Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 39 страниц)

Глава 4. «Караул Его Императорского Величества»

Внешний периметр ВМБ «Святой Михаил», утро 25 сентября 1890 года

Андрей лёг у края дороги и десять минут наблюдал.

Возле ближнего сарая прошли двое. Оба несли длинные предметы на плечах. Винтовки. На людях были тёмные шинели и бескозырки. Один остановился под светильней, повернул голову к берегу. Андрей успел увидеть бороду и ремни старого образца, перекрещенные на груди.

Русские моряки из исторического фильма.

Они обменялись словами. Расстояние было слишком большим, но речь звучала русской. Затем скрылись за сараем.

У Андрея впервые за ночь появилась ясная задача: войти в контакт и не дать себя застрелить.

Задача была знакомее всего остального.

Он проверил оружие. Тридцать патронов в автомате, пистолет полный, гранаты на месте. При встрече с караулом всё это превращало его из потерпевшего в угрозу. Бросить оружие заранее нельзя. Подойти скрытно – ещё хуже. Нужно найти одного или двух, показать руки, дать время понять язык.

Андрей снял магазин, извлёк патрон из патронника и вернул его сверху. Теперь в примкнутом магазине снова было тридцать, патронник пуст. Автомат повесил стволом вниз, ладонь держал открытой на цевье.

Потом подумал и снял магазин совсем. Убрал в подсумок. Затвор отвёл, зафиксировал сзади. Человек, знакомый с оружием, увидит пустой патронник, даже если не узнает модель.

Пистолет оставался в кобуре. Доставать его без необходимости Андрей не собирался.

Он выбрал дорогу и пошёл открыто.

До первой светильни оставалось около ста метров, когда со стороны берега раздался свист.

Не человеческий. Короткий, резкий, дважды.

Андрей обернулся.

На туше зверя, далёкой тёмной куче у камней, вспыхнуло голубое сияние. Оно поднялось над телом, собралось в тонкую вертикальную нить и устремилось в небо. В глубине бухты ответили сразу несколько таких нитей.

В порту ударил колокол.

Один раз. Два. Потом частая дробь.

Моряки у сараев побежали. Где-то открылись ворота, послышались команды. Жёлтые светильни вдоль дороги вспыхнули ярче, и в каждом стеклянном шаре возникла красная сердцевина.

Андрей сошёл с дороги и опустился за камень.

Контакт откладывался.

Со стороны порта на берег вышли шесть вооружённых людей. Один нёс над головой светящийся шар, остальные держали винтовки наготове. Они двигались цепью, правильно распределяя сектора, и шли прямо к убитому зверю.

Если Андрей останется в укрытии, его найдут рядом с трупом и оружием. Если выйдет сейчас – цепь может открыть огонь.

Он оценил расстояние, ветер, камни и понял, что хорошего варианта не существует.

Значит, выбирать нужно тот, где меньше людей ошибутся одновременно.

Андрей положил автомат на землю, отошёл от него на два шага и поднял руки.

– Эй! – крикнул он. – Не стреляйте! Я русский!

Цепь остановилась.

Шесть винтовок повернулись к нему.

– Не двигаться! – крикнул молодой голос. – Руки держать на виду!

– Держу.

– От оружия отойти ещё на пять шагов!

Андрей отошёл. Медленно, не опуская рук. Спина оказалась открыта морю, автомат лежал впереди на песке. Если люди в цепи решат стрелять, камень уже не поможет.

Шесть фигур приближались уступом. В центре шёл самый молодой – худощавый, с обнажённой саблей в правой руке и револьвером в левой. Под шинелью виднелся тёмный двубортный мундир. На плечах блестели узкие офицерские погоны. Бескозырок на нём не было; фуражка сидела ровно, подбородочный ремешок был опущен.

Слева от него двигался бородатый моряк лет сорока. Винтовку он держал уверенно, ствол не водил. На погоне – поперечные нашивки, которые Андрей не смог сразу прочитать. Остальные были моложе. У одного над раскрытой ладонью висел зеленоватый шар, освещая цепь снизу.

Не фонарь.

Шар двигался вместе с рукой и растекался по пальцам тонкой плёнкой. Когда матрос поворачивал ладонь к Андрею, плёнка становилась плотнее, как маленький прозрачный щит.

