Текст книги "Служба продолжается (СИ)"

Автор книги: Вильгельм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 39 страниц)

Глава 9. «Старшины двух веков»

Военно-морская база «Святой Михаил», 2 октября 1890 года

Фома Савельевич Карпов пришёл в палату в начале седьмого утра, поставил на тумбу две жестяные кружки и сказал часовому:

– Если господин коллежский советник спросит, я здесь по распоряжению капитана Гребнева.

– А распоряжение где? – спросил часовой.

– У капитана Гребнева.

– Письменное?

– Когда будет письменное, тогда и покажу.

Часовой был матросом 2-й статьи, молодым и потому ещё верившим, что любой спор решается точным вопросом. Он открыл рот. Карпов посмотрел на него поверх кружек.

– Пост не оставляй, внутрь не входи, разговор не подслушивай. Если задержанный попробует бежать – подними тревогу. Если я попробую бежать – сначала позови лекаря.

Матрос закрыл рот.

Карпов вошёл и прикрыл дверь.

Андрей сидел у окна уже одетый. После котельной Бельская вернула его в палату ещё на двое суток, но лежать он перестал в первый же вечер. К утру обычно успевал сделать разрешённую разминку, вымыться из таза и прочитать газету Ракитина.

Гость был широкоплечим, почти квадратным. Седина шла от висков в густую русую бороду. На тёмной фланелевой рубахе и форменной куртке не было офицерских погон; знаки на рукавах и нашивки обозначали высший нижний чин палубной службы.

– Боцман Фома Савельевич Карпов, – представился он. – Командую всем, что не успело убежать от палубной команды. Вас как звать, знаю. Чин ваш не знаю, потому называть буду Андрей Сергеевич.

– Устраивает.

– Меня – Фома Савельевич. «Господин боцман» оставим строю и молодым офицерам, когда они хотят сделать вид, будто сердятся.

Он подал кружку. Чай был чёрным, крепким, горячим. В нём плавал тонкий ломтик лимона.

– Где достали?

– На камбузе.

– Я про лимон.

– Там же. У нас Империя большая, пароходы быстрые, а старший кок мне должен.

Карпов сел на стул, предварительно проверив, не шатается ли.

– Курить хотите?

– Хочу.

Боцман положил на стол мягкую пачку папирос. На ней был изображён парусник и напечатано: «Северная звезда. Табак второго разбора».

– Доктор запретила в палате, – сказал Андрей.

– Потому окно откроем.

– Часовой доложит.

– Часовой ещё учится отличать нарушение режима от сохранения душевного здоровья.

Карпов открыл окно. Оба закурили. Папироса оказалась ещё крепче ярославцевской и пахла дымом печной заслонки.

– Дерьмо, – сказал Андрей после первой затяжки.

– Второй разбор.

– А первый?

– Такое же, только коробка краше.

Они помолчали. На базе играли побудку. По плацу прошла первая смена, из камбуза потянуло кашей. Карпов курил медленно, держа папиросу тремя пальцами. Руки были в старых порезах и ожогах от каната.

– В котельной правильно сделали, – сказал он.

– Гребнев прислал похвалить?

– Гребнев никого не присылал. Потому и пришёл.

– Ярославцев не оценит.

– Он человек умный. Умные понимают, что боцман всё равно попадёт туда, куда ему надо. А не поймёт – будет умнее после.

Андрей усмехнулся.

– На моём флоте таких называли главстаршинами старой школы.

– Это чин?

– Главный корабельный старшина – звание. Были ещё главный старшина, старшина первой и второй статьи. Потом систему меняли.

– У нас проще. Матрос 2-й статьи приходит зелёный и учится не падать за борт. Матрос 1-й статьи уже знает службу. Квартирмейстер ведёт отделение и отвечает за людей. Боцманмат помогает боцману, на большом корабле держит свою часть палубной работы. Боцман отвечает за порядок, снасти, якорное, шлюпки, авральные команды и половину того, что в штате написали кому-нибудь другому.

– Последнее знакомо.

– Офицеры: мичман, лейтенант, капитан 2-го ранга, капитан 1-го ранга. Дальше адмиралы. Есть специалисты, служащие по своим ведомствам, врачи, инженеры, маги с допусками. Но если вам назовут капитан-лейтенанта, значит, либо старик вспоминает прежний устав, либо иностранец переводит свой чин. У нас его шесть лет как нет.

