Текст книги "Voluntate Dei (СИ)"

Автор книги: Каролина Инесса Лирийская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 37 страниц)

ей видится терновый венец, яростно впивающийся в лоб. она видела корону ада, колючую и голодную до крови, много раз; у нее нет ни шанса удержать его на голове и не расцарапаться в кровь, не истечь ею до смерти. терн ложится на лоб, грызет и терзает. на нее водрузили венец, укрыли багряной ее рубахой – расхристанной. и кошмар длится едва ли пару часов ее сна, а кажется – вечность.

ей чудится, терн прорастает из нее, раздирает изнутри, оборачивает кости. вскрывает жаркое красное мясо, чтобы пробиться порослью сквозь нее – до крика, до ужасного вопля, от которого замирает сердце, стиснутое колючими ветвями, обнятое, удушенное и исколотое. терн врастает, скользит по позвоночнику, оплетает ребра и не дает дышать. в горле колет, не дает орать в темноту.

она чувствует, как каждый шип пронзает кожу, рвясь изнутри. от терна уже не избавиться, не выжечь его в себе; она сама склонила голову перед судьбой и позволила его на себя надеть, и теперь лишь терпеть это распятие до конца.

7.

день 7, пытки. ян, 14 глава бури

он всегда старался быть лучшим, из чистого, незамутненного сомнениями упрямства выучивал целые талмуды, написанные древними средневековыми палачами. и потому помнил сотни казней, сотни рецептов того, как уничтожить личность человека, как добиться правды или лжи, которая тебе будет угодна. память с годами не ослабевала, только заострялась, уточнялась; он годами не вспоминал о тех пыльных книгах, над которыми просиживал целые ночи, а потом они приходили к нему в пугающей отчетливости. плотно засели в голове и не соглашались ее покидать, как ни вымывал он бесчеловечные знания ежедневной службой и обычной жизнью. они не обветшали, не рассыпались серой трухой. они ждали, голодными змеями шипя в груди.

его руки сами знали, что делать, в голове воскресали старые слова. инструкция, теория, старый навык, который в него вбили намертво, но которым он ни разу не пользовался – до одного дня. нож разил сам, находя слабые места, подрезая сухожилия. с хрустом разломалась кость – коленная чашечка. на ботинках наверняка осталась черная смолянистая кровь – брызнула, когда желтоватая кость разодрала мясо, вырвалась обломком наружу. он не слышал крика, не видел искаженного лица. он не знал, как зовут мальчишку, которого выламывало дугой от прикосновений ножа к обнаженным ребрам. он ничего не чувствовал, внутри все опустело, вымерло. девятый покрыл его льдом снаружи и изнутри.

голодное, дикое, древнее ворочалось внутри, отвоевывало все больше. оно диктовало, как нужно вести рукой, чтобы демонский мальчишка дрожал на грани безумия и откровения. кровь липла к рукам, чтобы потом не отмыться никогда. жар его мяса обжигал, перед глазами плясали черные пятна.

он боялся собак – с детства и до смерти, боялся больше никогда не увидеть влада, боялся, что от него останется только тяжелящая плечи куртка да воспоминания – кто знает, будут ли они такими же крепкими. но больше всего на свете он в тот момент испугался себя – инквизитора. того, кто мог запросто распоряжаться чужой жизнью. всевластного палача, для которого не было ничего святого. инквизитора, который стрелял в бога.

– никогда больше, никогда больше в жизни, – выл он потом, а влад наверняка ничего не понимал, только что спасенный, избитый, дышащий упрямо, урывками, хоть мертвому это совсем не было нужно.

он не видел того ледяного инквизитора – и ян молился безбожным небесам, чтобы не увидел никогда.

9.

день 9, обморожение, переохлаждение, замерзание насмерть. немного о том, как трудно жить с мертвяком

иногда как-то и забывается напрочь, что влад насквозь мертвый и вымерзший: он скалится, шутит что-то бесконечно, запросто, сыплет словами часто, восторженно захлебываясь ими, носится за преступниками с искренним воодушевлением, как домашний пес – за брошенной хозяином палкой, и в последние годы выглядит чуть счастливее, чем всегда. и каждый день ян забывается, попадает в одну и ту же ловушку: ожидает услышать его шаги, тяжкий вздох, увидеть прикушенную сигарету. верит, что влад живой, но это все лирика. материализм и справка о смерти все равно жестко диктуют свое.