– Назовитесь! – приказал офицер.

– Плеханов Андрей Сергеевич. Старший мичман. Вооружённые силы Российской Федерации, Военно-морской флот.

Офицер на мгновение потерял выражение лица.

Бородатый моряк не потерял ничего.

– Какой ещё Федерации? – спросил он.

– Российской.

– Государеву Россию республикой назвал? – тихо произнёс кто-то справа.

– Молчать в строю, – бросил офицер, не оборачиваясь. – Какой корабль?

– Последнее место службы не корабль. Африканский корпус. До этого – Северный флот.

– Беломорская флотилия перед вами, – сказал бородатый. – Северного флота не числится.

– Я уже понял, что не числится.

– А звания «старший мичман» не бывает, – продолжил моряк. – Мичман бывает. Лейтенант бывает. Старшего мичмана нет.

– У меня бывает.

Молодой офицер нахмурился.

– Вы намеренно дерзите?

– Нет. Отвечаю точно на вопрос.

– Тогда объясните, что за оружие.

– Автомат Калашникова, образца две тысячи двадцатого года. Патронов в нём нет. Магазин снят, затвор открыт.

Цепь снова остановилась, будто Андрей произнёс условный сигнал.

– Какого года? – переспросил офицер.

– Две тысячи двадцатого.

С правого края кто-то перекрестился.

Офицер быстро посмотрел на бородатого. Тот едва заметно качнул головой: не понимает.

– Господин мичман, – произнёс моряк, обращаясь к молодому, – позволите взять?

Исторический чин встал на место сразу. Мичман. Не обращение курсанта к старшему и не современная оговорка, а полноценный офицерский чин. Молодому было лет двадцать, самое большее двадцать один.

– Возьмите, квартирмейстер Седых. К затвору руками не лезть. Козырев, прикрывайте.

Квартирмейстер.

Ещё одно слово из старых уставов. Андрей слышал его в музеях и читал в истории флота, но никогда не видел человека, для которого оно было служебной реальностью.

Седых подошёл к автомату боком. Не наклонился сразу. Осмотрел ремень, приклад, открытый затвор. Потом присел, взял оружие за цевьё и рукоятку, держа ствол в сторону от людей.

Правильно взял.

– Тяжёлый не шибко, – сказал он.

– Не нажимайте спуск. Затвор на задержке не стоит, он удерживается рукояткой в пазу. Снимете – уйдёт вперёд.

Седых посмотрел на устройство и осторожно перенёс автомат к дороге.

– Иностранная машинка?

– Русская.

– Наша, значит?

– Наша. Только не ваша.

– Это мы уже сообразили.

Мичман сделал ещё несколько шагов. Теперь Андрей видел его лицо: светлые усики, мокрые от снега, тонкий шрам на подбородке и слишком молодые глаза, которые старательно изображали офицерскую твёрдость.

– При вас есть другое оружие?

– Есть. Пистолет в кобуре на правом бедре. Две гранаты спереди на разгрузке, одна дымовая. Нож слева. Мультитул в кармане. Трогать буду только по вашей команде.

– Снимете всё и положите рядом с первым оружием.

– Сниму после того, как вы назовёте себя, часть и порядок учёта изъятого.

Мичман вскинул подбородок.

– Вы ставите условия караулу?

– Я передаю исправное оружие и боеприпасы неизвестным вооружённым людям. Вы говорите по-русски и двигаетесь как военные. Этого достаточно, чтобы не стрелять. Для добровольной сдачи имущества нужно больше.

– Вас шесть стволов убеждают недостаточно?

– Они убеждают, что вы можете отобрать. Но вы приказали сдать. Это разные вещи.

Седых медленно кивнул, будто услышал правильный ответ на вопрос, которого не задавал.

Ростовцев несколько секунд смотрел на Андрея. Потом опустил саблю, не убирая револьвера.

– Мичман Илья Андреевич Ростовцев, Беломорская флотилия, военно-морская база «Святой Михаил». Вы обнаружены береговым дозором номер три на охраняемой земле. Всё имущество будет перечислено при двух свидетелях и принято начальником караула. Вам выдадут копию расписки. До решения командира базы ничего не вскрывается и не испытывается, кроме предмета, создающего немедленную опасность. Достаточно?

Формулировка звучала не заученно, но порядок за ней существовал.

