Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 39 страниц)

К вечеру Гребнев направил на остров дополнительного дознавателя, но судно не смогло войти в залив до утра. Это означало, что лейтенанта Лунёва ещё сутки оставят при ограниченной службе. Андрей не стал требовать его немедленного задержания. Опыта у Гребнева было достаточно, чтобы следить за знаком, а лист из журнала мог быть вырван человеком, который искал совсем другую запись. Копия Андреева рассказа о воде лежала отдельно под печатью; от него больше не требовалось подтверждать подозрение собственной уверенностью.

Вместо требований он написал Оболенскому короткое предложение о докладах от наблюдателей. Вчера один человек крикнул «всем лечь», и приказ стал законным лишь после того, как его повторил Сомов. Сегодня им нужна форма, при которой человек без чина сообщает срочное, а человек с ответственностью мгновенно видит, где начинается распоряжение. На листе у Андрея получилось четыре слова: «Угроза. Вид. Место. Время». За ними шли три примера. «Угроза: перемещение порога. Вид: наблюдаю белую кромку. Место: северная ниша. Время: сейчас». При неизвестном виде предлагалось не подменять пустоту догадкой.

Оболенский получил записку на посту у новой наружной границы и явился за объяснением после ужина. Он возражал, что матросы уже умеют докладывать об угрозах, а плехановская формула выглядит попыткой создать чужой порядок в его расчёте. Андрей ответил, что для обычного огня они действительно умеют; проблема в словах «возможно, воздух короткий», которые никто не обучен превращать в действие. Он не требовал новых команд от наблюдателя, только короткого языка для необычных фактов.

– Если вид неизвестен? – спросил лейтенант.

– Так и сказать. «Угроза есть, вид не установлен».

– Если время неясно?

– Указать, когда увидели. Не когда, по вашему мнению, началось.

Офицер взял бумагу, исправил два примера, потому что в одном было недостаточно точное указание стороны северной ниши. В третьем добавил, кто именно подтверждает наблюдение. Андрей не спорил с правками. В результате формулу решили опробовать на завтрашней внешней смене; приказ в части выдаст Оболенский, инструкцию допишет Ростовцев, а Андрей не появится на учении. Так его наблюдение могло остаться полезным без искусственного присвоения ему командования.

Перед уходом лейтенант задержался.

– Вы не обязаны одобрять наказание, – сказал он. – Но если станете объяснять людям, что приказ можно нарушить при удаче, я запрещу ваше присутствие в моём секторе насовсем.

– Я и не собираюсь. Удача – плохой устав.

– По некоторым вашим поступкам не видно.

– По некоторым вашим – тоже. Но у вас больше обязанностей отвечать за других.

Оболенский мог принять это как вызов. Он только сказал, что именно поэтому не перестал считать лишние минуты до открытия стены. Ни примирительной речи, ни взгляда навстречу не последовало. Когда дверь закрылась, Андрей увидел на схеме офицерскую поправку: после слова «время» было добавлено «до известного безопасного выхода». Путь отхода – самая полезная часть доклада, которую Андрей вчера не успел сформулировать.

Ночью они испытали новую фразу без выстрелов и магии. Рыжов на внешнем посту увидел, как тёмная полоса воды пересекла плиту возле водослива, где со вчерашнего дня запрещали даже подходить близко. Он позвонил дежурному, произнёс слова по порядку и добавил, что в десяти шагах за ним есть сухая лестница. Лейтенант направил двоих проверить желоб, не снимая караул с основной двери. Оказалось, прорвало простую бочку с технической водой. Обычная неисправность выглядела бы мелкой, если бы ради её проверки вывели всех к опасной стене. Отточенная фраза сохранила людям часы и, может быть, чью-то жизнь.

Рыжов потом спросил, не лучше ли ему просто доложить «бочка». Ростовцев предложил сначала увидеть бочку собственными глазами; при воде из соседней трубы та же тёмная полоса потребовала бы другого решения. Новую форму оставили до испытания на иной смене. Андрей услышал об этом от Авдотьи Ниловны, которая записала посетителя и время, а затем не стала будить больного ради удовлетворения офицерской гордости. Он признал, что её журнал работает не хуже любого медицинского запрета.