Андрей отметил поправку. Исторический капитан-лейтенант действительно исчезал и возвращался в разных системах, но точных дат он не помнил.

– Мой «старший мичман» между вашими чинами не вставляется, – сказал он. – Это отдельная категория. По документам я не офицер, но должность мог занимать старшую. Командовал нижними чинами, иногда специалистами, отвечал за имущество и подготовку. В бою делал то, что требовалось.

– Деньги офицерские?

– Меньше.

– Тогда всё понятно. Государство в любом веке сначала придумывает человеку обязанности, потом ищет, как не платить за название.

Карпов затушил папиросу в блюдце.

– Мичман Ростовцев говорит, вы отказались стать офицером.

– Не отказался от конкретного приказа. Не пошёл учиться, когда предлагали.

– Почему?

– Уже отвечал: хорошая старшинская работа мне подходила.

– Это для следователя. Мне правду.

Андрей посмотрел на него.

– А вам зачем?

– Хочу знать, вы старшина потому, что умеете, или потому, что до офицера не доросли. Матросы разницу почувствуют раньше документов.

Прямота не обидела. Она была профессиональной.

– Не любил офицерскую работу, – сказал Андрей. – Бумаги, штаб, политика подразделения. И не хотел уходить с корабля на годы ради учёбы. Потом стал старше, привык к своему месту. Возможно, боялся проверить, справлюсь ли.

– Вот теперь правда.

– А вы почему не офицер?

– Родился помором, окончил приходскую школу, в пятнадцать лет уже ходил на промысел. Для Морского корпуса не было ни денег, ни дворянского свидетельства. Потом можно было сдавать особые экзамены, но к тому времени жена родила третьего, а мне предложили боцманскую должность. Решил, что море от погона шире не станет.

– Сколько детей?

– Пятеро. Старший машинистом на торговом пароходе. Младшей семь. Жена в Архангельске, мать с нами.

Он достал из внутреннего кармана маленькую фотографию на картоне. Суровая женщина сидела в центре, рядом пять детей разных возрастов, за ними Карпов в парадной форме. Младшая девочка держала деревянный кораблик.

– Сам сделал? – спросил Андрей.

– Кораблик? Я. Руль поворачивается, мачта снимается. Девка спит с ним, пока не уколется.

– У меня сестра на двадцать лет младше. Игрушки тоже чинил.

– Свои дети?

– Нет.

Карпов не спросил почему. Убрал фотографию.

– Пойдёмте.

– Куда?

– Гребнев разрешил вам прогулки по внутреннему периметру. А мне надо проверить кладовую снастей. Будете гулять в нужную сторону.

– Сопровождение?

– Я сопровождаю.

– Вы приказа не получили.

– Поэтому не смогу его нарушить.

Андрей надел куртку. У двери молодой часовой растерялся окончательно.

– Господин боцман, задержанному выход только по списку.

– Он в списке.

– На сегодня сопровождение мичман Ростовцев.

– Мичман Ростовцев на разводе.

– Я должен позвать начальника караула.

– Зови. Мы подождём у лестницы.

Начальник караула, боцманмат Воробьёв, прибыл через три минуты. Посмотрел на Карпова, на Андрея, на медицинский допуск и тяжело вздохнул.

– Фома Савельевич, вы нарочно?

– Если бы нарочно, ушёл бы до вашего прихода.

Воробьёв отправил посыльного к Гребневу. Ответ вернулся на обороте старого рапорта: «Разрешаю до восьми часов. Карпов отвечает лично». Подпись командира была размашистой.

– Теперь есть приказ, – сказал Андрей.

– Вот видите, – ответил боцман. – Бумага догнала работу.

Кладовая снастей занимала длинное деревянное здание у сухого дока. Внутри пахло пенькой, смолой и мокрым деревом. Канаты висели бухтами по толщине, блоки лежали на стеллажах, медные коуши были разложены по ящикам. Среди знакомых вещей встречались невозможные: тонкие тросы из серого волокна, которые шевелились под ладонью; блоки с руническими пластинами; спасательные пояса с маленьким накопителем.

– Это что? – Андрей поднял пояс.

