несла связку ключей, так и не попав домой. Варя спорила с младшим братом о том, можно ли брать рисунок, если в школе оставлены чужие одеяла. Аглая сунула обоим бумагу в карман, а одеяла велела нести старшим. Отец Николай помогал человеку с больным коленом спускаться из старого класса. Когда посыльный спросил, чем ещё помочь, священник не попросил благословения или оружия: нужна была низкая повозка для ног Чеснокова, иначе при тряске сломанная голень снова выйдет из шины. Бельская передала её из перевязочного пункта. Выход семьи занял не одну красивую минуту на карте, а целый час тяжёлой работы.

Данилевскому велели оставаться под охраной у штаба. Он согласился, пока не увидел, как по сухой лестнице уходят двое людей с измерителями. Тогда потребовал права сопровождать: пусть даже старой схемой он владел лучше обоих. Сомов спросил, сумеет ли инженер точно исполнить приказ остановиться, если прибор покажет его любимое открытие в трёх шагах. Данилевский ответил не сразу. Признал, что сам сегодня первым не должен подходить к коробке. Это признание не возвратило погибших и не превратило его в друга гарнизона, но спасло выход от новой сцены с человеком, который мог перепутать доказательство с оправданием.

Второй осмотр проводили Оболенский, Ковалёв, Гуров и два матроса, сменившие Рыжова на дневном посту. Вошли только в старую часть водомера. Через новый бетон тянулся неровный белый свет, не дававший теней. Для Ковалёва это означало, что его красная тряпица на опасной плите стала почти белой. Он заменил её тёмной верёвкой и не позволил никому принимать вчерашний знак за сегодняшнюю границу. На стене проступила линия старой штукатурки, под которой оказался узкий служебный люк; прорезь Руденко на черновике соответствовала ему, хотя на чистовом листе числилась глухой стеной.

За люком тянулся ход, в котором взрослый человек мог двигаться только согнувшись. Воздух шёл навстречу ровно, без гнилостного запаха. Оболенский не пускал туда всех ради любопытства. Ковалёв проверил пол выдвижной рейкой; у дальнего поворота рейка во что-то упёрлась, и из темноты прозвучал один сухой удар. После паузы – ещё два. Не клапан с ритмом три и два, который слышали вчера. Вариантов было много, включая случайный стук металла. Оболенский попросил ответить обычным голосом и назвал себя. За поворотом послышалось движение, но слов не было.

Лейтенант отдал задачу: не пролезать сломя голову, расширить только первый участок, оставить связь снаружи. Ковалёв снял два старых болта; Карпов, пришедший со сменным караулом, удержал тяжёлую створку, когда одна петля поддалась раньше другой. За ней лежала железная миска и валялись мокрые клочья мешковины. Был ли там человек недавно, определить по миске нельзя: место могло служить рабочим убежищем задолго до нынешней беды. Из глубины повторили три отдельных удара – словно тот, кто стучал, догадался о разнице.

Карпов покосился на Оболенского. Оба вспомнили Зотова и Поспелова, исчезнувших ещё при первом поиске патруля. Если внутри они, счёт времени шёл не с вчерашней тревоги, а с того дня, когда их перестали слышать. Если там существо, могущее повторить человеческий сигнал, та же поспешность обречёт спасателей. Лейтенант приказал держать резервную лестницу свободной и попросил у Бельской санитара со страховочной лямкой. Андрей, узнав по связи о звуке, не предложил узнавать людей по привычке стучать. В прошлом бою Гранилов увидел мёртвого Нестерова у совсем другого прохода. Здесь требовались тело, голос и выход, проверенные разными людьми.

Из штаба прислали не разведчика, а повреждённый рабочий журнал, найденный у Худякова. В ведомости за двадцать пятое октября Зотов получил кусок сухарей по норме патруля, Поспелов – оба не расписались. Кто-то занёс выдачу за них. Дату следовало проверить; кладовщик мог перепутать номер листа. И всё же два имени вдруг перестали быть абстрактными строками розыска. За люком послышалось тяжёлое дыхание, и матрос у наружной двери ощутил, как плывёт земля под сапогом. Ковалёв велел ему отойти, а сам закрепил створку в открытом положении: при толчке её нельзя было захлопнуть на того, кто двигался изнутри.

Белый свет налился вдоль шва. На сухом камне появились две тени, хотя внутри никто не зажигал лампы. Гуров потребовал выйти из узкого хода; по его пластине отклик шёл сверху, а не из глубины, откуда слышали стук. Это не исключало человека, но делало проход плохой ловушкой для всех. Оболенский ответил в тёмный люк: «Здесь люди. Мы вернёмся по безопасной дороге». Если за створкой оставался кто-то живой, эта фраза могла помочь продержаться; если там не было никого, она никого не стоила. Затем закрыл наружную линию лямкой и увёл людей, прежде чем залило вход.