– Достаточно, господин мичман.

Ростовцев впервые заметно удивился правильному обращению.

После слова «гранаты» винтовки поднялись выше.

Моряк со светящейся ладонью шагнул вперёд. Зелёная плёнка развернулась перед ним полукругом от плеча до колена. Сквозь неё лицо стало искажённым, будто под водой.

Андрей смотрел на плёнку слишком долго.

– Что? – спросил мичман.

– Ничего. Жду команду.

– Квартирмейстер, разоружить.

– Господин мичман, – сказал Андрей, – гранаты вам незнакомы. Если ваш человек дёрнет кольцо или рычаг, будет четыре секунды до взрыва. Позвольте снять самому и положить на землю.

– Вы сейчас сообщаете, что носите три взрывных устройства с задержкой в четыре секунды?

– Две осколочные. Третья даёт дым, не взрыв. И да, сообщаю именно это.

Мичман сжал губы. Он явно предпочёл бы иметь дело с сумасшедшим без снаряжения.

– Седых?

Квартирмейстер рассматривал автомат, не касаясь органов управления.

– Врать ему смысла нет, ваше благородие. Кольцо видно. Пусть кладёт сам. Ладонью к нам, по одной.

Обращение подтвердило класс офицера. «Ваше благородие» – не театральная реплика, а обычная форма, произнесённая без почтительности напоказ.

– Делайте, – разрешил мичман. – Одно неверное движение – стрелять будем без предупреждения.

– Принял.

Андрей медленно расстегнул первый подсумок. Показал гранату на раскрытой ладони, двумя пальцами положил на песок. Затем вторую. Дымовую. Нож. Пистолет извлёк последним, удерживая за затвор, рукоятью от себя. Отсоединил магазин, передёрнул затвор, показал пустой патронник и положил всё отдельно.

Седых следил внимательно. Когда Андрей закончил, квартирмейстер попросил:

– Теперь вокруг себя повернитесь.

Андрей повернулся.

– Шаг вперёд. Руки за голову.

Двое матросов подошли сзади. Обыск проводили тщательно, но без ударов и дешёвого унижения. Нашли запасные магазины, фонари, аптечку, радио, телефон, документы, сигареты. Каждый предмет складывали на расстеленный брезент.

– Ещё четыре магазина, – доложил матрос. – Один пустой, в нём стреляные гильзы.

– Три полных винтовочных, – поправил Андрей. – Один пистолетный примкнутый, два запасных. Пустой магазин от автомата отдельно. Одиннадцать гильз.

– Почему одиннадцать?

– Двенадцатую не нашёл.

Мичман посмотрел на него, потом в сторону далёкой туши.

– Вы убили нырца?

– Если так называется серое животное с четырьмя глазами – да.

Моряки переглянулись.

– Один? – спросил тот, чья ладонь светилась.

– Молодой был, – ответил Андрей. – Иначе, возможно, разговаривали бы без меня.

– Молчать, Ладожин, – сказал мичман. – Квартирмейстер, что с бумагами?

Седых развернул удостоверение. Фотографию узнал, текст – нет. Пластиковая карточка гнулась, но не ломалась. Он провёл по ней ногтем.

– Печати нет. Бумаги нет. Портрет будто живой снят.

– Это фотография.

– Фотографии на стекле либо на карточке, – возразил мичман. – Здесь что?

– Пластик.

– Название материала?

– Общее название.

– Из чего он?

Андрей на секунду задумался.

– Если коротко – из продуктов переработки нефти.

Седых понюхал карточку.

– Нефтью не пахнет.

– Потому что переработали хорошо.

Один из матросов тихо фыркнул. Мичман бросил на него взгляд, и смех исчез.

– Год рождения указан тысяча девятьсот семьдесят восьмой, – прочёл он, медленно разбирая современные сокращения. – Срок… две тысячи двадцать седьмой. Это что, шифр?

– Нет.

– Тогда вы утверждаете, что родились через восемьдесят восемь лет?

Вопрос прозвучал спокойно. Вокруг него всё встало на место.

Не двадцать первый век. Не реконструкция. Не забытый объект.

Андрей посмотрел на лицо мичмана. Тот ждал ответа, не понимая, что уже ответил сам.

– Какой сейчас год? – спросил Андрей.