случайное прикосновение вымораживает насквозь, и обман вскрывается тонким льдом. руку прошивает, кровь в венах застывает, на пальцах как будто похрустывает ночной иней, мешает двинуть ими. снежный холод змеей ползет по телу, вонзается точно в сердце осколками слова «вечность» – вечность, которую влад проведет бестелесным духом; снежной королеве из старой сказки такое и не снилось – в кошмарах. ян дышит через раз, сглатывая слезы, которые, кажется, замерзают на щеках.

глаза влада напротив кажутся темными, северными, волчьими – огрызками старого льда на черной голодной воде. он видел такой на неве, он тонул в ее холодных водах; тонет и снова, каждый раз. хочется кричать, но ян стискивает зубы; кажется, еще немного, и они рассыпятся ледяной крошкой.

влад не дышит, но когда он рядом стоит, кажется, что кожу обдает холодным дыханием – до мурашек. в самый жаркий день ян мерзнет, зубы стучат, но он не отходит ни на шаг, упрямо терпя зиму, которая заглянула в петербург в середине июля.

однажды ян устает вздрагивать от прикосновений, пальцы запросто проскальзывают сквозь чужие, совсем бесплотные, сквозь запястье. в горле лед – мешает выть, прижимая отмороженную руку к себе. колючий холод раздирает тело изнутри, рвет диким псом. он не чувствует уже половину своего тела, но руку упрямо не убирает, доказывает что-то самому себе, и влад, растерянный, зачарованный сюрреалистичным видом их по-настоящему переплетенных рук, ничего не говорит.

когда влад приходит в себя, когда держаться уже нет сил, а рука, по ощущениям, рассыпалась мелким снегом, ян слышит только короткое «спасибо».

15.

день 15, повреждения, открывающие кости, полная или частичная скелетизация. спойлеры к второй части бури

если смотреть правде в глаза, то от него остались только кости да мрак – ничего живого. чтобы понять это, нужно было только случайно раскромсать себе руку о стекло при последнем задержании, смачно порвать ладонь. теперь там черное месиво, сквозь которое проглядывают тоненькие белые кости – сломать ничего не стоит. он отрубает боль, сосредоточенно выковыривает стекло из широкой пасти рваной раны. медленно, вдумчиво вытаскивает перепачканную в черном стеклянную крошку, складывает ее аккуратно. черная кровь гадко-липко перемазывает и его, и кухню, и каким-то образом влада, вьющегося вокруг.

ян решает: нахуй.

мрак сползает с искалеченной руки, обнажая кость, стекло застывшими слезами звенит по полу. изнутри пробивает инстинктивным отвращением к самому себе; он двигает пальцами, чувствуя, как на суставах потрескивает магия – единственное, что не дает ему развалиться.

кости и мрак – ничего человеческого.

– смотри, – устало говорит он владу. – я же не человек даже. я, блядь, ходячий скелет, косы не хватает, я же, я… херня из тартара, я…

истерика после долгого рабочего дня подкрадывается близко-близко на мягких кошачьих лапищах. влад долго смотрит на него, аккуратно проводит пальцами по гладкой кости, вылизанной мраком. если сжать чуть сильнее – послышится отвратительный хруст. влад удивительно бережно перебирает холодные косточки – как будто четки. и невесомо обжигает руку дыханием, быстро касаясь губами и отстраняясь.

– красиво, – пожимает плечами влад. – какие у меня ебанутые фетиши, надо же… кофе будешь с сахаром? – вдруг спрашивает он. – я молоко купил, кстати… сливок, может, лучше захерачить, а то больно несчастный у тебя вид?

ян растерянно прижимает к себе костлявую руку, смотрит на влада, лезущего за банкой кофе, словно ничего и не произошло.

солнечный день бьет в висок через тонкий тюль на окне.

и он вдруг понимает, что все хорошо.

16.

