Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц)

Андрей разрядил оружие, поймал патрон и снова вернул его в магазин. Двенадцать. Патронник пуст.

Только после этого пошёл.

Дорога стала легче, когда лес вывел его на длинный ровный уступ. Под мхом угадывался старый настил: брёвна почти сгнили, но лежали параллельно, а по краям росли одинаковые ряды кустов. Когда-то здесь возили груз. Не вчера и не год назад. На одном бревне сохранился квадратный след железного костыля.

Андрей присел и потрогал дерево.

Если его выбросило на заброшенную северную базу, это хоть что-то объясняло. Россия была большая, а закрытых объектов хватало. Но заброшенная база не отменяла спутники. Даже без сети телефон должен был увидеть навигационную группировку. Радио должно было поймать хоть чей-то эфир. И форма на нём не могла оставаться сухой под бронёй после нескольких часов перевозки, если перевозка была.

Он снова заставил себя не строить выводы раньше фактов.

Факт: море.

Факт: снег.

Факт: люди поблизости.

Факт: неизвестное атмосферное явление.

Остальное – потом.

Нога начала волочиться через час. Андрей сократил шаг, перенёс часть веса рюкзака на здоровую сторону, но это тянуло рану. Пришлось остановиться. Он выбрал место между корнями вывороченной ели, где можно было сидеть спиной к земле и видеть подходы. Съел ещё часть пайка, выпил, проверил повязку. Кровь пропитала внутренний слой, наружу не прошла.

В голове всплыло лицо Нечаевой.

«Вы старше моего отца», – сказала она днём, затягивая на нём запасную повязку.

«Твой отец умный человек, если старше меня».

«Он бухгалтер».

«Тем более. У бухгалтеров боезапас бесконечный».

Она тогда засмеялась, хотя рядом привезли первого тяжёлого. Андрей шутил не потому, что было весело. Людям требовалась нормальность. Хоть на десять секунд.

Сейчас шутить было некому.

Он достал открытую пачку, снова подержал сигарету и на этот раз закурил.

Огонёк зажигалки Андрей прикрыл ладонью. Первый дым обжёг мокрое горло, заставил кашлять, но вслед за кашлем пришло знакомое спокойствие. Глупое, химическое, настоящее. Он курил медленно, делая длинные паузы, и смотрел, как дым смешивается с дыханием.

Осталось восемьдесят восемь.

Последний окурок он погасил о камень и убрал в пустой карман. Не из любви к чистоте. След не должен был сообщать незнакомым людям, что он сидел здесь недавно и курил фабричную сигарету неизвестной марки.

Дым впереди всё ещё поднимался. Иногда между деревьями появлялось тёплое жёлтое мерцание. Слишком ровное для костра, слишком слабое для прожектора.

Андрей поднялся.

Прежде чем идти дальше, он снова осмотрел себя уже без спешки. Холод заставлял торопиться, а именно в спешке люди обычно оставляли на месте нужное, забывали закрыть подсумок или не замечали, что ремень пережал повреждённую руку. Рюкзак сидел слишком низко. Андрей укоротил левую лямку, подложил под неё сложенное полотенце, подтянул пояс. Боль в боку не исчезла, но перестала отдавать при каждом шаге. Шлем он снял, вылил из него воду и снова надел. Мокрый, тяжёлый, зато сохранял тепло и защищал голову от веток.

Он проверил время. Час двадцать две.

От берега до этого места он добирался больше полутора часов, хотя прошёл, возможно, два километра. В нормальном состоянии такую дистанцию Андрей даже не счёл бы нагрузкой. Сейчас каждый подъём отнимал столько сил, будто он тащил раненого.

Это следовало признать, а не оскорбляться.

Он установил правило: двадцать минут движения, три минуты остановки. Не садиться без необходимости. На каждой второй остановке – глоток. Через две – осмотр повязки и ног. Если начнёт путаться счёт, значит, переохлаждение зашло дальше, чем кажется.

Первые два отрезка прошли спокойно. Дым иногда исчезал за деревьями, но направление держалось. На третьем Андрей наткнулся на низкую каменную стену.