– Вопросы задаю я.

– Тогда считайте это уточнением к моим показаниям.

– Вашим показаниям ещё не начато надлежащее производство.

– Год какой?

Седых тихо произнёс:

– Ваше благородие, он либо помешанный, либо вправду не знает.

Мичман не ответил. Убрал удостоверение в кожаную сумку, отдал короткую команду. Двое матросов собрали брезент за углы. Оружие завернули отдельно, гранаты разместили в небольшом деревянном ящике и проложили между ними шерстяные рукавицы.

Осторожность у людей была не показная.

– Руки протяните, – сказал Седых.

– Наручники?

– Связь мягкая. Не дёргайтесь.

Квартирмейстер вынул из-за пояса короткий ремень с двумя петлями. Между петлями проходила медная цепочка. Андрей протянул руки. Седых затянул ремни так, чтобы оставался палец, проверил кровообращение. Потом коснулся медной цепочки маленькой пластиной на своём поясе.

Металл стал тёплым.

По коже прошла слабая вибрация. Не ток. Скорее ощущение, что пальцы на мгновение сделались тяжелее.

– Что это?

– Сдерживающая связка, – ответил мичман. – Против внезапного плетения.

– Против чего?

– Не притворяйтесь.

– Я не притворяюсь.

Моряк Ладожин опять посмотрел на Андрея с интересом. Свет на его ладони угас, но тонкая зелёная нить ещё бежала под кожей до локтя.

– Он пустой, ваше благородие, – сказал матрос. – Совсем. Я бы почуял плетение.

– Вы не лекарь и не дознаватель, Ладожин.

– Так точно.

Андрей поднял связанные руки.

– Эта штука должна мешать делать то, что он сейчас делал рукой?

– В общих чертах.

– Не мешает.

Мичман насторожился.

– Откуда знаете?

– Потому что я вообще не умею делать то, что он делал.

Ладожин перекрестился уже открыто.

– Господин мичман, может, он от безмолвников?

– Безмолвники не носят сорок зарядов в карманах и не называют себя будущими офицерами.

– Я не офицер, – сказал Андрей.

Все снова посмотрели на него.

– Мичман – офицерский чин, – произнёс молодой офицер.

– У вас. В моём флоте старший мичман – старший состав, но не офицер. Прапорщицкая категория, если объяснять через сухопутные звания.

– Мичман, который не офицер, – повторил Седых. – Россия, которая не Империя. Флот, которого нет. Удобно устроено.

– Мне сейчас не особенно удобно.

– А кому вы подчинялись? – спросил Ростовцев. – Адмиралу? Капитану первого ранга?

– По последней должности – командиру соединения через командование корпуса. Во флоте служил под капитанами первого и второго ранга, потом под контр-адмиралом. Эти чины у нас сохранились. Мичман изменился.

– Чин не меняется по желанию, – сказал Ростовцев.

– По желанию государства меняется всё, даже название государства.

– Опасные речи.

– Для меня это учебник истории. Для вас, понимаю, ещё нет.

Седых кашлянул, пряча выражение лица. Мичман посмотрел на Андрея с холодной внимательностью.

– До допроса о вашей истории не говорить. Ни с матросами, ни с рабочими, ни с кем в лазарете без разрешения.

– Принял.

– И не называйте себя мичманом перед офицерами так, будто имеете права чина.

– Я называю своё звание, а не ваши права. Но спорить не буду.

Ростовцев коротко кивнул. Граница была проведена и понята обеими сторонами.

Андрей теперь внимательнее рассмотрел одежду патрульных. Тёмные флотские шинели, бескозырки без современных надписей, широкие ремни, кожаные патронные сумки. На Седых – знаки квартирмейстера, на старшем у ворот позже окажутся нашивки боцманмата. Никаких погон современного старшинского состава, никаких сержантских полос. Перед ним была не стилизация под Империю, а служба, которая ещё не придумала привычные Андрею названия.

И всё же лица оставались знакомыми. Молодой Козырев старался выглядеть старше, Ладожин любопытствовал вопреки приказу, Седых замечал плохо подогнанный ремень. Век менял слова на погонах, но не людей внутри формы. Эта мысль немного облегчила следующий шаг.