день 16, рана от выстрела. таймлайн инквы, та самая сцена, где из влада выковыривали пули

казалось бы, все одно: из мертвого тела пули тащить, но рука нервно подрагивает и пинцет мелко противно звякает. не то же, совсем не то же, что терзать остывающий труп холеной, породистой демоницы; у влада кровь обжигающе-горяча, дыхание срывается таким тихим воем, что где-то в груди болезненно стынет. влад вдруг живой – это мир так к ним повернулся, перекроил законы, обманул, и вот перед ним мертвец во плоти; и во плоти этой засел свинцовый огрызок, серебряной рыбкой все ускользающий от него. не поймать, не подсечь, сколько ни мучайся.

времени, чтобы перевести дыхание, совсем ничего. ян молча рассматривает рану, не осмеливаясь прикасаться, словно боится – не то, что владу больно будет, он и так загибается, выцарапывая стол; боится обжечься алой кровью, заливающей руку. войцек тихо ругается хриплым-хриплым голосом, пьет рюмки залпом, расплескивая на стол. до тошноты пахнет свежей кровью и спиртом.

– инквизитор, – хрипит он. и скулит тихонько, со скрежетом, дергается, как одержимый из старого фильма, умирает тут, распятый по столу болью и стараниями яна – дрожью его рук, причиняющей еще большую муку.

впервые природнившееся, притершееся прозвище звучит как приговор. чужая жизнь мерно дрожит под пальцами, жаром бьется, вытекает сквозь них. рана какая-то совершенно дурацкая: глубокая, но не особо опасная. от таких не умирают, но ян не может не признаться, что ему страшно.

подцепляя пинцетом пулю, он впервые за долгое время думает, что влад все-таки живой, настоящий, что его тоже можно убить; раз – и все. он видел глубокий шрам у него напротив сердца тоже от пули, отправившей его на тот свет – туда, где свет ненавидят; и сейчас до боли хочется увериться, что старая рана снова не открылась: слишком уж много вокруг крови. дыхание глохнет, ян упрямо отворачивается.

«не вздумай снова погибнуть», – хочется проговорить, да только все это слишком трогательно-глупая сентиментальность, не достойная инквизитора и мертвеца, желающего убить бога.

19.

день 19, одержимость или заражение иной сущностью. финал инквы, влад подался в одержимые, чтобы один инквизитор не утоп

чужое живое тело налезает с трудом, давит, стискивает, наваливается тяжелым камнем. неудобное мясо, стально-тяжелые кости. влад не понимает, как эту одежимость можно желать: она противна до тошноты, щелочью разъедает мысли, терзает здравомыслие. дышать непривычно, легкие дерет огнем.

он не особо хотел быть человеком, да и, в отличие от других духов, всегда понимал, что для этого недостаточно влезть в чужую тушку безумным паразитом.

где-то рядом бьется испуганное сознание мальчишки, затушить-задушить его – полсекунды. тело не становится удобнее, оно становится ходячим трупом с черными глазами; оно по-прежнему неповоротливо и тяжело. не подчиняется, тащится едва-едва. спину пробивает судорогой, но влад не чувствует боли ни на миг, только странную брезгливость. отвращение.

он сразу чувствует, что с немыслимой силой одержимых, о которой он читал в пыльных книжках, его наебали. истерически смеется скрипучим голосом мертвого тела. но, окунаясь в холодную воду невы, влад только надеется, что ее хватит на то, чтобы вытащить яна со дна.

22.

день 22. изнасилование, сексуальное насилие, травмы половых органов.

казалось бы, сложно вообразить еще более неподходящую тему для моего творчества, но кара/нираэль, концентрированная ненависть и все такое. все мы знаем, что насилие – это плохо, но кара на данный несколько другого мнения, она вообще у нас не особо пример для подражания. кстати, нира, вроде бы, не особо-то против, но это уже другой вопрос.

расцарапать, сломать, уничтожить; вцепиться в кожу клыками, давясь сладким привкусом ихора, чуть не куски, шматы жаркого живого мяса из нее выгрызая, как дикий зверь, как оголодавший бешеный пес. крик грохочет где-то рядом. скулеж, отвратительно-животный, напоенный влажной кровавой болью. слаще, чем кровь. пробирает приятным пыланием где-то под ребрами, о которые бешено колотится сердце.