Она пересекала лес от склона к морю и почти вся ушла под мох. Камни были подобраны по размеру и уложены без раствора. Не военное сооружение, не современная граница участка. Такие стены он видел в старых поморских посёлках – остатки хозяйственных дворов, оград или монастырских угодий.

За стеной стоял сруб.

Вернее, то, что от него осталось. Нижние венцы почернели и вросли в землю, крыша провалилась, одна стена лежала внутрь. В дальнем углу сохранился навес из толстых досок. Андрей остановился в двадцати метрах, оглядел подходы и только потом вошёл.

Живых следов не было. Под навесом лежала сухая сердцевина сгнившего бревна, несколько пучков старой травы и обломок деревянного корыта. На стене висела ржавая петля. Андрей посветил на неё и нахмурился.

Петлю ковали вручную. Головки гвоздей были неровными, гранёными. Можно было представить, что это историческая реконструкция, но реконструкторы обычно не бросали на берегу целый сруб гнить до основания.

Он вытащил из дерева один почти свободный гвоздь. Квадратный стержень, следы молота, толстая ржавчина. Положил находку рядом с современным мультитулом. Два предмета выглядели так, будто между ними не десятки, а сотни лет.

– Музей-заповедник, – сказал Андрей вслух. – Очень смешно.

Соловки пришли в голову не случайно. Море, низкие леса, старые постройки, погода. Он бывал на архипелаге один раз, давно, ещё молодым мичманом, когда корабль обеспечивал переход гидрографов. Видел монастырские стены издалека, ходил на катере вдоль берега, запомнил белые ночи, камень и особую северную пустоту. Но сейчас была осень, ночь и незнакомая часть берега. Узнать остров по этому невозможно.

Если это Соловки, до ближайшего населённого места могло быть и пять километров, и двадцать. Дым становился единственным ориентиром.

Под навесом можно было развести маленький огонь. Вопрос был не в возможности, а во времени. Андрей потрогал шею, оценил дрожь, попробовал быстро соединить большой и указательный пальцы. Получилось. Назвал вслух своё имя, дату рождения, должность, имена трёх последних командиров. Не запнулся. Значит, критического переохлаждения пока нет.

Он всё равно решил потратить десять минут.

Сухая хвоя занялась от огнива не сразу. Андрей мог бы использовать зажигалку, но огниво было невосполнимо только теоретически, а газ – совершенно точно. Он раскрошил сердцевину бревна, добавил тонкие ветки, прикрыл пламя куском доски. Огонь получился размером с ладонь, почти без дыма.

Андрей снял перчатки, погрел пальцы. Ближе подносить нельзя – он почти не чувствовал жара и мог обжечься. Потом расстегнул куртку, вынул мокрые носки из-под неё, разложил на доске. Пар поднимался едва заметно.

В маленьком огне было что-то издевательски домашнее.

Он вспомнил дачу отца под Лугой. Не настоящую дачу, а старый дом с печью, которую приходилось растапливать каждый приезд. Отец никогда не доверял Андрею растопку, даже когда сын уже служил и имел право отвечать за людей и оружие.

– Ты быстро делаешь, – говорил он. – А печь быстро не любит.

Отец был флотским офицером и умел превращать любое домашнее дело в проверку службы. Поленья должны лежать правильно. Зола – выгребаться без пыли. Вёдра – стоять полными. Андрей в юности бесился, спорил, потом обнаружил, что сам учит молодых складывать вещи точно так же.

Последний раз они топили ту печь вдвоём за три недели до отцовской смерти. Разговаривали о моторе старой «Нивы», о сестре, которая тогда только поступала, о ценах на доски. Ни одного важного слова. Андрей много лет считал это упущением, пока не понял: возможно, именно так и выглядел их важный разговор. Они были рядом, работали, не мешали друг другу.

Огонь щёлкнул, выбросил искру.

Андрей протянул руку и погасил её на мокрой земле.

Если он умер на складе, то воспоминание о печи было последним, чего следовало ждать после смерти. Ни суда, ни света, ни встречи. Мокрый берег, больная нога и старый гвоздь.