– Гидрический поплавок. Если человек уходит под воду, раскрывает воздушную камеру и тянет наверх. Работает минут пятнадцать. Потом обычная пробка держит.

– Сам включается?

– От воды и давления. Иногда от дождя, потому застёжка с предохранителем.

– Проверка?

– Раз в месяц в бочке. Накопитель меняют после двух срабатываний.

– Хорошая вещь.

– Дорогая. На всех нет. Выдают шлюпочным командам и людям у внешнего борта.

Андрей проверил швы. Один ремень был надрезан у пряжки.

– Этот списать.

Карпов взял пояс, увидел повреждение и положил отдельно.

– Уже должны были.

Он вызвал кладовщика – матроса 1-й статьи Егора Мякишева, полного мужчину с седыми бровями. Тот принёс журнал, нашёл номер.

– Вчера с «Зоркого» вернули. Поставил в очередь на ремонт.

– Почему висит среди исправных?

– Вешал не я. Петька принял ночную партию.

– Петька кто?

– Матрос 2-й статьи Шумилов.

– Позвать.

Шумилов явился через минуту, бледный, ещё почти мальчик. Карпов не кричал.

– Красная бирка где?

– Не нашёл, господин боцман.

– А мел?

– Был.

– Рука?

– Была.

– Почему не написал на поясе «ремонт»?

Парень молчал.

– Потому что торопился домой после смены, – сказал Карпов. – Сегодня после обеда проверишь все пояса вместе с Мякишевым. Потом напишешь мне, сколько исправных и сколько ждут ремонта. Не для наказания. Чтобы в следующий раз человек не надел дырку вместо спасения. Понял?

– Так точно.

– Иди.

Когда матрос ушёл, Андрей спросил:

– Не накажете?

– Получит лишний наряд, если найдёт ещё ошибки. Но сначала научится. За страх перед боцманом утопленник не держится.

– На вашем флоте телесные наказания есть?

Карпов посмотрел на него внимательнее.

– По закону для флота отменены давно. На дальних кораблях офицер может ударить, старший чин – тоже. Если без причины, команда запомнит. Если по делу, всё равно запомнит. А у вас?

– Официально нет. Неофициально бывает. Дедовщина, унижения, рукоприкладство. С этим борются, иногда на бумаге.

– Дедовщина?

Андрей объяснил: старослужащие, неформальная власть, издевательства над молодыми. Карпов слушал без удивления.

– У нас тоже старый матрос может зелёного гонять. Только если боцман не видит, значит, либо слепой, либо сам разрешил. И то и другое потом приходит в шторм.

– Как?

– Человек, которого каждый день унижали, не полезет за тобой в ледяную воду. Или полезет и отпустит верёвку на секунду раньше. Дисциплина страхом держится до первого места, где начальник отвернулся.

– Именно.

Они осматривали кладовую почти час. Андрей показал способ укладки тонкого троса восьмёркой, чтобы тот не перекручивался. Карпов продемонстрировал узел, который держал магически активное волокно и сам затягивался при росте нагрузки. Оба несколько раз оспорили движения другого, потом молча повторили и выбрали удобное.

– Ваш синтетический трос лучше пеньки? – спросил Карпов.

– Легче, прочнее, не гниёт так быстро. Но плавится от жара, некоторые виды режут руки, при разрыве бьют насмерть. И стареют без видимых признаков.

– Значит, тоже с характером.

– Любой трос с характером, если натянут.

Карпов одобрительно хмыкнул.

Из кладовой они вышли к плацу. Утренние занятия закончились, матросы чистили винтовки под навесом. Ростовцев ходил между рядами и проверял затворы. Увидев Андрея с Карповым, мичман остановился.

– Мне назначено сопровождать Плеханова.

– Командир разрешил мне, – сказал боцман и показал записку.

Ростовцев прочёл.

– Почему не дождались меня?

– Потому что вы были заняты службой.

– Следовало уведомить.

– Следовало, – согласился Карпов. – В следующий раз уведомлю.

Молодой офицер ожидал спора и остался без него. Это раздражало сильнее.

– Господин мичман, – сказал Андрей, – часовой порядок выполнил. Начальник караула запросил разрешение. Нарушения нет.

– Я не у вас спрашивал.

– Тогда молчу.