она распинает ее, как любимого ангелами спасителя. издевательски скалится в лицо, терзая кожу когтями, проезжаясь по ребрам, по груди, с наслаждением наблюдая, как набухают золотой кровью глубокие рваные царапины. волосы – платина, медленно сквозь пальцы скользят; рывок на себя – нираэль воет. в глазах ненависти – омуты, не вычерпать. выцарапать бы их, да хочется, чтобы она все видела – запоминала.

кара дергает вниз, рывком стаскивает ее к себе, ниже, еще, больше, в кишащую демонами преисподнюю. рвет кожу одежды и кожу мраморную, тонкую, на которой красиво расцветают неясной позолотой синяки и ссадины. нираэль брезгливо-болезненно вздрагивает от прикосновений – как от сигаретных ожогов. сознание расчетливыми щелчками выдает пронзительно-яркие картинки, еще больше горячащие кровь, того, что с нираэль можно сделать. пока достаточно только ее ненависти.

нираэль только проклинает на древнем ангельском наречии, но не сопротивляется, не закрывает лицо руками, не пытается забиться в угол сознания куда-то – с осмысленной ненавистью рычит под ее руками. костяшки стесаны, ноют, губы рвутся от удара. нираэль тоже рвется из хватки, чувствуя ее непозволительно близко. выгибается, воет, захлебывается кровью. где-то в глубине ошметков души еще ворочается зверь, который хотел бы сожрать ее с потрохами заживо прямо тут, но кара страшнее зверя – она почти человек.

выломать каждую косточку, разобрать ее, унизить, душу вытряхнуть. нираэль меньше всего напоминает жертву, растерзанная и обожженная прикосновениями, но каре думается, что однажды она найдет, где нужно ломать. однажды.

нираэль вздрагивает на рывке, торопливо-лихорадочном, намеренно болезненном. немо хватает ртом холодный воздух, бьет выпущенными крыльями, как беспомощная бабочка. уничтожать что-то красивое, думает кара, это ведь так приятно. охуенно приятно.

– ненавижу, – выплевывает она в лицо. – не-на-ви-жу, блядь, – раздельно, вбивая в нираэль каждый слог, – больше всего на свете.

нираэль вспыхивает тут же, скалится не хуже демона. улыбается разбитыми губами.

– я тебя тоже, – хрипом вырывается у нее из груди.

костяшки ноют еще сильнее. нираэль больше не улыбается.

25

день 25. травмы рта или зубов, мелех

если бы были зубы, он бы выдрал брату горло – это он знает точно, знает лучше других. если бы он спал хоть иногда, ему бы снилась жаркая красная кровь, стекающая по подбородку, снилось бы рвущееся под зубами мясо. но андрамелех давно уже не спит; он не жив, мертвец, которого держит только магия и жажда мести. он забыл, как говорить, забыл вкус вина и лучших яств Ада, забыл сотни женщин, которые у него были. жизнь смело можно перерубить пополам; перерубить так же, как когда-то меч брата рубанул его по лицу.

беспомощный калека, пародия на живое. собранная по обломкам рухлядь. бессмертие не дает ему рассыпаться прахом от старости, а хитрое лечебное колдовство собрало кости, некогда раздробленное, уничтоженное тело. тело, за которое он цепляется, не чувствуя его.

когда он видит люцифера в последний раз, на языке железистый привкус крови дорисовывает воскресшее воображение. и андрамелех только хохочет – захлебываясь своей ненавистью; не может проклинать, не способен кричать на него до ноющего горла, только смеяться до бешеной истерики – единственное, что может существо, начисто лишившись нижней челюсти.

========== безвоздушная тревога ==========

Комментарий к безвоздушная тревога

Би-2 feat. Т. Гвердцители – Безвоздушная тревога

постфинал Бури, совсем недалекий от основных событий, инквизиторы (не)много навеселе и вальс.