* * *

После вечернего звонка к нему допустили портового счётчика Фёдора Панкратьевича Кузьмина. Тот прожил на острове столько зим, что произносил названия судов по тону гудка, а не по ведомости. Кузьмин принёс копии грузовых листов, не предназначенных для секретного стола: за три месяца на пристань пришли обычные партии проволоки, лака, тары и разного научного стекла. Тайна пряталась не в одном огромном ящике, а в том, что каждый третий груз получал новый адрес после схода с борта.

– Кто менял адрес? – спросил Андрей.

– Контора переводила по записке. На словах – по желанию заказчика. Список заказчиков у них в городе, у меня только направление телег.

Кузьмин не называл иностранные порты с подозрением. В его работе английский конденсатор, рижская медь и восточное стекло не составляли политического союза. Они занимали место в трюме и требовали одинаковой осторожности при выгрузке. Но вот поправка веса, сделанная после разгрузки, ему не нравилась: она меняла плату портовым грузчикам и скрывала недостачу. За такую бумагу он сам спорил с конторой ещё до появления военных.

– Вас тогда услышали?

– Прислали исправленный экземпляр. По нему денег стало меньше. Я сохранил прежний, чтобы мои рабочие не платили за чужую ошибку.

Он показал на полях стёртую галочку, поставленную карандашом сразу после выгрузки. В редкой пустоте между двумя партиями значился ящик длиной, годной для компенсационного стержня. Найти сам стержень ещё предстояло. Андрей попросил Кузьмина оставить документы Ростовцеву по описи. Старик отказался передать личную тетрадь без обязательства вернуть её: в ней были выплаты за весь сезон, и ошибка при переписывании лишила бы людей заработка. Андрей не взял тетрадь силой, хотя следствию она помогла бы. Договорились снять копии в присутствии счётчика и записать любую изъятую страницу в отдельном реестре.

– Не думал, что в военном деле понадобятся грузчики, – сказал Кузьмин у двери.

– Я не думал, что обычное взвешивание умеет находить скрытый проход.

Оба улыбнулись недостаточно весело для взаимного знакомства. Поняли друг друга всё же точно: за фактами приходилось идти к людям, которым могли не выплатить смену, если ради секретности чиновник положит их тетрадь в закрытый сейф.

После визита Кузьмина Андрей сделал в своём блокноте неприятное сравнение. В будущем он привык видеть поставку оружия по номеру партии и принадлежности склада; здесь каждый предмет имел несколько жизней – изготовлен для одной машины, куплен торговцем для другой, привезён как расходный материал для третьей. Силой государства можно остановить судно на пристани. Труднее остановить цепь доверенностей, если никто даже не знает, кому принадлежат последние строки договора.

Значит ли это, что миром уже распоряжалась единая сеть? Нет. Люди, привезшие германскую шестерню, могли никогда не знать человека, заказавшего восточные призмы. Пользуясь тем же маршрутом, один торговал ради денег, другой искал новый физический закон, третий писал о всё более близкой войне. Общим был не флаг, а возможность не отвечать за конец своих действий. Андрей повторил вывод вслух Ростовцеву; тот возразил, что именно на том же острове надо искать лицо, соединившее детали. Возражение было правильным. Они оставили для него пустое место на схеме.

В старом флоте Андрей знал, кому возвращать доклад: командир назначал людей и нес последствия. Здесь бланки начали вести его к Черкасскому, которого он видел только по чужим телеграммам. И все же на уровне сегодняшней базы обязанности были земными. Малинин отвечал за инструмент, Ростовцев – за копии, Кузьмин – за заработок грузчиков. Заменить их безымянным «государством» означало не заметить, как живой человек с бумажной властью скрывает след живого человека с инструментом.

Чуть позже Гребнев заглянул лично. Он не спрашивал, чего Андрей ждёт от завтрашнего дня. Принёс телеграмму с коротким служебным текстом: в Архангельске готовили судно для важного чиновника, который хотел видеть материалы на месте. Имя на первой строке было Черкасский. Ни даты отплытия, ни титула в коротком сообщении не имелось; Гребнев читал его с видом человека, которому в снегу обещали дополнительные шаги без карты.

– Если он прибудет, встретите его без объяснения, кто здесь виноват, – сказал капитан. – Только то, что видели и чего не знаете.

– Даже если спросит, почему я вышел из палаты?

– Особенно если спросит. Он не любит людей, которые превращают удачу в доказательство неизбежности.