Андрей запомнил это ощущение. Возможно, именно оно не дало ему смотреть на патруль как на музейные фигуры. Перед ним служили живые русские моряки, и любой неверный жест мог оставить чью-то мать без сына.

Такой цены за собственную растерянность Андрей платить не собирался.

Он уже видел её однажды на последней позиции и запомнил навсегда.

Мичман наконец представился:

– Илья Андреевич Ростовцев, мичман Беломорской флотилии, временно начальствую береговым дозором номер три. Это квартирмейстер Артамон Федотович Седых. Остальных имён вам знать пока нет необходимости. Вы задержаны до установления личности и обстоятельств появления на охраняемой территории.

– Основание задержания понятно.

– Вы так легко соглашаетесь?

– Я ночью вышел к военной базе с неизвестным автоматическим оружием, пистолетом и гранатами. На вашем месте я бы тоже задержал.

Ростовцев чуть опустил револьвер.

– Тогда почему не оставили оружие раньше?

– Потому что по дороге встретил вашего нырца.

– Справедливо, – сказал Седых.

Мичман снова метнул на него недовольный взгляд, но спорить не стал.

– Осмотреть место нападения, – приказал он. – Седых со мной. Ладожин, Козырев – задержанный. Пыжов, Веретенников – имущество. Не трогать неизвестные приборы и заряды без команды.

Цепь перестроилась. Двое пошли впереди, двое остались за Андреем. Он отметил имена: матрос Ладожин – тот, у кого светилась ладонь; Козырев – невысокий парень с веснушками и винтовкой, явно слишком новой для него. Пыжов и Веретенников несли брезент.

Ростовцев отдавал приказы правильно. Голос не дрожал, людей распределял по задаче, сам шёл первым к возможной опасности. Молодой – не значит бесполезный.

К туше подошли не ближе десяти шагов. Ладожин поднял светящийся шар. При ярком зелёном свете зверь стал ещё неприятнее. Серые пластины на шкуре отливали металлом. Четыре глаза были закрыты.

– Клыкастый нырец, – подтвердил Ростовцев. – Молодой самец. Второй боевой разряд, подвид «В».

– Разряд по чему определяется? – спросил Андрей.

– Молчите, если к вам не обращаются.

Седых обошёл тушу, не наступая на кровь. Увидел входные отверстия, присел у головы.

– Двенадцать, – сказал он. – Один в камень, остальные в тушу. Гильза вот.

Он поднял последнюю латунь двумя пальцами.

Андрей почувствовал нелепое облегчение. Сошлось.

– Из вашей машинки? – спросил квартирмейстер.

– Из неё.

– Дырки малые.

– Скорость большая.

– Голова разворочена прилично.

– Четыре последние ушли снизу в череп.

Ростовцев посмотрел на каменный проход, затем на Андрея. Он явно представлял бой.

– Почему не применили магию?

– Потому что у меня её нет.

– У всякого человека есть.

– Значит, я первый исключительный случай.

– Исключительных случаев не бывает, – сухо сказал мичман.

– Я сегодня встретил слишком много вещей, которых не бывает.

Ладожин держал шар над грудной раной. Голубой ореол вокруг крови тянулся к зелёному свету, смешивался с ним.

– Живица почти выгорела, – сообщил матрос. – Он мёртв совсем. Метка береговой службы, седьмой выводок. Должен был держаться северной заводи.

– Шторм сорвал заграждение? – спросил Ростовцев.

– Или борозда толкнула.

При последнем слове Седых нахмурился.

– Не при задержанном.

Ладожин осёкся.

Андрей запомнил: борозда. Значит, та светлая линия над берегом имела имя или рядом существовало что-то ещё.

– Вы что-то взяли от туши? – спросил Ростовцев.

– Образец ткани. В наружном кармане рюкзака. Фольга со скотчем, подписана.

– Для чего?

– Чтобы потом человек умнее меня объяснил, что это.

– Но вы говорите, будто видите нырца впервые.

– Так и есть.

– И всё же взяли пробу, составили схему места, собрали гильзы и разрядили оружие перед выходом к караулу.

– Работа такая.

– Какая?

Андрей посмотрел на него.

– Оставаться полезным, когда всё пошло не по плану.

Ростовцев ничего не ответил.