– Капита-ан моей распущенной души… – напел Влад, торжествующе улыбаясь. – Да брось, инквизиторство, как будто я предлагаю что-то неприличное… И я ведь не заставляю тебя идти на бал и отплясывать там на глазах у всех этих гадюк, это так – для души…

Он соскочил с дивана, босой, расхристанный, немного пьяный, смеющийся глазами. Наклонившись, протягивал руку небрежным движением, но Ян только отмахнулся от него, затягиваясь и стряхивая пепел в дешевую стеклянную пепельницу. Затушил сигарету. Они праздновали его получение капитанского звания в Гвардии; ночь была пряная и жаркая, как и все ночи в Столице, давно перевалило за полночь, часы, шедшие обратным ходом, поскрипывали на стене, а Владу что-то в голову ударило танцевать. Ему частенько приходили навязчивые идеи, и избавиться от них было почти невозможно.

– У меня нет души, ты ведь знаешь, – напомнил Ян слегка сердито, поддев рукой подвеску у него на шее и заставив серебряную цепочку змеей скользнуть по ключицам. Удрученно вздохнул: – Влад, я не умею и никогда не умел. У меня нет слуха, я абсолютное бревно, поэтому я оттопчу тебе ноги, если не грохнусь сам. Определенно, не лучшая идея.

Посчитав, что аргументов достаточно, он затих, вжавшись в мягкую спинку дивана, почти растерянно глядя на Влада: он никогда раньше не предлагал танцевать. На каждом балу утаскивал в кружащийся круг то Ишим, то Кару, а то и вовсе какую-то случайную демоницу; танцевал Влад с опасным, хищным увлечением, заставлявшим неотрывно за ним наблюдать. И никогда не настаивал, чтобы Ян учился.

– Ты не не умеешь, ты просто не хочешь пробовать, – искушающе уговаривал Влад, присев рядом на краешек дивана. Подтащил ближе журнальный столик, на нем заново наполнял рюмки. – Почему, интересно? Разве это так сложно?

Рюмки ненадолго клацнули друг о друга, звякнули. Влад по привычке пил залпом, почти не пьянея, Ян цедил понемногу крепкий виски, по случаю подаренный Карой. Время медленно истекало, надо было что-то говорить, спорить… Спорить не хотелось. Не в вечер, который закружил им голову праздничной свободой, не в эту ночь. Он потянулся, чувствуя, как ноет тело после долгого дня.

– Совершенно бесполезное умение, – наконец пробормотал Ян. – Чем оно может мне помочь в жизни, а? Что такого может произойти?

– Да любая работа под прикрытием на каком-нибудь банкете, – вдохновенно выдумывал Влад. – Или, скажем, бал у кого-то из Высших, вдруг хозяева обидятся…

– Во время работы под прикрытием лучше всего отойти в угол, с умным видом разговаривать и следить за всеми. А если полезть танцевать, можно привлечь ненужное внимание и сузить угол обзора… – Он раскачивал рюмкой в такт словам, уже предвкушая безоговорочную победу. – И сколько лет я живу в Аду, пять, больше? Ни разу никто из Высших не оскорбился, что я не мучаю несчастных демониц вальсом, как ты. Думаю, мои попытки танцевать расстроили бы их больше.

– Зануда, – мученически простонал Влад. – Ты вынуждаешь меня на крайние меры.

Ян заинтересованно на него посмотрел, отпил еще виски. Ожидал, что Влад придвинется ближе, опаляя шальной улыбкой, но с достоинством сохранил лицо – стальную инквизиторскую маску. Он не собирался сдаваться так просто; в конце концов, это уже дело принципа.

– Пожалуйста, – предельно четко, чуть не по слогам выговорил Влад, заглядывая в глаза. Рюмка в руке все-таки дрогнула. – Пожалуйста, Ян, я прошу тебя. Один раз, всего один несчастный танец. Я никому не расскажу, честно.

– Ты пьян, – к чему-то заметил Ян, старательно ища пути отступления.

– Ты тоже. Мы оба пьяны, уже глубокая ночь… Чем еще нам заниматься?

– Я не умею, – упрямо повторил Ян. – И не могу.

– И не сказал «не хочу», – прищурился Влад. – Я так часто о чем-то прошу?