Гребнев осмотрел деревянные кубики у койки и удостоверился, что на ночь Бельская забрала металлические. Андрей подумал, что капитан таким образом проверяет его дисциплину, но тот спросил о другом: не хотел бы Андрей предложить изменить ещё какое-нибудь распоряжение, пока отстранён. Вопрос прозвучал с сухой иронией. Андрей передал один лист о двойном подтверждении нетипичных наблюдений и второй – о раздельной страховке для шлюзов. Никаких приказов, только предложения.

– Со вчера вы научились писать «предлагаю», – заметил Гребнев.

– Со вчера понял, кого заставляю отвечать за моё «делайте».

– Вот это запомните. На следующем объекте ни ваша правота, ни мои погоны не вернут погибшего.

После ухода капитана Андрей долго смотрел на тень столика. Она была простой и шла в положенную сторону. Ему хотелось воспользоваться этим маленьким подтверждением нормальности, но голова снова кружилась. Он взял ещё один лист, выписал замечания Бельской как обычный пациент и попросил Авдотью Ниловну проверить пульс через четверть часа. Она не называла его героем, зато не забывала вернуться по часам. В иной день Андрей бы обиделся, что его проверяют. Сейчас сам просил.

На наружной площадке Карпов проверял нового связного. Рыжов докладывал: «Угроза: на телеграфной линии всплеск. Вид: неизвестен. Место: северный распределитель. Время: по станционным часам». Карпов заставил его добавить, где находится сухой выход и видел ли он всплеск сам. Рыжов честно ответил: услышал о нём от Климова. Сигнал при следующей проверке оказался помехой от промокшей клеммы. Карпов не счёл учение провалом: дважды доклад кончался правильной последней строкой «не проверено».

Андрей услышал об этом по возвращении мичмана. Оболенский не прислал благодарности, лишь черновик нового бланка с требованием предложить более краткий вариант для караульного без бумаги. Андрей исправил две тяжёлые фразы и оставил авторство за лейтенантом. Потом всё-таки добавил, что Рыжова надо поощрить за точное указание источника сведений, а не за удачный исход. В военной службе поощряют те действия, которые хотят увидеть вновь. Он, сам наказанный за неправильное действие с удачным исходом, наконец понял смысл этой разницы.

Под вечер из нижнего сектора пришёл слабый удар. Не условный сигнал, а одна вибрация в камне, зарегистрированная и приборами, и человеком на посту. Партия поисковиков Зотова и Поспелова ещё не была разрешена; Гребнев хотел сначала знать, не перейдёт ли накопитель в новый режим после гибели цепи. Андрей сделал ровно то, что обещал: изложил наблюдение и предложил сравнить его с расписанием насоса. Личные имена в списке задачи не давали ему права тайком открывать дверь.

– Вы слышали? – спросил Дробышев, застав Андрея у стола.

– Одну вибрацию. Если будут ещё, запишут время.

– Мне вчера казалось, что я их различаю по голосу. Сегодня не понимаю, есть ли там вообще люди.

– Я тоже. Поэтому мы и оставляем пост.

Они не говорили больше. Дробышев с его повреждённой рукой и Андрей с не слушавшимся до конца сердцем стояли у окна и смотрели, как на пост поднимаются двое здоровых матросов. Впервые Андрей не думал, что его отсутствие делает эту смену хуже. Человек, знающий об опасности, сказал о ней; другой человек, которому доверили людей, распределил пост. Никакая из этих частей не была маленькой.

Перед самым сном Климов принёс копию телеграммы с уточнённым временем прибытия: утро двадцать девятого, если пароход пройдёт пролив. Авдотья внесла его фамилию в журнал посетителей и, не желая терпеть разговор до рассвета, погасила большую лампу. Андрею снился не будущий сановник, а свежая штукатурка вокруг старой петли и руки Малинина, которые осторожно отводят от неё очередного рабочего. Когда он проснулся, барабан дождя по крыше звучал просто дождём.

К рассвету караул получил новые парольные отзывы, в лазарете сменили перевязки, на пристани приготовили свободный причал. Андрей видел всё это в окне, ожидая приезда человека из Петербурга с именем, которого до сих пор не мог соотнести с голосом. С появлением высокопоставленного лица у местных офицеров возникало искушение подогнать выводы под его ожидание. Гребнев защищался простой системой: каждая новая бумага датирована временем составления, старую никто не переписывает. Даже замечание Оболенскому лежало отдельно от технического заключения. Сановник получит не красивую историю, а дело со швами.