Ростовцев посмотрел на него, понял, что прозвучал мальчишкой, и перевёл взгляд на разобранные винтовки.

– Карпов, после восьми подойдите ко мне.

– Так точно, ваше благородие.

Когда они отошли, Андрей тихо сказал:

– Зря подставили его перед караулом.

– Проверил.

– Что?

– Побежит ли требовать право чина без бумаги. Не побежал. Разрешение прочёл, людей не дёрнул. Сердится на меня, а не на часового. Хороший будет офицер, когда перестанет думать, что хороший офицер всегда знает раньше боцмана.

– А если не перестанет?

– Море объяснит.

– Жёсткий учитель.

– Зато не врёт.

Они дошли до камбуза. Карпов забрал две миски каши и сел с Андреем на скамью у стены. Матросы вокруг сначала притихли, потом разговоры вернулись. Боцман ел здесь каждый день, и его присутствие делало чужака частью обычного порядка.

– Расскажите про контрактников, – попросил Карпов.

– Что именно?

– Вы сказали следователю: служба профессиональная, люди по договору. Как держите дисциплину, если человек может уйти?

– Пока контракт действует, уйти просто так не может. Есть срок, обязанности, наказания. Но в основе человек сам выбрал службу и получает деньги.

– У нас нижний чин призван либо пошёл охотником. Срок большой. Боцман часто знает матроса дольше его жены.

– У нас тоже случается.

– Если деньги перестали платить?

– Служба разваливается. Не сразу. Люди держатся за товарищей, часть, привычку. Потом лучшие уходят, остаются те, кому некуда.

– А вы почему не ушли?

– Некуда.

Карпов перестал есть.

– Семья была.

– Семья – не работа.

– Работа – не дом.

– Для некоторых дом.

– Плохой дом. В нём каждый приказ может отправить тебя туда, откуда не вернёшься.

– В обычном доме тоже можно не вернуться.

– Можно. Только там тебя ждут.

Андрей отложил ложку.

– Первая женщина не дождалась со срочной. Потом были другие. Каждый раз я находил причину выбрать корабль, командировку, ещё один контракт. В конце решил, что честнее не обещать.

– Честнее кому?

– Всем.

– Удобнее вам.

Карпов сказал без осуждения, как отметил бы плохо уложенную бухту.

– Возможно.

– Моя Марфа ждала семь походов. На восьмой сказала: ещё раз вернусь пьяный – утопит в бочке. Я поверил. С тех пор пью в городе и домой иду трезвый.

– Хорошая система.

– Рабочая.

После завтрака они вернулись в лазарет. Ярославцев уже ждал у двери, держа записку Гребнева.

– Боцман Карпов, – сказал он, – вы получили разрешение после того, как вывели задержанного из палаты.

– Мы ждали на лестнице.

– Формально верно.

– Люблю формальную правду.

– Я заметил.

– Есть претензии?

– Есть. Но капитан Гребнев написал: «Карпов полезен для оценки профессиональной состоятельности». Поэтому продолжите встречи по утверждённому времени.

– Вот и письменный приказ.

Боцман повернулся к Андрею.

– Завтра в семь. Принесу нормальный табак, если найду.

– Сначала чай.

– Требовательный.

Он ушёл.

Ярославцев вошёл в палату и закрыл окно, через которое ещё тянуло дымом.

– Бельская узнает.

– Уже знает. У неё люди везде.

– Вы быстро осваиваетесь.

– Я просто встретил человека с понятной должностью.

– Он боцман. Вы старший мичман иной системы.

– Должности разные. Работа похожая.

– Вы считаете его равным?

– В каком смысле?

– Сословие, образование, власть.

– Я считаю, что он умеет отвечать за людей и железо. Остальное для знакомства неважно.

Следователь записал фразу.

– Вы каждое слово в дело кладёте?

– Только полезное.

– Тогда дело уже толще меня.

– Пока нет.

Дни после этого получили распорядок. Утром осмотр Бельской. Потом час с Ярославцевым или Гребневым. В семь следующего дня Карпов действительно принёс чай и папиросы другого сорта. Они оказались лишь немного менее отвратительными.