Страх возвращаться без спасённого оказался хуже страха войти. Карпов прошёл береговую линию туда и обратно, весь разговор слышал шорох внутри собственной куртки. Оболенский не оправдывался перед ним. Он сам остановил ход и сам будет отвечать за следующий путь. Капитан 2-го ранга Сомов, услышав доклад, отдал лазарету приказ подготовить место для двух истощённых людей, не назвав их заранее найденными. Отнять койки у тех, кто уже лежал, никто не позволил. Зябликов принёс переносной щит из запасов батареи, чтобы возвращение к люку не зависело от памяти о старой стене.

Вечером Руденко попросил допустить его к журналу ещё на пять минут. На одной из старых копий стояло маленькое пояснение к «отсечной рамке»: она не открывалась ключом в момент нагрузки. Для демонтажа требовалось снять натяжение с механического клина и вывести людей из соседнего прохода; потом можно было срезать управляющий кабель. На чистовой схеме клин заменили нарисованной ручкой. Данилевский увидел различие и сказал, что ручка оставалась на раннем проекте, а монтажник не должен был по нему работать. Ковалёв заметил, что именно этот чертёж лежал в известном портовом шкафу. Если подрядчик получил тот же лист, прав оказался не бумажный порядок, а скрытая металлическая пружина. Предстояло сверить по месту, не надеясь ни на чью память.

За окнами белый свет превратил сумерки в безвременье. По школьной дороге ехали повозки. Рыжов сопровождал первую, потому что дети узнавали его после эвакуации и слушали, когда он просил держать руки внутри. Мальчик Поповой уснул, вцепившись в пустой ключ от хлева. Учительница не стала разжимать его пальцы. На остановке у каменной стены матрос хотел налить воду коню; ведро наполнилось до половины, затем вода резко ударила в дно снизу. Рыжов выбросил его за ограду и повёл лошадь дальше. За спиной осталась бочка, в которой уже ничего не шевелилось. Не вся перемена на берегу рождала бой, но даже безопасный путь приходилось проверять шаг за шагом.

Андрей в это время обсуждал с Гуровым рисунок трёх разрывов. Штабс-капитан переставлял камешки на столе, называя возможные направления нагрузки. При разрыве верхнего кабеля весь отклик мог пойти к нижней двери. Если первым выключить водомер, не зная направления восточного провода, возникал риск открытого ответного импульса на школьном склоне. Одновременное отсечение казалось безопаснее, но требовало, чтобы три группы видели одну меру времени при разных, иногда неверных часах. Андрей предложил не секундомер, а внешний признак, который каждому виден со своего поста: светофорный фонарь артиллеристов на сухом уступе. Ковалёв возразил, что из люка его не видно. Тогда решили дать от фонаря три независимых сигнала по заранее проверенным путям, а каждой группе – право отказаться, если обратного подтверждения не было.

– Вы не пойдёте внутрь, – сказал Гуров, прежде чем Андрей успел предложить помощь.

– Я понял. Мне можно рисовать на столе, пока сердце со мной разговаривает.

– Оно разговаривает с вами слишком громко.

Они оба знали, что при угрозе гражданским старый запрет станет тяжёлым для Андрея. Не превратить его в пустую бумагу означало заранее найти конкретные задачи, которые он способен выполнить, не подходя к открытому полю. Черкасский по просьбе Бельской записал в приказе: Плеханов остаётся в защищённом пункте связи, готовит запасные маршруты, не получает права отдавать боевые приказы. Когда Андрей прочёл пункт, его кольнуло слово «остаётся». Он поставил подпись об ознакомлении. Разницу между стыдом и пользой приказ не измерял.

Данилевский попросил отдельного разговора с ним. Черкасский разрешил только при Бельской и писаре; инженер отказался от такой встречи. Тогда направил записку: «В вашем мире подобные испытания начали бы задолго до меня». Андрей прочёл бумагу дважды. Вероятно, человек искал у незнакомца из будущего оправдания неизбежностью прогресса; возможно, хотел проверить, сколько об этом мире рассказали северяне. Андрей передал записку Баранову как часть дела и ответил одной фразой через того же писаря: «Не знаю, что сделали бы другие. Мне известны ваши подписи». Ответ был грубее научного рассуждения и точнее того, что он мог знать.

На втором осмотре без входа в новый бетон Ковалёв обнаружил, что один кабель проложен через отверстие, оставленное грузчиками, а не техниками. У перехода валялась деревянная щепка с косой вмятиной от тяжёлого инструмента. По этому одному следу нельзя было узнать, работал ли там Макар Бобров. Зато стало ясно, почему обычный работник мог оказаться в комнате, куда, по словам Данилевского, ему не давали доступа: отверстие находилось до металлического порога, формально за границей опасной зоны. Если рабочему платили за стену, а не за аппарат, он мог дойти до ловушки, не нарушив ни одного запрета, о котором ему никто не сообщил.

Баранов предъявил инженеру подписанный Руденко заказ на доски. В заказе отсутствовал пункт о предупреждении рабочей артели. Данилевский сказал, что её старшина получил отдельную инструкцию. Фамилию старшины он назвать не смог, а копии инструкции не существовало. Черкасский не позволил записать «старшина не предупреждён»: это ещё требовало допроса. Записали ровно то, что можно было доказать сейчас, и одновременно приказали проверить каждый рабочий ход прежде, чем туда поведут человека под приказом гарнизона.