Самому Андрею предстояло ещё одно неудобное объяснение: он привык мыслить о службе без государя. В этом мире капитан учил его отвечать за людей в монархическом порядке, который Андрей не собирался внезапно полюбить. Смерть Нестерова не изменила его убеждений, но изменила способ говорить о чужой службе. Дарья и Митька не были отвлечённым аргументом за какую-либо власть; право их семьи получить правду и помощь было вполне конкретной обязанностью людей в форме.

Он нашёл у себя старую формулировку: если строй оказался несправедливым, значит всякий, кто честно служит внутри него, обманут. Теперь она не выдерживала взгляда на Карпова и Оболенского. Не они писали законы о сословиях. Но они остановили открытие опасной двери, вывели рабочих и писали семье погибшего. Критиковать устройство государства, игнорируя добросовестность людей, было не свободой мысли, а удобством для себя. Завтра разговор с Черкасским потребует назвать эту разницу так, чтобы не отречься ни от будущего, ни от вчерашнего человека.

Гребнев по дороге к причалу задержался у лазарета. Спросил коротко, нет ли новых симптомов, и узнал, что пальцы Андрея всё ещё немеют при холоде. Не выдал распоряжения лечиться громче, чем врач. Потом сказал:

– Чиновник, которого ждём, привык разбираться в лицах. Не пытайтесь казаться либо покорнее, либо опаснее, чем вы есть.

– А если ему не понравится, кто я есть?

– Тогда это будет честная проблема. С ней хотя бы можно работать.

Капитан ушёл. Андрей подумал о вчерашнем офицере, которому говорил, что старшинство в чужом флоте не превращается в местный чин. Ничего унизительного в признании не оказалось. Если здесь когда-нибудь найдётся место его труду, ему придётся занять это место не по праву старой формы, а рядом с уже служащими людьми. Он снова взглянул на новый бланк доклада, куда Оболенский вписал безопасный выход. На листе были две разные руки. Это было пока самое точное изображение того, чем они стали после аварии.

Из казармы донёсся спор: матросы не могли решить, оставлять ли свободным место Нестерова за столом. Один хотел сохранить его до проводов, другой говорил, что такая пустота заставит всех смотреть только на неё. Карпов выслушал обоих и предложил поставить на место коробку с инструментом покойного, а людям садиться там, где удобно. Никакого особого приказа не потребовалось. Позже Рыжов сел на краю скамьи, взял из коробки нужное колечко для фонаря и вернул оставшееся точно на место. Андрей увидел сцену из окна. Человек продолжался не в красивой речи, а в способе обращаться с общим инструментом.

Когда между тучами впервые открылась полоса моря, стол с протоколами был уже накрыт полотном от сырости. Мичман проверил печати, Гребнев – список прибывающих, Авдотья Ниловна принесла питьевую воду в палату. Каждое дело ждало своего человека. В соседней комнате Чесноков учился вставать с помощью костылей, пока Бельская не позволяла ему даже одного самостоятельного шага. Карпов сказал ему, что за нижней дверью всё ещё держат пост. Чесноков попросил назвать фамилии. Услышав их, кивнул и вернулся к упражнению: больная нога не исчезнет от новых известий, но однажды должна выдержать вес.

Андрей не мог ускорить ни его выздоровление, ни прибытие парохода. Впервые ограничение ощущалось не как обида на мир, а как действительная граница его обязанности. Он оставил список вопросов для Черкасского чистым: задаст их после того, как тот посмотрит на дело и назовёт, за что готов отвечать. Пока же он записал время смены на нижнем посту и вернул лист мичману. Ответственность начиналась с точного малого действия, даже когда решение большего вопроса ещё не принадлежало тебе.

Глава 20. «Человек из Петербурга»

Северная база, 29 октября 1890 года

Пароход появился в проливе, когда Андрей уже решил, что погода вновь задержит его до завтра. За серой полосой воды проступил тёмный корпус, потом белый треугольник носовой волны. Дозорный назвал судно, Гребнев распорядился встретить пассажиров у причала, а лазарет вернулся к обычному утру. Авдотья Ниловна обнаружила, что важного посетителя ждут с сухим полотенцем, но больному с перебоями сердца тоже нужен чай. Сначала выдала чай.