Боцман приносил не только табак. Один раз – флотский устав. Другой – альбом знаков различия. Андрей изучил исторические чины этого флота, чтобы больше не путать должность и звание. Матрос 2-й статьи, матрос 1-й статьи, квартирмейстер, боцманмат, боцман. Мичман был первым офицерским чином; дальше шли лейтенант, капитаны 2-го и 1-го рангов, контр-адмирал, вице-адмирал, адмирал. Инженеры, врачи и гражданские служащие имели отдельные ведомственные должности и чины Табели.

– Сложнее, чем вы сказали, – заметил Андрей.

– Я сказал то, что нужно человеку на палубе. Устав всегда длиннее службы.

Они спорили о наказаниях. Андрей утверждал, что публичное унижение разрушает командира вместе с подчинённым. Карпов соглашался, но считал арест и лишний наряд необходимыми. Спорили об офицерской дистанции. Карпов не позволял матросу фамильярничать с мичманом, Андрей напоминал, что уважение не измеряется числом шагов между койками.

– Офицер должен иметь место, где решает один, – сказал Карпов. – Иначе в бою каждый станет голосовать.

– Согласен.

– А говорите про равенство.

– Равные права не означают одинаковую работу. Командир решает, потому что отвечает и знает задачу. Если он решает только потому, что родился князем, это уже другое.

– Оболенского имеете в виду?

– В том числе.

– Князь он неприятный. Но под огонь идёт первым и пайку ест ту же. Не спешите записывать в плохие.

– Не записал.

– Уже записали, просто карандашом.

Андрей признал правоту.

К исходу недели матросы перестали замолкать при его появлении. Он всё ещё ходил с сопровождением, но теперь сопровождающий иногда спрашивал, как устроен автомат, и принимал ответ «не сейчас» без подозрения. В котельной установили трос к аварийному клапану. Гурову сохранили специальность, назначив повторное обучение и месяц работ без доступа к форсажу. На «Зорком» переставили втулку правого вала; лишний тон исчез.

Крестов прислал короткую записку: «Пыль и акустика согласились. Неверов недоволен тем, что вы оказались правы, следовательно, приглашение на корабль остаётся».

Вечером второго октября Карпов пришёл позже обычного. Чая не принёс. Лицо было спокойным, но куртка застёгнута до воротника, на поясе висела кобура.

– Что случилось? – спросил Андрей.

– Береговой патруль номер шесть не вернулся.

– Опоздание?

– Два часа. Радиолиния молчит. Последняя сигнальная вспышка пришла с северной оконечности.

– Состав?

– Квартирмейстер Чесноков, трое матросов и практик барьерной команды.

– Маршрут известен?

– До Белой борозды и назад через старый маяк.

Название Андрей слышал от Бельской. Северная зона с повышенным фоном, куда ему было запрещено приближаться.

– Погода?

– Снег к ночи. Ветер с моря.

– Поиск отправили?

– Оболенский ведёт две группы. Ростовцев с ним. Гребнев поднял готовность до сто двадцать первого сигнала.

За окном база менялась. На причалах погасли обычные жёлтые огни, остались синие направляющие полосы. По дороге бегом прошла команда с носилками и винтовками. Дирижабль над рейдом повернул к северу.

Андрей встал.

– Сидите, – сказал Карпов.

– Я не собираюсь бежать за ними без оружия. Что известно о зоне?

– Естественная трещина. Обычно даёт свет, ложные звуки, мелких существ. Последний месяц фон растёт. Потому патрули ходят чаще.

– Что значит «ложные звуки»?

– Слышишь шаги там, где никого. Голоса. Иногда собственный голос впереди себя. Компас врёт.

– Люди исчезали раньше?

– По одному – бывало. Целая группа не пропадала восемь лет.

Карпов подошёл к окну. На северной башне вспыхнул белый сигнал, затем красный.

– Зачем пришли ко мне?

Боцман не ответил сразу.

– Потому что вы посмотрите на это иначе. И потому что Чесноков мой крестник.

Вот она, настоящая причина. Не загадка, не доверие к человеку из будущего. Один старшина пришёл к другому, потому что его человек не вернулся.

– Карты принесите, – сказал Андрей. – Время выхода, скорость, контрольные точки, последняя связь. Я никуда не пойду. Просто посмотрю.

– Ярославцев запретит.

– Тогда скажите Гребневу, что это не допрос и не секреты будущего. Это поиск пяти моряков.