Верующий человек внутри него требовал хотя бы допустить невозможное. Коммунист внутри отвечал, что невозможное – это всего лишь явление, которому пока не дали объяснения. Оба сходились в одном: сидеть и ждать ответа бесполезно.

Андрей досушил перчатки настолько, насколько позволяли десять минут, затоптал огонь, залил угли двумя глотками воды и засыпал мокрой землёй. Гвоздь положил в боковой карман. Брать археологическую находку было глупо. Не взять вещественное доказательство – ещё глупее.

Он вышел из развалин и сразу услышал далёкий удар.

Не выстрел. Не гром. Один низкий металлический звук, после которого воздух ещё несколько секунд дрожал.

Колокол.

Через полминуты удар повторился. Потом ещё раз.

Три удара с равными промежутками. Сигнал или часы. Звук шёл со стороны дыма.

– Ну хоть православные, – пробормотал Андрей.

Это тоже ничего не доказывало. Колокола были не только у православных и не только в России. Но русский северный берег, поморский сруб, колокол – цепочка становилась слишком связной для случайности.

Он двинулся на звук.

Через несколько сот метров лес начал редеть. Между деревьями появилась полоса моря, дальше – чёрный силуэт острова или длинного мыса. На воде на мгновение вспыхнул зелёный огонь.

Андрей остановился.

Огонь снова вспыхнул, теперь чуть правее. Не навигационный буй: слишком высоко над водой и без привычного ритма. Затем над дальним берегом поднялась светлая линия, такая же, как прежнее сияние, но ярче. Она выгнулась дугой и на несколько секунд соединила две точки над морем.

Под дугой прошёл тёмный силуэт судна.

Мачта, короткая труба, высокий нос. Андрей успел увидеть только контур. Судно двигалось медленно, оставляя за собой тусклый белый след, словно вода в кильватере светилась изнутри. Потом облака закрыли небо, дуга погасла, и море снова стало чёрным.

Паровой катер? Старый буксир с прожектором? Туристическая декорация?

Ни одна версия не выдерживала всех деталей сразу.

Андрей отметил направление судна по компасу. Оно шло к дыму. Значит, там был порт или хотя бы пристань. Если люди на судне вооружены, он всё равно не станет подходить с автоматом наперевес. Найдёт точку наблюдения, посмотрит, решит.

В очередную остановку он включил радиостанцию всего на минуту. Сначала тот же белый шум. Затем сквозь него прошли три коротких щелчка, пауза, ещё два. Не голос и не цифровой сигнал знакомого стандарта. Могла быть атмосферная помеха. Мог – примитивный телеграфный передатчик.

Андрей сменил частоту. Щелчки пропали.

Основной аккумулятор остался на тридцати шести процентах. Он отключил станцию и сделал запись.

«Возможный импульсный радиосигнал. Наблюдалось судно. Движение к источнику дыма».

Подумал, добавил:

«Не исключать сознание после травмы».

Это была честная строка. Человек, уверенный в собственной полной нормальности после взрыва, чаще всего нормальным как раз не был. Андрей проверял себя вопросами, следил за последовательностью действий, искал провалы. Пока логика держалась. Мир – нет.

В два часа десять минут он обнаружил дорогу.

Не асфальт и не грунтовку. Две широкие колеи, укреплённые камнем и поперечными брёвнами. По ним недавно прошла тяжёлая телега: в грязи отпечатались ободья колёс, между колеями – следы копыт. Рядом виднелись человеческие сапоги.

Андрей присел у отпечатков.

Подошвы были гладкими, с подковками на каблуках. Один след принадлежал ребёнку или невысокой женщине. Другой – крупному мужчине, ступавшему с разворотом наружу. Копыта лошади местами окружало слабое синеватое свечение.

Он выключил фонарь. Свечение осталось ещё секунду и растаяло.

Глаза, сказал себе Андрей. Остаточный образ после белого света.

Он посветил снова, убрал луч. Синяя пыль проявилась точно в двух отпечатках, а в остальных её не было. Андрей провёл над грязью тыльной стороной пальцев. Кожа ощутила слабое покалывание, как возле работающего трансформатора.

Руку он немедленно отдёрнул.

В блокноте появилась ещё одна запись без попытки объяснения.