– Это уже шантаж! – взвился Ян из последних сил, почти не способный держать оборону. – Ты подлый манипулятор, это просто нечестно, ты!.. ты…

Замолк, не найдя достойного оскорбления; виновато взглянул на Влада. Он довольно усмехался, светя клыками, точно Чеширский кот из такой нелюбимой детской сказки. Владу в самом деле было весело, может, он и предложил станцевать, только чтобы поспорить, с азартом перебрасываясь колкими фразами.

– Затащить тебя в постель было проще, – заметил Влад.

– Да, потому что это я тебя затащил. И вообще, это же другое… – смутился Ян.

– Не самый лучший пример, ладно. Но я видел, как ты фехтуешь, инквизиторство, – улыбнулся он искренне. – Ты там уже танцуешь. Красиво… Знаешь, все равно, что смотреть за ядовитой змеей, за коброй, готовой к броску. Красиво и до ужаса опасно. Давай, просто попробуй. Или боишься? Кого, меня? – насмешливо спросил Влад.

Он поднялся рывком, не давая себе шанса передумать: хочет танцевать – пусть танцует. Руки еще потряхивало нервной дрожью. Влад довольно, сыто усмехался, утаскивая его в середину комнаты, быстрыми и резкими движениями рук раздвигая к стенам стол и кресла. Картинно щелкнул пальцами, включая магией настроенный магнитофон, полилась музыка. Засучил рукава по локоть, заставляя пробежаться взглядом по татуировкам; белый дракон издевательски скалил клыкастую пасть.

– Безвоздушная тревога, серьезно? – неловко уточнил Ян, прислушавшись к знакомой мелодии. – Под нее вообще можно танцевать?

Кажется, он вцепился Владу в плечо слишком сильно, вонзил пальцы в кожу, но он не жаловался. Держал невесомым призрачным прикосновением, из которого не хотелось вырываться; руки, здесь, в Аду, были теплые и ощутимые. Стоило осознать, что он делает, накатывал жар, кружа голову; стало невыносимо душно.

– Теорию ты знаешь, я почти уверен, – тихо, почти на ухо рассказывал Влад, обжигая дыханием. – Р-раз, два, три, давай…

Быстро показал четыре шага, с мягкой усмешкой подсказывая, с какой ноги двигаться; раз, другой, терпеливо ожидая, пока Ян привыкнет, пока танец застынет в памяти. Горько-полынный запах его кожи не давал сосредоточиться – или виной всему были несколько рюмок виски. Ян шарахнулся назад слишком уж торопливо, пытаясь уцепиться за музыку, поймать эйфорически-легкое ощущение, с которым всегда танцевал Влад, уверенно кружа по великолепным бальным залам. Пробуя следовать всем советам сразу, все же сбился пару раз, наступил Владу на ногу, вздрогнул. Влад упрямо вел дальше, уверенными движениями сбивая страх.

– Слишком правильно пытаешься делать, – шепнул Влад. – В этом, кажется, и проблема. Расслабься, ты танцуешь, а не маршируешь. Движения плавнее. Еще раз.

Когда-то той же фразой его учили колдовать; кто бы вообще знал, что Влад Войцек окажется таким терпеливым учителем. Поначалу Ян, может, и не особо надеялся, что у него что-то получится, но теперь честно старался. Попытался расслабиться, перестал когтями впиваться во Влада. Музыка уже стала привычнее, звучала знакомо, шаги стали легче – невесомее. Влад сам ловил ритм, не позволяя отстать, диктуя повороты под переливы высокого женского голоса. Где-то в глубине груди ворочался восторг; стоило забыть обо всем, стоило не задумываться о правильности шагов и не сковывать себя страхом ошибиться, чтобы наконец почувствовать это. Мало с чем сравнимое увлечение, ударяющее в голову. Комната мелькала перед глазами, плыла, не поспевала за их движениями. В какой-то момент почудилось, что босые ноги оторвались от пола – что за спиной распахнулись крылья.

– Ровно дыши… – напомнил Влад, вторя записи и ничуть не отвлекаясь от танца.

– Будешь тут ровно дышать, когда ты мне в ухо шепчешь, – слабо огрызнулся Ян. Дыхание было общее – слишком близко, почти обжигающе.