Карпов кивнул и направился к двери.

– Фома Савельевич.

Он обернулся.

– Пока не нашли тел – они опаздывают. Не хороните раньше времени.

– Я моряк, Андрей Сергеевич. Мы всегда ждём до последней шлюпки.

Он вышел.

Вернулся через двенадцать минут вместе с Гребневым и Ярославцевым. За ними Ростовцев внёс планшет с картой, хотя ещё недавно должен был находиться в поисковой группе.

– Оболенский уже вышел, – объяснил мичман. – Меня оставили вести связь и готовить резерв.

В голосе слышалось, как мало ему нравилось решение.

Гребнев разложил карту на кровати.

– Карпов утверждает, что вы можете увидеть то, чего не видим мы. Я утверждаю, что он хватается за любой конец. Посмотрите. Советов не обещаю принять.

– И правильно.

Карта была подробной: береговые линии, высоты, болотистые участки, старые монастырские дороги, сигнальные посты. Северную часть пересекала белая штриховка, похожая на длинную царапину. Рядом стояли даты замеров и предупреждение: «При фоне выше 4,2 – проход только с пространственным проводником».

– Маршрут патруля.

Ростовцев провёл карандашом от базы к старому маяку, затем вдоль берега к точке номер шесть.

– Выход в десять сорок. Доклад с маяка в двенадцать пять. На точке должны были быть к часу, вернуться к четырём. Последняя вспышка принята в тринадцать двадцать семь отсюда.

– Содержание?

– Один белый, два зелёных: «наблюдаю изменение фона, продолжаю по маршруту». Затем три коротких белых. В таблице это «помеха, повторю».

– Повторения не было.

– Нет.

– Кто видел вспышку?

– Сигнальщик на башне, матрос 1-й статьи Фирсов. Запись автоматическая тоже есть.

– Направление точно?

– До двух градусов.

Андрей посмотрел на масштаб. Два градуса на таком расстоянии давали широкий сектор.

– Погода в момент сигнала?

Карпов показал журнал: ветер западный, видимость шесть вёрст, осадков нет. Прилив начинался после двух.

– Что нес патруль?

– Пять винтовок, два сигнальных пистолета, полевой барьер, вода, провизия на сутки, перевязочные сумки. У практика – переносной измеритель. Радиостанция общая.

– Ваша радиостанция как работает рядом с аномалией?

– Обычное радио плюс сигнальная привязка, – сказал Ростовцев. – Иногда глохнет. Поэтому вспышки.

– Если приборы отказали, Чесноков должен был отойти?

– По инструкции – да, – ответил Карпов.

– Он нарушал?

Боцман подумал.

– За интересом не бегает. Но если увидит человека или след, пойдёт проверить.

– Практик кто?

– Кирилл Зотов, двадцать восемь лет. Служилый допуск барьерной школы, малый пространственный допуск. Три года на базе.

– Характер?

Ростовцев ответил первым:

– Осторожный. Слишком. Оболенский дважды ругал, что задерживает патрули измерениями.

– Значит, двое, склонных отходить. Чтобы они продолжили после изменения фона, увидели достаточно важное.

Ярославцев спросил:

– Или получили приказ.

– От кого?

– Это выясняем.

– Связь могла передать чужой голос?

Ростовцев и Карпов посмотрели на Гребнева.

– Теоретически, – сказал командир. – Сигнальная привязка подтверждает аппарат, не говорящего. Но условные слова знает личный состав.

– Кто знал маршрут заранее?

– Штаб, дежурная служба, сигнальщики, патруль, склад, который выдал имущество. Полбазы, если считать слухи.

Андрей отметил время на карте.

– Последняя вспышка была после расчётного прибытия на точку. Если шла с маршрута, они отстали минимум на двадцать минут. Причина отставания?

– Не доложили.

– Контрольная отметка между маяком и точкой есть?

– Каменный знак, – показал Карпов. – Оттуда сигнала не требуется.

– Требуется теперь. Поиск сначала на прямой между маяком и сектором вспышки. Но не одной колонной. Одна группа идёт по следу, вторая параллельно ближе к воде. Если их забрали люди, следы могут вести к берегу. Если существо – ищите кровь и сброшенное имущество. Если пространство… – Он посмотрел на белую штриховку. – Я не знаю, что искать.