Дорога шла прямо к дыму и позволяла двигаться быстрее, однако на ней Андрей был виден любому встречному. Он выбрал полосу леса в десяти метрах от колеи. Теперь следовало ожидать людей, а люди оставались опаснее любого атмосферного явления.

Он снял автомат с ремня, но держал ствол вниз. Магазин на двенадцать оставался примкнутым, патронник пуст. При неожиданном контакте потеряет секунду. При встрече с нервным часовым не будет выглядеть человеком, уже приготовившимся стрелять.

Компромисс не нравился ему, а значит, вероятно, был разумным.

На дороге вскоре показался брошенный груз. Два мешка лежали в грязи, рядом валялась деревянная рама с ремнями. Один мешок был разорван. Из него высыпались серые комки, похожие на каменный уголь, только каждый отдавал слабым красноватым светом изнутри.

Андрей не подошёл близко. Осмотрел с дерева, обошёл по дуге. Следы телеги здесь резко уходили к морю, будто лошадь чего-то испугалась. Человеческие отпечатки путались. Один человек упал на колени, поднялся и побежал следом.

В грязи осталась длинная борозда.

Не от колеса. От чего-то широкого, тяжёлого, волочившегося поперёк дороги.

Борозда начиналась у леса и снова уходила туда через двадцать метров. По краям виднелись вмятины, похожие на следы плавников или лап.

Андрей замер, прислушиваясь.

Лес молчал.

Он обошёл место ещё шире. Дым был уже близко; между стволами иногда виднелся устойчивый жёлтый свет. Оттуда мог прийти патруль. Можно было крикнуть. Андрей не стал. Сначала нужно понять, почему люди бросили груз и убежали.

У поворота колея спустилась на песок.

До света он не дошёл.

Лес закончился внезапно, открыв широкую полосу мокрого песка. Прилив отступил недавно. На песке лежали водоросли, обломки раковин и длинные следы птиц. Андрей спустился, сделал несколько шагов и увидел отпечаток, который не мог принадлежать птице.

След начинался у воды.

Передняя часть напоминала лапу тюленя: широкая, с гладким центральным давлением. Но от неё расходились четыре длинных пальца, каждый заканчивался глубокой узкой бороздой от когтя. Расстояние между двумя отпечатками было больше метра. Рядом песок промяло тяжёлым брюхом, потом след снова поднялся на лапы и ушёл к лесу.

Андрей положил ладонь рядом. Отпечаток был почти вдвое длиннее.

Белый медведь так не ходил.

Морж – тоже.

Он отступил на край песчаной полосы и осмотрел цепочку целиком. Животное вышло из бухты не прямо, а по дуге, будто выбирало место, где прибой слабее. На первых метрах оно волочило брюхо, затем поднялось и пошло на четырёх опорах. Глубина отпечатков говорила о большой массе. Не меньше трёхсот килограммов, решил Андрей, хотя песок мог обманывать.

Следы пересекали колеи телеги. Значит, зверь прошёл после неё. В одном месте лапа наступила на человеческий отпечаток и полностью его закрыла. Края ещё сохраняли мелкие комочки влажного песка – совсем свежие.

Андрей проверил ветер. Он тянул от дороги к воде, разнося его запах по бухте. Если зверь ушёл в лес до появления Андрея, то теперь уже знал о нём.

На кусте у последнего отпечатка висел клочок серого вещества. Не шерсть. Тонкая полупрозрачная пластинка, похожая на рыбью чешую размером с ноготь. Андрей не стал касаться её кожей. Снял кончиком ножа, поднёс к свету. Внутри на секунду пробежала голубая искра.

Он завернул пластинку в бумагу из блокнота. Первый образец неизвестного. Глупость, возможно, но именно такие глупости потом становились разницей между рассказом контуженого и вещественным доказательством.

Дым находился за лесом, след уходил туда же. Вода слева подбиралась к камням, справа склон был крутым, но проходимым. Андрей выбрал склон. Лучше потерять десять минут и силы, чем двигаться по следу крупного хищника.

Он поднялся на несколько метров, нашёл выступ и проверил подходы. Отсюда песок просматривался почти до бухты. Если животное появится, стрелять можно сверху. Если появятся люди, будет время убрать оружие и обозначить себя.