Осмотр занял несколько минут. Пыжов нашёл следы других нырцов и сообщил о них. Седых указал направление к воде. Двое матросов установили у туши металлические штыри, соединили их тонкой проволокой. Ладожин провёл ладонью над каждым, и между штырями поднялась слабая зелёная сетка.

Заграждение от зверей или предупреждение для людей. Андрей уже перестал угадывать.

– В базу, – приказал Ростовцев. – По дороге никому не останавливаться. Седых, пошлите Козырева вперёд с донесением: один задержанный, русский, вооружён неизвестным образцом, возможно, тяжело контужен. Лекаря к приёмному караулу. О нырце отдельно.

– Так точно, ваше благородие.

Козырев сорвался с места. Бежал он старательно, но винтовка хлопала по спине, ремень был отрегулирован плохо. Андрей машинально хотел остановить и поправить. Связанные руки удержали от ненужного жеста.

– Ремень у него длинный, – сказал он Седых.

– Знаю.

– На бегу прикладом позвоночник отобьёт.

– Сегодня отрегулировал. Сам. Из упрямства.

– Значит, завтра будет слушать.

Квартирмейстер посмотрел на Андрея уже иначе.

– Если доживёт до завтра, будет.

– А что ему угрожает?

– На Севере всем что-нибудь угрожает.

Отряд двинулся к порту. Ростовцев шёл впереди с Седых. Андрей – между Ладожиным и другим матросом. Оружие и снаряжение несли сзади. Рюкзак оставили на нём, но застегнули дополнительный ремень так, чтобы он не мог быстро сбросить его или достать содержимое.

Двигаться без автомата оказалось непривычно. Плечо помнило вес, ладонь искала цевьё. Андрей заставил руки спокойно лежать перед собой.

У перевёрнутой телеги патруль остановился. Из леса вывели лошадь – дрожащую, с разорванной упряжью и длинной царапиной на крупе. Рядом стоял невысокий мужик в овчинном полушубке, держал повод и непрерывно крестился.

– Яков Кривоногов, казённый возчик, – отрапортовал оставшийся с ним матрос 1-й статьи. – Второй возчик добрался до ворот. Раненых нет. Два мешка живого угля потеряны, один разорван.

– Живица пролилась? – спросил Ростовцев.

– Немного. Погасла в земле.

Возчик увидел Андрея, его форму и связанные руки.

– А этот откуда?

– Вам не положено знать, – ответил Седых.

– Так я и не спрашиваю, Артамон Федотыч. Только он вроде не нырец.

– Глазастый.

– Нырца кто положил?

– Идите к воротам, Кривоногов.

Возчик увёл лошадь. На Андрея он оглянулся три раза.

Отряд продолжил путь. Андрей заметил, что Седых не назвал его убийцей зверя. Не потому, что защищал, а потому что умел не разбрасываться сведениями. Хороший квартирмейстер. В его времени такой человек имел бы старшинское звание и держал бы на себе половину корабля.

– Артамон Федотович, – позвал Андрей.

Седых не обернулся.

– Разговоры запрещены.

– Один вопрос по безопасности.

– Говорите.

– В моём пустом магазине лежат гильзы. Не пытайтесь вставлять в него патроны от ваших винтовок. И не разбирайте гранаты рядом с огнём.

– Мы не дикари.

– Я этого не сказал.

– Но подумали.

– Я подумал, что вы впервые видите эти вещи. Это не одно и то же.

Седых обернулся. В бороде у него таял снег.

– А вы впервые видите всё наше и всё равно уже лезете с советами.

– Попытка не пытка.

Угол рта квартирмейстера дрогнул.

Ростовцев услышал, но не вмешался.

Чем ближе становилась база, тем меньше она напоминала историческую декорацию. За сараями открылась линия мастерских. Паровые трубы шли над землёй на каменных опорах, клапаны шипели, по медным кожухам пробегали синие искры. Двое рабочих катили тележку с цилиндрами; один был в обычной брезентовой робе, второй носил на поясе светящиеся пластины. Над крышей мастерской вращался металлический флюгер, хотя ветра внизу почти не было.

У причала стояла броненосная канонерская лодка. Настоящая, тяжёлая, закопчённая. Бортовые листы были склёпаны, якорная цепь толщиной в руку уходила в клюз, на палубе работали матросы. Рядом с якорной цепью по металлу тянулась полоса белого света, и два человека проверяли её длинными жезлами.