Хитро прищурившись, Влад повел так, как обычно и танцевал: порывисто, уверенно, заставляя сердце проваливаться. Десятки раз Ян наблюдал за ним издалека; голова восторженно закружилась. Кажется, он не потерял равновесие, только потому что в ужасе схватился за серебряные нити контракта, и тело как-то само подстроилось под быстрый шаг. Или не в контракте было дело? Думать было некогда, мысли высыпались из головы.

– В этом городе так странно звучит безвоздушная тревога, – напевал Влад, раскатисто мурлыча-рыча, мечтательно улыбаясь. – Жить не спеши, не сдавайся, не меняй на гроши… Разгорится и погаснет в ночи безвоздушная тревога…

На резком повороте Влад вдруг отпустил его на вытянутую руку, заставляя крутануться, изумленно задохнувшись, едва не вскрикнув, но тут же подхватил, ведя снова и снова – из угла в угол, не замечая ничего, глядя точно в глаза. Ян не помнил, когда они остановились, пьяный от ощущений; кажется, на высокой последней ноте замерла музыка, кажется, его снова закружили вокруг. Ян замер, в провороте вдруг оказавшийся прижатым спиной к Владу.

– Не безнадежен, определенно, – весело рассмеялся Влад, отпуская его. Они оба задыхались, чуть не падая, держась только друг за друга. Музыка ненадолго утихла, чтобы пойти заново в бесконечном круговороте: уже опять набирала громкость.

– Мне просто повезло с партнером, – упрямо заявил Ян. Дыхание никак не успокаивалось, сердце трепетало в груди.

– Веди, – неожиданно оборвал спор Влад.

Ян как-то инстинктивно его приобнял, когда Влад вдруг напрочь сменил позицию; потом его потянули на себя, и ничего не оставалось, кроме как пытаться танцевать, путаясь в ногах. Выровнялся, ненадолго замер в конце квадрата, глядя в сверкающие чистой сталью глаза, искрящиеся свободой. Он помнил, какую силу удерживает в руках – боевой маг, капитан Гвардии – капитан… Удивительно подстраиваясь под каждое движение, Влад сглаживал его неумение, выправлял что мог, и Ян увлекся, не смог выпутаться из танца, был заворожен плавностью движений – без изысков, без хитрых изворотов, в которых кружил его Влад, мерный вальс тоже утягивал и завораживал. Кажется, уже потерял счет времени – он и не запомнил, сколько прошло. Музыка замолчала – он как будто проснулся.

– А прибеднялся, – хмыкнул Влад, терпеливо поправляя ему растрепавшиеся волосы и воротник рубашки. – Я же знал, что ты можешь.

Позволил прикурить от огненного заклинания, расслабленно наблюдал за тем, как Ян затягивается. Пьяное ощущение ликования, рожденное танцем, никак не покидало его, в ушах еще шумела музыка, а руки помнили раскаленное тело Влада.

– А я не знал, что могу, – оторопело признался Ян. – Это магия какая-то была?..

– Можно и так сказать, – легко соглашаясь, пожал плечами Влад. – Зови как хочешь, но ты танцевал, причем весьма неплохо.

Табачный дым драл когтями горло; Влад отнял сигарету, прикурив сам, извинился, легко касаясь губ, – этого было достаточно, чтобы затушить недовольное ворчание. Ян смотрел, как вспыхивает огонек сигареты.

– Ты обещал никому не рассказывать, – напомнил Ян.

– Буду нем как могила, – клятвенно пообещал Влад. Помолчал, облокотившись на подоконник, глядя в темную зыбкую ночь, плещущуюся за стеклом. – Спасибо, инквизиторство, правда. Давно я ни с кем так не танцевал…

Жар танца спал, уже не было душно. Было просто тепло и спокойно.

– Влад? – задумчиво окликнул он. – А знаешь, я готов пересмотреть условия. Там, где насчет «один единственный раз».

========== febris ==========

Комментарий к febris

febris – лат. лихорадка

трагикомедия в двух частях про больных (на этот раз не фигурально) героев, флафф, насморк, постбуря

I.