Холод мешал долго наблюдать. Андрей разжал и сжал пальцы, убедился, что чувствует спусковой крючок через перчатку. Патронник пока оставался пустым. Дослать – одно движение. Выстрелить случайно в темноте – тоже одно.

В глубине леса прошёл тихий треск.

Не ветка под снегом. Что-то тяжёлое коснулось ствола, остановилось и двинулось параллельно берегу.

Андрей дослал патрон.

Он посветил вдоль цепочки. Следы пересекали его путь и скрывались в кустарнике. Края ещё не осыпались, вода на дне не успела помутнеть. Животное прошло здесь недавно.

Андрей медленно снял автомат с предохранителя.

Теперь патрон в патроннике был не расточительством.

Где-то за деревьями хрустнула ветка.

Он не стал проверять, кто это. Отступил к валуну, оставляя между собой и лесом открытый песок, выбрал сектор. Дым находился по ту сторону следов. Обойти можно было только по воде или через каменный склон.

Из леса донёсся низкий влажный звук – не рёв и не лай. Будто большое животное втянуло воздух через горло, полное воды.

Андрей поднял приклад к плечу.

– Ну давай, – тихо сказал он. – Покажи, что ты за медведь.

В кустах что-то тяжело повернулось.

Глава 3. «Не белый медведь»

Соловецкий архипелаг, предрассветные часы 25 сентября 1890 года

Зверь не вышел.

Андрей стоял за валуном, положив цевьё автомата на мокрый камень, и ждал. Патрон был в патроннике. Переводчик – на одиночном. Коллиматор после взрыва не работал, поэтому целиться придётся по механике, а в темноте это означало подпустить цель почти вплотную.

В кустах снова хрустнуло.

Звук сместился вправо.

Животное не ломилось по прямой. Оно обходило открытый песок и человека на нём, стараясь держаться за деревьями.

– Умный, – прошептал Андрей.

Собственный голос показался слишком громким.

Ветер шёл от леса к морю. Зверь мог уже чувствовать его, а Андрей запаха зверя пока не ощущал. Это давало несколько секунд или отнимало – смотря кто из них лучше понимал происходящее.

Отступать к воде нельзя. На мокром песке он будет медленнее, а след начинался именно из моря. Идти через кусты навстречу неизвестной туше – ещё хуже. Слева тянулась россыпь валунов. Между ними можно держать дистанцию и заставить крупное животное двигаться по предсказуемому проходу.

Андрей снял рюкзак, просунул руку в верхнюю лямку и медленно потянул его за собой. Бросить груз означало бросить половину шансов на жизнь. Нести на плечах во время боя – потерять другую половину.

Он отступил на шаг.

В кустах сразу прекратилось движение.

Ещё шаг.

Тишина.

Андрей дошёл до первого камня, протянул рюкзак в щель и сам втиснулся следом. Мокрая плита ударила в раненый бок. Перед глазами потемнело, но он не издал звука. Камни образовывали короткий коридор, заканчивавшийся уступом чуть выше человеческого роста. Если зверь пойдёт снизу, его будет видно. Если обойдёт сверху – услышит осыпь.

Он выбрал позицию, опустился на колено и посмотрел на часы.

Две минуты.

Пять.

Восемь.

Зверь больше не двигался.

Холод между тем двигался отлично. Перчатки успели снова намокнуть. Пальцы на рукоятке затекали, плечо дрожало. Андрей мог ждать час, если бы сидел сухим в засаде. Сейчас час убил бы его без всякой помощи неизвестной фауны.

Он нашёл небольшой камень и бросил к кромке воды.

Камень упал с мягким хлопком.

Кусты взорвались.

Сначала Андрей увидел только белое брюхо. Длинное тело вылетело на песок, повернулось в воздухе и тяжело ударилось боком там, где звук обозначил добычу. Передние лапы – или плавники – раскрылись в стороны. Четыре когтя на каждой вспороли песок.

Зверь замер.