Когда сумерки опустились на хребет, в штабе погасла одна лампа. Масло было, фитиль цел; Ростовцев увидел, как пламя на мгновение растянулось горизонтально и снова выпрямилось. В дальнем карауле то же произошло минутой позже. Тучкова приложила две отметки друг к другу и отказалась считать разницу прямой задержкой между местами. Писали разными часами, сами часы стояли возле поля, которое их сбивало. Она предлагала сделать простое наблюдение людьми: какой звук первым услышали у верхней решётки, какой – у сухого люка. Прежнее желание измерить всё до решения приходилось заменить честным выбором приемлемой неизвестности.

Гребнев объявил готовность на случай нового выхода существ. Приказ не означал немедленно взорвать рамки и запереть все пути спасения. Сомов вынес лодки за укрытие, Игнатьев подготовил оба орудия, предварительно проверив отремонтированное второе холостым ходом; Зябликов настоял, чтобы новую защиту подающего установили до боевого заряжания. Бельская разместила санитаров по двум сухим маршрутам, не на красивой линии между ними. Для людей за люком назначили отдельную спасательную пару с переносным щитом и лямкой. В журнале появилась строка: «Не начинать разрыв, пока люди из служебного хода не найдены или ход не будет надёжно отделён». Этот пункт задерживал операцию; именно поэтому Гребнев подписал его собственноручно.

Данилевского привели к столу, когда он уже снял дорожный сюртук и сидел, аккуратно сложив руки. Гребнев показал последнюю строку приказа. Инженер возразил, что жизнь людей внутри, если они там есть, зависит от прекращения опыта так же, как жизни людей снаружи. Ему ответили: да, но это не повод действовать без пути к ним. Впервые за день Данилевский спросил не о приборе, а об именах. Баранов назвал Зотова и Поспелова, не скрывая, что доказательств их присутствия нет. Инженер знал обе фамилии из старого сигнального рапорта; всегда считал, что патруль ушёл с другого конца острова.

Руденко, слышавший ответ, неожиданно вспомнил сообщение за двадцать седьмое октября. Тогда заведующему поступил запрос о людях у бокового хода, и тот собственноручно приписал на нём: «Сигнал штатный, до завершения сличения не тревожить посторонних». Он объяснял помощнику, что движение по боковому ходу портит измерения. Сообщение могли отправить до настоящего исчезновения патруля, и относилось ли оно к пропавшим – ещё предстояло установить. Но Данилевский, не зная о чьей именно жизни идёт речь, запретил проверку опасного участка ради чистоты опыта. Он перестал спорить, когда Руденко повторил его слова перед писарем.

– Это не приказ их бросить, – сказал инженер наконец.

– Тогда покажите, где вы разрешили их искать, – ответил Гребнев.

Приказа не нашлось. Данилевский предложил сейчас лично пройти в люк. Сомов отказал; на берегу не было места для искупления, которое подвергает опасности спасателей и стирает показания человека, отвечающего за оборудование. Под охраной инженер мог отмечать на карте полезные технические подробности, показывать несовпадение своих чертежей с настоящими, отвечать за конкретные решения. Это была более долгая работа, чем один поход в белый свет, и оттого менее удобная.

Андрей вышел в коридор на минуту, чтобы не сказать лишнего. У стенки сидел Карпов, натягивал сухую нить на рукавицу. Он ждал распоряжения идти к люку и тем временем чинил вещь для матроса, которого уже сменили. Старый боцман по взгляду Андрея понял, что за стеной говорили о двух пропавших, и не спросил «живы?». Спросил, что держит свет на стене. Андрей назвал три возможных пути нагрузки, ни один не утверждая окончательным. Карпов кивнул: ему нужно было знать, с какой стороны выдернуть человека, если один путь распахнётся. Пока дорогу не определили, он готовил две лямки, не одну.

В первом часу ночи сухой люк сам дал звуковой сигнал. Рыжов стоял снаружи вместе с Кулешовым; оба услышали знакомые три удара. Сомов, которому пришёл доклад, разрешил закрытую разведку только до прежнего каменного порога. За ним новая белизна уже не позволяла видеть трещину в полу. Ковалёв закрепил щит вертикально, провёл через него лямку и попросил тех, кто за люком, назваться. Ответа не было; два стука отозвались слабее. Он произнёс фамилии Зотова и Поспелова по одной. На первую тишина; на вторую что-то тяжёлое задело железо.

– Проверить ещё раз, – попросил Карпов.

Он сам назвал Поспелова по имени-отчеству, которого Ковалёв не знал. Из-за поворота донеслось сиплое «Митрич». Не было ясно, обращались к нему или так назвался кто-то другой. Но это были слова из настоящего горла, а не стук клапана. Боцман выдохнул так, будто потерял равновесие, и попросил разрешения протиснуться к человеку. Оболенский разрешил только после того, как Гуров измерил отклик и отвёл пластину за защищённый щит. Перед их глазами новый порог то удлинялся, то возвращался на место. Если успеть туда в короткую спокойную фазу, обратный путь оставался приблизительно той же длины; обещать второго прохода Гуров не мог.