Пассажир сошёл на берег без свиты, похожей на театральную. За ним шли секретарь с плоским кожаным портфелем, два сотрудника охраны и корабельный лекарь, согласившийся помочь Бельской. Сам он был уже немолод, держался прямо, носил тёмное пальто и никак не демонстрировал, что имеет право требовать от встречающих большего внимания. На ветру его лицо казалось ещё более неподвижным. Андрей увидел его из окна и узнал не человека, а то, как вокруг него меняется распределение работы: офицеры докладывают короче, писари закрывают спорные папки, часовой у ворот заново сверяет полномочия.

Секретарь в порту представил Гавриила Андреевича Черкасского, действительного тайного советника. Гребнев ответил положенным обращением, но Черкасский остановил подробный приветственный доклад: сначала имена погибших и состояние раненых, затем основание, по которому работа продолжается. Услышав о Нестерове, он спросил, кто известил семью. Выслушал ответ Сомова и попросил показать подтверждение отправки телеграммы. Не потому, что не верил капитану; потому, что бумаги здесь могли исчезать.

Первым делом он осмотрел лазарет. У Чеснокова стоял лекарь, перекладывая шину; Черкасский не спрашивал матроса о тайном имени, пока тот морщился от боли. У Бельской уточнил, можно ли будет поговорить с ним позднее. На соседней койке Андрей сидел в форменной куртке из своего времени, оставленной ему для удобства после перевязки. Черкасский заметил необычный покрой, затем глаза человека в ней.

– Андрей Плеханов?

– Да.

– Не вставайте. Я видел замечание о вашем пульсе.

Он не протянул руку. Не из брезгливости: у Андрея левая лежала поверх одеяла, на правой были следы от медицинского пластыря, и неожиданное рукопожатие пришлось бы объяснять обоим. Черкасский сказал, что сначала изучит документы, а разговор проведёт, когда врач укажет допустимое время. Андрей отметил, что государственный чиновник первым делом признал существование врачебной границы, которую он сам пытался нарушить вчера.

Два часа Черкасский читал. Он не сидел на капитанском месте у стола, а занимал боковую скамью под лампой, отдавая секретарю листы для сверки с прежней описью. Иногда просил повторить дату, иногда – объяснить, почему разные наблюдатели указали разную длину штольни. Он возвращался к первичному листу, а не к позднему пересказу. На схеме Андрея задержался там, где красной чертой были разведены установленное и предполагаемое.

– Кто провёл черту?

– Плеханов, – ответила Тучкова. – И я проверила подписи.

– Хорошая граница. Есть ли данные о том, что счёт в Риге принадлежит конечному заказчику?

– Нет, ваше высокопревосходительство. Есть только движение оплаты.

– Следовательно, не пишем «хозяин» там, где у нас «плательщик».

Гребнев кивнул. В его команде вчера пришли к тому же, но теперь имелась ещё одна причина оставить выводы осторожными: любой чрезмерный политический тезис разойдётся по ведомствам быстрее, чем его исправление. Черкасский разглядел ремонтную цепь, сравнил даты размокшего раствора, распорядился сохранить образец не в кабинете, а в сухом опечатанном ящике. Секретарь дважды уточнил, какой из двух одинаковых конвертов предназначен для независимого анализа.

К полудню чиновник попросил Андрея прийти в комнату рядом с лазаретом. Бельская разрешила сорок минут, при условии, что разговор можно оборвать без объяснения причины. Ростовцев вынес стулья так, чтобы Андрей не сидел против яркого окна. Секретарь предложил присутствовать и вести запись. Черкасский попросил его оставить бумагу, но ждать за дверью: сначала личный разговор, официальный протокол затем. Такое отсутствие свидетеля могло и пугать, и облегчать. Андрей спросил, будет ли он потом вправе записать свой пересказ. Черкасский ответил, что следует.

– Расскажите не как попали сюда, – начал он. – Об этом у меня три версии. Расскажите, кого вы уже признали своими.

Андрей ждал вопросов об оружии или о будущем государя. Поэтому первые секунды молчал. Потом назвал Бельскую, Карпова, Ростовцева, Дробышева; назвал капитана Гребнева, с которым не мог согласиться во всём; упомянул Нестерова, знакомого всего один день, и тотчас поправился – «признал своим» не даёт права на такую близость. Черкасский не предложил заменить списком граждан Империи этих нескольких живых людей.

– Странная география для человека, который утверждает, что не принадлежит этому государству, – сказал он.

– К государству и к людям принадлежат по-разному.

– Вы способны разделить это, пока вам помогают. Посмотрим, сохранится ли разница при требовании служить.