Он был длиной около трёх метров, низкий, мокрый, с гладкой серой шкурой. Передняя часть напоминала крупного тюленя, если бы тюленю приделали слишком подвижную шею и лапы хищной птицы. Задние ласты растопырились веером. Голова была плоской, без видимых ушей. По краям пасти торчали два загнутых клыка, а над ними блестели четыре глаза – по два с каждой стороны.

Белым медведем он точно не был.

Зверь повернул голову к камням.

Не увидел Андрея. Учувствовал.

Голова медленно пошла из стороны в сторону, собирая запах. На песке перед камнями темнели капли – не его кровь, как Андрей сначала решил, а вода, стекавшая с разгрузки, когда он протаскивал рюкзак. Но на ремне и под левым боком кровь была. Повязка держала её внутри, не удерживала запах.

Вот почему зверь не ушёл на звук брошенного камня. Он проверил ложную цель и вернулся к настоящей.

Андрей вспомнил кусок галеты в открытом пакете. Еда могла отвлечь хищника, если тот голоден и не привык к людям. Могла, наоборот, окончательно связать человека с добычей. Но патронов было двенадцать, а зверь пока не показывал, что выдержит один.

Он медленно опустил левую руку к карману, не меняя положения автомата. Шорох упаковки зверь услышал. Все четыре глаза разом повернулись к камням.

Андрей отломил часть мясной плитки, бросил в сторону моря. Кусок упал ближе, чем хотелось. Зверь дёрнул головой, раскрыл ноздри и шагнул к нему. Обнюхал, коснулся языком.

На мгновение показалось, что сработало.

Потом хищник раздавил еду лапой и снова повернулся к Андрею.

– Тебе свежее подавай, – сказал он.

Ноздри раскрылись. Пасть приоткрылась, и из неё вышел тот самый влажный рокот.

Андрей держал мушку на середине корпуса. Выстрелить сейчас было проще всего. Дистанция двадцать пять метров, цель открыта. Но зверь пока не нападал. Боекомплект не пополнялся, а пули могли позвать людей, от которых он ещё не знал, чего ждать.

Он медленно отступил глубже между камнями.

Зверь поднялся на передних лапах. В таком положении его грудь оказалась почти человеческого роста. Серая шкура на шее разошлась складками, и под ней на мгновение проявились тонкие светлые линии. Не отражение. Они зажглись изнутри и погасли.

Андрей перестал дышать.

Животное шагнуло к камням.

– Стоять, – сказал он.

Глупая команда. Зверь всё равно замер.

Один из четырёх глаз прикрылся прозрачной плёнкой. Голова качнулась, будто животное прислушивалось не ушами, а всем телом. Потом оно сделало ещё шаг.

Андрей повысил голос:

– Пошёл вон!

На собак иногда действовало. На медведя мог подействовать шум, если тот не решил атаковать. На это существо не подействовало ничего. Оно опустило брюхо, оттолкнулось задними ластами и пошло вперёд неожиданно быстро.

Андрей выстрелил дважды.

Первая пуля вошла в грудь чуть левее светлой линии. Вторая – у основания шеи. Зверя дёрнуло, он ткнулся мордой в песок, проехал полметра и сразу поднялся.

Из отверстий выступила чёрная кровь.

Нет, не чёрная. Тёмно-синяя, почти неразличимая ночью. Вокруг каждой капли дрожал слабый голубой ореол.

Зверь завизжал.

Не как животное. Звук напоминал пар, вырвавшийся из повреждённой трубы, только внутри него слышались короткие щелчки. В лесу ответило эхо. Андрей ощутил визг не только ушами – он прошёл по зубам и раненому боку.

Существо бросилось в проход.

Он дал ещё три одиночных выстрела, ведя снизу вверх. Один ушёл в камень. Два ударили в переднюю лапу и шею. Когти заскребли по валуну. Зверь не остановился.

Пять.

Андрей считал автоматически.

Он отступил за поворот коридора. Животное втиснулось между камнями и потеряло скорость. Широкие лапы мешали ему, брюхо цеплялось за острые края. Андрей целился в голову, но четыре глаза и подвижная шея не давали понятной точки. Он выстрелил трижды почти в упор.

Шесть. Семь. Восемь.