– Пространственные искажения видят приборы, – сказал Ростовцев.

– А если приборы врут в той самой зоне?

– Тогда проводник сравнивает три метода: магнитный, сигнальный и визуальный.

– Человек тоже ошибается.

– Поэтому три.

– Хорошо. Радиосвязь по расписанию?

– Каждые пятнадцать минут.

– Сократите до пяти у зоны, но не заставляйте всех говорить одновременно. Назначьте окна группам. И резерв не держите здесь целиком: половину выдвиньте к маяку, пока дорога свободна. Если снег начнётся, потеряете час.

Гребнев провёл пальцем по карте.

– Резерв у маяка может попасть под то же воздействие.

– Тогда в половине пути. Укрытие есть?

– Старая солеварня.

– Там.

– Вы не знаете, что такое Белая борозда.

– Не знаю. Зато знаю, что резерв в казарме всегда приходит позже расчёта.

Командир базы повернулся к Ростовцеву.

– Подготовить отделение Карпова к выходу до солеварни. Связь каждые десять минут, у границы – пять. Разнести окна. На точке патруля ничего не менять.

Мичман просиял, услышав назначение.

– Так точно.

– Вы остаётесь на связи.

Лицо снова стало служебным.

– Так точно.

Карпов хотел возразить.

– Вы ведёте резерв, – сказал Гребнев. – Но не входите в Борозду без моего приказа.

– Есть.

Боцман свернул запасную карту. Андрей удержал угол.

– Ещё. Пусть каждый запишет имена людей в своей группе и несёт копию отдельно. В искажении могут перепутать, кого видели и кто вышел.

– Мы людей считать умеем, – сказал Ростовцев.

– В котельной вы считали вслух. Поэтому всех вынесли. Здесь делайте так же.

Мичман покраснел, но записал.

Ярославцев всё время молчал. Теперь спросил:

– Почему допускаете человеческое вмешательство раньше, чем воздействие зоны?

– Потому что снаряжение есть, людей пятеро, командиры осторожные. Природа могла забрать. Человек мог заставить их сделать неправильный шаг. Проверять надо обе версии.

– Вы нашли следы у своего нырца.

– Следы были до него. Я не понял чьи.

– Опишите ещё раз.

Андрей описал глубокие отпечатки в мокром песке, волочение, резкие обрывы у камней. Ярославцев попросил показать место на карте. Оно находилось южнее маршрута пропавшего патруля, но вдоль той же береговой дуги.

– Нырцы выходят из воды, – сказал Гребнев. – Следы могли быть его.

– Часть – да. Но одна линия шла параллельно берегу и имела ровный шаг. Зверь двигался рывками. Тогда я решил, что вижу наложение.

– Человеческие?

– Не сапоги. Опора широкая, края жёсткие. Сани без полозьев или механизм.

Ярославцев сделал отметку на карте.

– Патруль отправляли проверить рост фона или эти следы?

Гребнев медленно поднял голову.

– Рост фона. О следах в заявке не было. Образец берега должен был осмотреть естественник завтра.

– Значит, кто-то мог знать, что свежий след останется без внимания до завтра, – сказал Андрей.

– Или совпадение, – ответил следователь.

– Или совпадение.

Гребнев забрал карту.

– Я не люблю строить диверсию из каждой царапины. Но людей искать будем так, будто кто-то не хочет, чтобы нашли. Степан Игнатьевич, проверьте заявки, выдачу имущества и смены сигнального поста. Андрей Сергеевич, вы остаётесь здесь.

– Я уже сказал.

– Вы сказали Карпову. Теперь услышали приказ.

– Я вам не подчинён.

– На моей базе подчинены все, кто пользуется моим лазаретом и суёт руки в мои клапаны.

– Хорошая формулировка.

– Не испытывайте.

Они ушли. Карпов задержался на пороге.

– Если Чеснокова найдём, скажу, что карту смотрели.

– Не говорите. Скажите, что его люди считали до возвращения.

– Это он и без вас знает.

– Тогда просто верните.

Боцман кивнул.

Через минуту по базе ударил колокол: три длинных, один короткий. Сигнал 121. Повышенная готовность.