Андрей ответил, что служба без обязательства соглашаться с любым политическим решением возможна даже здесь. Черкасский попросил пока не формулировать обещаний, которых никто официально не предлагал. Он хотел понять, в каком месте Андреево представление о долге встретится с законом Империи, а где они будут прямо противоречить друг другу.

– В донесении значится, что вы называете себя коммунистом, – сказал Черкасский. – Значит ли это, что сохранение нынешнего порядка для вас зло само по себе?

– Нынешнего сословного порядка – да. Сохранение людей – нет.

– Удобно различать порядки и людей, пока одни люди не приказывают другим стрелять.

– Ещё удобнее делать вид, будто стрельба объясняет, почему крестьянский сын не может получить то же образование, что дворянский.

Черкасский взглянул на руку Андрея, лежавшую на подлокотнике.

– Оболенский вчера вправе был вас отстранить. Его происхождение и закон оказались по одну сторону, ваша способность видеть опасность – по другую. Вы считаете это доказательством несправедливости?

– Происхождение здесь ни при чём. Он отвечал за расчёт. Я нарушил приказ. Несправедливость начинается, если от происхождения зависит, кто вообще получит право выучиться и доказать, что способен отвечать.

Черкасский не усмехнулся. Он попросил уточнить, кого Андрей считал бы полноправным командиром после реформы и согласился ли бы подчиняться офицеру, происходящему из дворян, если тот получил чин по действующему порядку. Андрей ответил, что уже подчиняется Гребневу, Сомову и Оболенскому. Принцип равных возможностей не аннулирует профессиональной компетентности людей, выросших в неравном обществе. Когда сановник пытался довести его мысль до удобного противоречия, приходилось отвечать точнее, чем на обычном споре с офицером.

– В вашем мире, – спросил Черкасский, – уничтожили сословия?

– Формально да. И получили новые способы неравенства. Я не собираюсь рассказывать сказку, будто будущее решило всё за нас.

– Вы говорите «за нас», когда имеете в виду тех, кто здесь.

Андрей услышал это запоздало. В разговоре о неравенстве он перестал различать два мира. Политическое убеждение оставалось его собственным, но примеры перед глазами уже носили здешние фамилии.

Черкасский переменил тему: попросил рассказать, что значит «из России», если её прошлое не совпало с прошлым его страны. Он не спрашивал точных годов тайных войн; то, что Андрей способен помнить государство, которого для них не существовало, было важнее случайного совпадения дат. Андрей назвал свой Российский флот, СССР и Российскую Федерацию, но сразу оговорил: сведения о его прошлом не служат пророчеством для чужой линии истории. Если здесь победа при Нарве когда-то изменила развитие магии, то ни дипломатическую карту, ни судьбы династий нельзя переносить как школьный ответ.

– Хорошо, – сказал Черкасский. – Большинство моих коллег охотно заплатили бы за готовое будущее. Даже если оно неправильное, пока совпадёт с их намерением.

– Вы не купили бы?

– Я оплатил бы исследование вероятности, не веру в предсказателя. Прошлое вашего мира – полезное предостережение. Как инструкция к чужой машине, у которой половину деталей заменили.

Сравнение было точным и неприятным. Андрей по собственной воле уже пробовал говорить об известных ему больших войнах, революции, массовой грамотности, распаде государства. Ни одно предупреждение не становилось приказом строить именно их будущее. Черкасский спрашивал, при какой смене политики армия у Андрея перестала быть инструментом общего дела и стала собственностью партии. Отвечать односложно было нельзя. Андрей рассказал о людях, которые хотели справедливости и вместе с тем строили аппарат, способный требовать молчания от тех же людей. Он не оправдывал репрессий, но и не отказывался от равенства как цели из-за преступлений тех, кто произносил слово «равенство».

– Вы думаете, в этой Империи однажды тоже может случиться гражданская война? – спросил сановник.

– Думаю, в любой стране может. Достаточно, чтобы государство перестало слышать людей, а люди поверили, что иначе можно только оружием. Я видел последствия уже после них. Мне не хочется смотреть, как это повторится здесь.

Он услышал, что говорит о нежелании именно для этой страны, и не стал исправлять себя. Черкасский до конца не верил свидетельству о будущем; но обещание человека не желать братоубийства можно было принять без проверки его биографии.