Технологии не сменяли друг друга. Они росли рядом.

Андрей замедлил шаг.

Ладожин подтолкнул его в спину без грубости.

– Не глазеть.

– Я моряк.

– Вы задержанный.

– Одно другому не мешает.

На причале раздалась команда:

– Квартирмейстер второй вахты, людей к носовому! Матросы первой статьи – к швартовам!

Чины и должности принадлежали старому флоту, без привычных Андрею старшин и сержантов. Он ловил каждое слово. Матросы обращались к Ростовцеву «ваше благородие» или «господин мичман». Седых называли квартирмейстером, и это было не складское занятие, а чин нижнего состава. Старший у трапа носил нашивки боцманмата. Ни одного кондуктора Андрей пока не увидел.

Мир аккуратно отрезал пути назад.

У входа в закрытую часть базы стоял караул. Часовой в тёмной шинели держал магазинную винтовку с примкнутым штыком. Начальник караула – широкоплечий боцманмат с рыжими бакенбардами – выслушал Ростовцева, расписался в книге и только после этого приказал открыть наружную решётку.

Процедура была до боли знакомой. Задержанный, изъятое имущество, двое сопровождающих, запись времени. Государство меняло форму, но караул оставался караулом.

– Фамилия задержанного? – спросил боцманмат.

– Плеханов.

– Чин?

Ростовцев задержался на секунду.

– Называет себя старшим мичманом несуществующего флота.

Боцманмат поднял бровь.

– Так и писать?

– Так и пишите. В кавычках.

Перо заскрипело по бумаге.

Андрей смотрел на дату в верхней части страницы, но она была перевёрнута. Разобрать цифры не получилось.

– Имущество принять здесь, – распорядился начальник караула. – Писаря!

Из караульного помещения выбежал долговязый матрос 1-й статьи с чернильницей, книгой и пером. Он успел застегнуть воротник, но одна пуговица попала не в ту петлю. Увидев оружие на брезенте, матрос замедлил шаг.

– Никон Трофимович, – сказал боцманмат, – записывайте дословно. Не додумывать. Потом перепишете начисто.

– Так точно.

– Фамилия?

– Воронков, – ответил писарь и, поняв, что спрашивали не его, покраснел.

– Задержанного фамилия, дубина.

– Плеханов, – подсказал Андрей.

Воронков раскрыл книгу на чистой странице. Ростовцев называл предметы, Седых показывал, Андрей уточнял. С автоматом возникла первая остановка.

– Ружьё автоматическое, системы… – начал мичман.

– Калашникова, – сказал Андрей.

– Ка-лаш-ни-ко-ва, – повторил писарь по слогам. – Номер?

Андрей назвал номер на ствольной коробке. Воронков перепроверил каждую цифру, как будто современная маркировка могла укусить.

– Магазины к нему: четыре, – продолжил Ростовцев.

– Пять, – поправил Андрей. – Один пустой, в нём одиннадцать стреляных гильз. Четыре с патронами: три по тридцать и один на тридцать после разряжания. Всего сто двадцать боевых патронов.

– Почему тогда вы говорили, что полных три? – спросил Седых.

– Четвёртый был примкнут, я снял его перед контактом. Сейчас он полный. Патронник пуст.

Седых проверил счёт, не вынимая патроны. Кивнул.

– Так и есть.

Воронков записал: «четыре коробки съ малыми патронами, одна пустая». Андрей заставил его зачеркнуть и написать «магазины». Не из педантизма. Расписка должна позволять потом доказать, что пропало.

Пистолет писарь назвал револьвером. Седых уже сам поправил:

– Пистолет самозарядный. Магазинов три. Пятьдесят патронов общим числом.

– Самозарядный, – повторил Воронков с явным удовольствием от нового слова.

На гранатах удовольствие закончилось. Их не вынимали из ящика. Андрей продиктовал обозначения и отдельно заставил записать, что кольца и предохранительные рычаги целы.

– Две бомбы ручные… – начал писарь.

– Гранаты, – сказал Андрей.

– У нас в описи «бомбы» понятнее.

– Мне расписка нужна, а не понятнее. Пишите оба слова.

Боцманмат посмотрел на Ростовцева.

– Настырный ваш задержанный, ваше благородие.

– Он ничей, – ответил мичман. – Пока.