Одна пуля вошла в пасть. Зверь захлопнул её, ударился головой о камень и отпрянул. Андрей увидел, как рана на шее стягивается.

Не мгновенно. Края мяса дрожали, светлые нити под кожей сходились к отверстию, кровь переставала идти. То, что должно было занять часы или дни, происходило за секунды.

Существо снова подняло голову.

Андрей переключил автомат на очередь.

В магазине оставалось четыре патрона и ещё один был в патроннике – нет, после восьми выстрелов из двенадцати всего оставалось четыре. Он знал это так же точно, как знал число ступеней в собственном подъезде.

Зверь ударил лапой. Коготь прошёл по плите бронежилета, зацепил подсумок и разорвал клапан. Андрей врезался спиной в валун. Автомат едва не ушёл из рук. Пасть раскрылась у самого лица. Из неё пахнуло тухлой рыбой и железом.

Он нажал спуск.

Четыре выстрела слились в один удар.

Ствол задрался. Первая пуля вошла под нижнюю челюсть, следующие прошили мягкое нёбо и основание черепа. Последняя выбила из затылка тёмный фонтан. Зверь навалился на Андрея всей массой.

Затвор щёлкнул пусто.

Двенадцать.

Андрей упёрся локтем в камень, попытался сбросить тушу. Та дёрнулась. Когти скребнули рядом с лицом.

Он бросил автомат на ремень, выхватил пистолет, но стрелять не стал. Зверь ещё несколько раз судорожно выгнулся, потом обмяк. Голубые линии под шкурой вспыхнули сразу все, побежали от лап к голове и погасли.

Тишина после очереди оказалась неполной.

В левом ухе свистело. Правое будто заложили ватой. Гул последнего взрыва на базе вернулся, усилился, раздвоился. Андрей видел, как море двигает гальку, но почти не слышал его.

Он не вставал.

Пистолет оставался направлен в голову зверя. Палец лежал вдоль рамки. Андрей заставил себя сделать пять медленных вдохов, потом ещё пять. Перед глазами плавали белые точки. Тело требовало вскочить, отбежать, искать следующую угрозу. Опыт требовал не тратить движение, пока не восстановится равновесие.

Через минуту слух начал возвращаться.

Сначала шорох моря, потом собственное дыхание. В лесу никто не шёл. Если у зверя была стая, она пока не показывалась.

Андрей выбрался из-под туши. На плите бронежилета осталась глубокая царапина, ткань подсумка была располосована, но магазин внутри уцелел. Коготь не прошёл даже внешний слой плиты. Левый бок снова горел. Повязка держалась, кровь не усилилась.

Он сменил магазин.

Пустой убрал в отдельный карман, примкнул полный, дослал патрон. Теперь в оружии находилось тридцать: один в патроннике, двадцать девять в магазине. Три полных запасных – девяносто. Всего сто двадцать.

Переводчик снова поставил на одиночный.

Андрей осмотрел каменный коридор, где прошёл бой. Гильзы блестели на песке и в щелях. Он собирал их не из аккуратности и не потому, что надеялся когда-нибудь переснарядить. Двенадцать латунных цилиндров были частью ограниченного имущества, образцами для любого будущего разговора и следами, по которым незнакомый человек мог понять слишком многое.

Нашлись девять.

Десятая застряла между камнем и рюкзаком. Одиннадцатую Андрей увидел в луже, поднял и вытер. Последней не было.

Он встал на четвереньки, посветил под тушей, провёл ладонью по песку. Голова снова поплыла. В ухе усилился свист, к горлу подкатила тошнота. Андрей выпрямился не сразу и понял, что ищет гильзу уже не ради пользы, а потому что двенадцать – число, которое можно удержать, когда всё остальное расползается.

Одиннадцать он убрал в пустой магазин. Двенадцатая осталась где-то под камнями.

Пусть будет уликой.

Он сел спиной к валуну, поставил таймер на пять минут и закрыл глаза. Не спать. Только дать вестибулярному аппарату успокоиться. Пальцы – в кулак и разжать. Назвать предметы вокруг. Камень, песок, вода, автомат, туша. Имя, возраст, дата рождения. Склад. Костин. Белая вспышка.

На имени Костина память сорвалась.