Сановник спросил об отце Николае, которого Андрей видел на прощании с Нестеровым. Андрей не ожидал, что религиозный вопрос возникнет после разговоров о революции. Ответил, что не считает себя верующим, но не стал бы отказывать семье в священнике ради собственных убеждений. Черкасский поинтересовался, не видит ли он в этом двуличия.

– Верить за Дарью я не могу. Уважать её право на то, что помогает ей пережить смерть мужа, могу.

– А если вера станет законом для всех?

– Тогда у меня появится повод спорить с законом. Не с Дарьей.

Черкасский закрыл блокнот. До сих пор он задавал вопросы, будто проверял швы в структуре человека, внезапно оказавшегося между несколькими эпохами. Теперь заговорил о себе ровно столько, сколько требовалось для следующего вопроса. Он отвечал за государственные дела, которые порой противоречили взглядам людей, честно ему служащих. Ему нужно было решить не только, можно ли доверять Плеханову, но и можно ли позволить разным ведомствам ломать его, чтобы поскорее узнать неизвестное.

– На вашем теле появляется путь, которого наши приборы не ожидали, – сказал он. – Думаете, я смогу обещать, что вас оставят в покое?

– Нет. И я не требую покоя. Требую право знать, на что соглашаюсь, и право Бельской остановить опыт.

– Не я один решаю такое право.

– Тогда начните с того, что вы решаете.

Черкасский потянулся к колокольчику, но не позвонил: за дверью и так послышались шаги врача. Бельская появилась в назначенную минуту и объявила, что беседа закончена. Обращение к высокопоставленному чиновнику не изменило её голоса. Тот поднялся и спросил, когда сможет получить медицинское заключение без закрытых страниц. Бельская ответила: когда пациент согласится, а отдельные сведения будут необходимы для решения, относящегося к его службе. Черкасский согласился и не попросил открыть историю болезни целиком.

В коридоре Андрей снова ощутил перебой сердца, сильнее, чем посреди разговора. Возможно, он слишком долго держал себя прямо; возможно, волнения догнали, когда вышел. Бельская отвела его в лазарет и проверила ритм. На вопрос, впечатлил ли его гость, Андрей ответил, что тот задаёт хорошие вопросы и опасные вопросы одинаковым голосом.

– Его работа, – сказала она. – Ваша – помнить, что отвечать на все сразу необязательно.

Черкасский тем временем ходил по безопасным помещениям комплекса. На нижний уровень он не спускался: с ним прибыл чиновник, и бессмысленно прибавлять к риску ещё одного человека без необходимого навыка. Его заинтересовали не экзотические пластины в первую очередь, а журнал разрешений, где одна подпись отсутствовала между двумя точно исполненными ремонтами. Он попросил показать оригинал, не копию. В дело попала помета «не установлено», а не предложенная одним из служащих фамилия.

У технического входа Малинин объяснил, как скрытую петлю можно было проложить руками обыкновенного рабочего. Черкасский спросил, осталась ли у рабочего возможность отказать, не лишившись платы. Тот отвечал не сразу. На северной стройке люди брали рискованные поручения, если за них платили вдвое; отказ от поручения иногда означал потерю всей смены. Кто-то мог выполнить работу, не имея права понять схему. Черкасский записал не нравственный вывод, а адрес конторы, которая вела расчёты. Преступление, если оно было, не заканчивалось на месте отверстия.

Он увидел мать Рыжова, пришедшую с пакетом еды для сына после смены, и не отослал её только потому, что территория охраняемая. Дежурный проверил пакет по правилам, расписался и допустил передачу. Женщина спросила, правда ли вчера опять кого-то унесло под скалу. Черкасский ответил, что один матрос умер, назвал его фамилию и не стал говорить о закрытой части дела. В его спокойствии не было тепла, к которому Андрей успел привыкнуть у Карпова. Но ложное «всё в порядке» он считал слишком дорогим способом сэкономить минуту.

* * *

После обеда Андрея пригласили к оружейнику Савельеву. Бельская разрешила короткий переход под присмотром, потому что вопрос касался безопасности и не терпел догадок чужого человека. В опечатанной комнате на столе разложили не само оружие, а список хранения. Современный автомат оставался под пломбой, рядом три магазина по тридцать патронов и один установленный – всего сто двадцать. Пистолет и пятьдесят патронов не трогали. Две гранаты РГД-5 и одну дымовую РДГ-2Б держали отдельно в безопасной таре; из оружия местного образца Андрею числились тридцать патронов. После боя в верхнем зале ничего из этого не расходовали.