Дальше пошли нож, мультитул, радиостанция с двумя аккумуляторами, телефон, пауэрбанк, фонари. Для каждого предмета приходилось придумывать описание. Воронков писал «неизвестный электрический прибор», Андрей уточнял назначение, Ростовцев запрещал включать.

– Этот с треснутым стеклом – телефон? – спросил боцманмат.

– Да.

– Без провода?

– Без провода.

– С кем говорит?

– Сейчас ни с кем.

– Удобная вещь для допроса, – заметил Седых.

Документы положили в отдельный конверт. Сигареты пересчитали: четыре закрытые пачки, восемь штук в открытой. Воронков поднял одну пачку к носу, прочёл название и нахмурился из-за предупреждения о вреде курения.

– Казна сама пишет, что табак убивает?

– Не казна. Производитель обязан.

– И после этого покупают?

– Покупают.

– Странные у вас люди.

– Такие же.

Аптечку Андрей попросил оставить при нём. Ростовцев разрешил после того, как Седых осмотрел содержимое и убедился, что внутри нет ещё одного оружия. Рюкзак тоже вернули, изъяв образец ткани. Свёрток положили в стеклянную банку, банку опечатали сургучом.

В конце Воронков переписал список на отдельный лист, поставил время, подписи Ростовцева, Седых и начальника караула. Андрей расписался своим карандашом и получил нижнюю половину листа с дублированными строками.

Бумага была грубой, печать – настоящей. На ней читались двуглавый орёл и слова «ВМБ Святой Михаил».

Андрей сложил расписку и убрал во внутренний карман.

Теперь оружие было сдано не неизвестным людям. Оно находилось у русского караула по документу. Разница казалась тонкой только тому, кто никогда не отвечал за ствол.

К этому времени прибежал лекарский помощник – плотный мужчина в короткой тёмной шинели, с кожаным саквояжем и запотевшими очками. На флотского офицера он не походил и представился без чина:

– Фельдшер Матвей Петрович Кудинов. Где рана?

– Левый бок. Касательная. Перевязан.

– Это я сам увижу. Садитесь.

– Здесь холодно.

– Потому и садитесь быстро.

Кудинов говорил с той властностью, которую врачи приобретали независимо от государства и века. Андрей опустился на скамью у караульной стены. Фельдшер разрезал внешний слой повязки ножницами, осмотрел края раны, приложил ладонь к груди и велел глубоко вдохнуть.

– Вода в лёгкие попала?

– Нахлебался. Откашлял не всё.

– Голова кружится?

– После выстрелов сильнее. До этого был близкий взрыв.

– Когда?

Андрей посмотрел на часы.

– Для меня часа четыре назад.

– Для него, – повторил Кудинов и поднял глаза на Ростовцева. – Зрачки равные. Жар пока не поднялся, но холодный весь. Рану чистил чем?

– Водой. Пакет стерильный.

Фельдшер взял использованную упаковку, прочёл современную маркировку. Пальцы у него задержались на идеально ровном шве.

– Материя чудная. А сделал правильно. Только ходить ему больше не следует.

– До лазарета двести саженей, – сказал Седых.

– Тогда донесёте, если упадёт.

Кудинов вынул из саквояжа небольшой стеклянный диск в медной оправе. Провёл им над раной. Внутри диска загорелись тёплые жёлтые точки, сложились в дугу. Возле кожи Андрея дуга дрогнула и рассыпалась.

Фельдшер повторил движение.

Тот же результат.

– Что? – спросил Ростовцев.

– Не знаю. Искатель не берёт.

– Ладожин говорил, он пустой.

– Пустых людей не бывает. На покойнике и то остаток виден несколько часов.

Кудинов посмотрел на Андрея уже не как на пациента, а как на незнакомый симптом.

– Откуда вы, милостивый государь?

– Если скажу, вы всё равно не поверите.

– Моё дело не верить. Моё дело – чтобы вы не умерли до того, как поверят другие.

Он промыл рану жидкостью с резким травяным запахом, наложил чистую льняную повязку поверх современной и заставил Андрея выпить несколько глотков горячей воды из фляги. В воде чувствовалась мята и металл.

– В лазарет, сухое платье, согревать медленно, – распорядился Кудинов. – И не давать ему спать, пока лекарь не осмотрит голову.