Вместо камней Андрей увидел бетонный пол. Ефрейтор сидел у двери, каска съехала на затылок, на губе засохла кровь. «Сколько?» – спросил он. Андрей посмотрел на часы: сорок две секунды. Потом дрон вошёл через крышу, и времени не стало.

Он открыл глаза.

Таймер ещё не прозвучал. Перед ним лежал мёртвый зверь, а не Костин. Камень под ладонью был мокрым и холодным. Андрей проговорил это вслух дважды.

Когда телефон завибрировал, тошнота отступила. Гул остался фоном. Четвёртая контузия, подумал он. Или третья с продолжением – медкарте всё равно.

Он проверил зрачки в камере телефона. Одинаковые. Речь не плыла. Слабость объяснялась холодом и кровопотерей. Срочного вмешательства не требовалось, кроме того вмешательства, которое уже требовалось всему его телу: тепло, покой, врач.

И люди.

Только после этого подошёл к зверю.

С расстояния тот выглядел ещё нелепее. Передние лапы имели суставы, похожие на птичьи, но между пальцами тянулась толстая перепонка. Шкура была покрыта не шерстью, а мелкими плотными пластинками, гладкими по ходу от головы к хвосту и острыми в обратную сторону. Четыре глаза закрылись независимо друг от друга. Нижние два оставались мутными, верхние отражали свет фонаря даже после смерти.

Андрей ткнул стволом в лапу.

Никакой реакции.

Пули работали. Это было первым почти хорошим известием за ночь. Зверь не оказался неуязвимым. Ему требовалось повреждать жизненно важные органы так же, как любой другой живой цели. Плохая новость состояла в том, что обычные попадания он переносил слишком хорошо.

Рана на груди почти закрылась. Там, где прошла первая пуля, кожа сошлась в тонкую неровную щель. Вторая ещё сочилась. Повреждение черепа не затягивалось: света вокруг него не было.

Андрей присел рядом, не убирая пистолет. Снял перчатку, поднёс ладонь к крови, не касаясь. От синего ореола шло тепло. Слабое, но отчётливое. Через несколько секунд кожа на пальцах начала покалывать, как над следом копыта.

Он отодвинул руку.

Можно было уйти. Разумный человек именно так и сделал бы: забрал рюкзак, вышел к жилью, сообщил о нападении. Но разумный человек не обнаруживал на незнакомом берегу животное, которое затягивало пулевые раны светом.

Андрей достал нож.

Образец ткани следовало брать в перчатках и стерильным инструментом. У него не было лабораторного набора. Был нож, вытертый салфеткой, упаковка от части сухого пайка и привычка не оставлять непонятное без доказательств.

Он выбрал край повреждённой лапы, где пуля разорвала пластинки, срезал кусок размером с ноготь. Мясо под ножом сократилось. Голубой свет вспыхнул так резко, что Андрей отдёрнул руку.

Туша не ожила.

Отрезанный кусок дрожал в перчатке ещё несколько секунд. Потом ореол отделился от него тонкой нитью, потянулся к телу и лопнул. Ткань стала обычной – серой, влажной, чуть тёплой.

Андрей завернул её во внутреннюю фольгу от пайка, сложил край несколько раз, заклеил скотчем и написал карандашом: «Образец 1. Неизвестное морское животное. 25.09, около 03.00». Указание года он оставил по своим часам – 2025.

Положил свёрток в наружный карман отдельно от еды.

Затем сфотографировал тушу. Общий вид, лапы, глаза, раны. Приложил к следу нож как масштаб. Снял короткое видео свечения у грудной раны. Телефон потерял ещё процент – пятьдесят шесть.

На экране зверь выглядел тем же, чем был. Не белым медведем. Не тюленем. Не продуктом ошибки зрения.

Андрей убрал телефон и вдруг рассмеялся.

Смех вышел коротким, сиплым. Он сразу оборвал его, прислушался к себе. Никакого веселья не было. Просто мозг наконец исчерпал подходящие реакции.

– Значит, так, – сказал он туше. – Будем считать, что ты настоящий.

Зверь не возражал.

Возле задней лапы он заметил металлическое кольцо.