Ишим чихает тихонечко, как кошка; в первый раз Кара этого даже не замечает, продолжает корпеть над бумагами, потерянная в мире бесконечных цифр и бюджетов. Но чихание повторяется снова и снова, и она оборачивается: Ишимка утыкается носом в кружевной платочек, сжимается в кресле, стараясь, чтобы ее не заметили.

– Что? – бормочет она, алея щеками – не то от жара, не то от смущения. – Как будто ты никогда не болела.

Значение слов не сразу осознается, теряется где-то. Кара оторопело кивает:

– Никогда. Ангелы не болеют, ты разве не знала? Сотрясением мозга да переломами, разве что, и то быстро проходит.

Наверное, с ее-то регенерацией невозможно болеть, или виной тому слишком горячая кровь, которую она обычно проливает в битвах; Кара не знает, придерживаться ей логичной или поэтической версии. Она просто глазеет на Ишим, будто у нее выросла вторая пара рогов. Внимательно смотрит, словно встретилась с неведомой зверушкой, и теперь совсем не знает, что с ней делать.

– Я на Девятом простудилась чуточку, – виновато признается Ишим. – Случайно. Я не думала, что там такой мороз. Надо было не один мундир, а плащ еще набросить… Я надеялась, этого хватит.

– А демоны… разве болеют?

– Девятый же, – шмыгает носом Ишимка. – Там и просто холод, и магия еще…

– И что теперь… делать? – медленно выговаривает Кара.

Где-то в глубине души ее медленно вырастает паника – цветком алого пожара; она понятия не имеет, как болеют демоны, но прекрасно знает, что от болезней, от жара иногда погибают люди, и мысль эта, мельком проскочившая в голове, повергает Кару в настоящую панику. Она крутит в руках карандаш, не зная, за что схватиться.

– Лекарей нужно? – Кара все же слетает со стула и тянется к амулетам; первый порыв – выдернуть Влада сейчас же из Петербурга, но она вспоминает, что он сейчас на каком-то задержании и наверняка не согласится… Мысли проносятся со скоростью света, щелкают фотоаппаратом.

– Нет, не надо, это только простуда, – отмахивается Ишим легко. – Я просто посижу дома и попью настойки из трав, это полезно.

И следующие несколько дней сливаются в сознании Кары в единый едкий поток из опасений и страхов; кто-то из ближайшего окружения – больше никто не посмеет – говорит ей, что она слишком драматизирует, и Кара даже не пытается отрицать. Угроза потерять Ишим повисает над ней неожиданно и жутко. Ишимка чувствует себя очень даже неплохо, по правде говоря, она тихо ходит по просторным комнатам, вышивает крестиком и гладью, иногда трогает старое пианино, читает запоем то, что притаскивал ей Влад, и вдохновенно трещит про выдуманных героев и их ненастоящие проблемы. Все точно так, как и должно быть, только нельзя открывать окно, а еще Ишим продолжает тихонько чихать по-кошачьи и иногда просит размешать какие-то вязкие микстуры, горько пахнущие травами.

Кара живет в ожидании беды, но она подло не приходит. Радоваться бы, но она накручивает себя еще больше, сама не находя причин своего беспокойства; страх по глупости какой-то потерять Ишим – потерять все – съедает изнутри. Лекари все время на связи – она успела заплатить им просто за то, что они будут готовы явиться в любой момент, но не стала Ишимке говорить, зная, что она рассердится, станет шипеть, рассерженно хлестать хвостом с пушистой кисточкой.

Пока Ишим запросто выздоравливает на каких-то травяных сборах, Кара не находит себе места, ходит за ней хвостом, чутко прислушивается к дыханию, когда Ишимка спит, боясь услышать болезненное клокотание в ее груди, но замечает только, что она сопит чуточку громче, чем обычно.

– Это обычный насморк, Кара, не сходи с ума, – отмахивается Влад. – Уже прошел практически.

– А с тобой-то что? – устало замечает Кара. Вид у Войцека самого какой-то болезненно-дерганный, он сонно моргает покрасневшими глазами и утирает нос тыльной стороной ладони, злой и взъерошенный.

– Вы думаете, на Девятом зимы, вы в Питере, блядь, не были, – сипит он. – Нормально все, над демоницей своей наседствуй, мне-то че будет.