Андрей стоял у окна и смотрел, как люди занимают посты. Он не знал пропавших, кроме фамилии Чеснокова. Не имел права командовать, идти в поиск или даже спрашивать карту без разрешения.

Но привычное рабочее спокойствие уже вернулось.

Где-то за стенами пять человек не пришли вовремя.

Этого было достаточно, чтобы они перестали быть чужими.

Ждать оказалось труднее, чем работать.

Гребнев не пустил Андрея в штаб, но разрешил поставить в палате переносной сигнальный аппарат. Ростовцев прислал матроса Фирсова – того самого, который принял последнюю вспышку. Фирсов установил на подоконнике деревянный ящик с катушкой, протянул провод к настенной линии и надел один наушник.

– Я буду повторять доклады вслух, – сказал он. – Вы записывайте точки, если желаете. Передавать ничего без приказа не могу.

Андрей начертил копию карты на обороте старой газеты. Масштаб был приблизительным, но контрольные точки помещались.

Первая группа Оболенского дошла до маяка в девять двадцать. Вторая шла по берегу и нашла место привала патруля: холодная зола, следы пяти человек, никаких признаков боя. В десять пятнадцать Карпов занял солеварню. Снег начался в десять тридцать восемь, мелкий, мокрый.

Каждые пять минут Фирсов называл позывной и положение. Голоса приходили с треском, иногда растягивались, будто говорящий находился под водой. У самой Борозды связь перешла на сигнальные импульсы: прибор выбивал короткие и длинные удары.

– Оболенский сообщает: обнаружена брошенная веха измерителя, – перевёл Фирсов. – Повреждений нет. Следы уходят северо-восток.

– Все пять?

– Не сказано.

– Запросите.

– Не могу без команды.

Андрей сжал карандаш и отпустил. Матрос выполнял порядок.

Через три минуты штаб сам запросил число следов. Ответ пришёл: видны четыре, пятый теряется на камнях. Потом связь прервалась на семь минут.

Фирсов не говорил, но губы у него побелели. Он вращал настройку, менял катушку, проверял контакт. На восьмой минуте в наушнике треснуло.

– Оболенский. Все целы. Воздушная линза сместила сигнал. Продолжают.

Андрей выдохнул только тогда, когда матрос произнёс «все».

К полуночи нашли винтовочный ремень. Не штатный: новый, без номера, разрезан ровно у пряжки. Следы патруля привели к каменной гряде и исчезли. Снег забивал старые отпечатки. Пространственный проводник сообщил рост фона до четырёх целых шести и запретил движение дальше без второй группы.

Гребнев приказал Оболенскому остановиться.

Лейтенант спорил по связи почти минуту. Андрей слышал только ответы штаба, но понимал суть. Молодой офицер хотел воспользоваться оставшейся видимостью и пройти ещё полверсты. Командир отказал. Ждать соединения с Карповым.

Правильный приказ. От этого не менее мучительный.

В два часа ночи группы соединились. Нашли ещё два следа: вмятину от тяжёлого ящика и мелкие капли масла на камнях. Ни крови, ни стреляных гильз, ни тел. Дальше начинался участок, где компасы расходились на тридцать градусов, а сигнальные вехи показывали разные расстояния до базы.

Поиск прекратили до рассвета. Люди закрепились у гряды.

– Карпов спрашивает, есть ли распоряжение для резерва, – сказал Фирсов.

Из штаба ответили: держать солеварню и отдыхать посменно.

– Передайте… – начал Андрей и остановился.

Передавать он не имел права. Да и что сказать? «Не хороните» уже сказано. Профессионалу на месте не нужны слова человека у тёплой стены.

– Ничего, – произнёс он.

Фирсов кивнул, будто понял.

К рассвету Андрей так и не лёг. На карте появились семь отметок и ни одной, отвечающей на главный вопрос. Когда небо посерело, далеко на севере поднялся белый свет. Не молния: вертикальная полоса стояла над островом несколько секунд и погасла.

Сигнальный аппарат одновременно выдал длинный чужой тон.

Фирсов снял наушник.

– Это не наш код.

– А чей?

– Ничей.

Он сказал последнее шёпотом.

По базе снова ударил колокол. Сигнал 121 оставался прежним, но теперь люди бежали быстрее.

В тот же миг Андрея повело к окну.