Текст книги "Voluntate Dei (СИ)"

Автор книги: Каролина Инесса Лирийская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 37 страниц)

Вечером Ишимка снова рассказывает что-то про несчастную любовь мисс Элизабет, Кара слушает вполуха, устроившись рядом с ней в громадном мягком кресле, тихо вникает в само звучание знакомого голоса, вдыхает цветочный запах волос.

– Обещай мне, что всегда будешь носить плащ, – требует Кара. – И шапку.

– А валенки? – невинно уточняет Ишим. – Влад предлагал в качестве сувенира.

– Я подумаю, – довольно ворчит Кара, устраиваясь поудобнее и утыкаясь носом ей в затылок. – И шарф. Хочешь шубу?

– Нет, – фыркает Ишим. – Норковую?

– Да хоть какую, – отмахивается Кара. – Ты гвардейцев видела, они тебе и из мамонта шубу найдут, только скажи.

– Варвары. Не надо шубу, купи носочки шерстяные, – улыбается Ишим. – Нет, нет, я сама свяжу носочки. Нитки купи!

– Я могу даже овечку тебе найти, сама пострижешь, спряжешь, свяжешь, – предлагает Кара. – Ладно, ладно, носочки так носочки.

Она и правда готова сделать что угодно, лишь бы с Ишимкой ничего не случилось.

II.

– Слушай, горячий ты какой-то, прямо как батарея, – задумчиво признается Ян, присматриваясь к Владу внимательно. Стоит, замер с кружкой кофе, помешивает его, ложечкой звякая о стенки, и звук этот жутко отдается в ушах.

В окно бьется метель; зима обкусывает углы домов, примеривается, злится. Настоящий снег, тяжелый, мокрый, собравшийся в пышные сугробы, выпал не так давно, но принес с собой настоящий северный мороз. Владу думать тяжело, набатом что-то стучит в висок, но он упрямо ухмыляется во весь рот, подмигивает залихватски, хотя и побаливают глаза:

– Я горяч, как адский огонь, я знаю!

Он не успевает увернуться (в шкаф бы сейчас не вписаться, с такой-то координацией), прохладная ладонь уверенно ложится на лоб, точно между рожек. Тут же отдергивается, точно от печки раскаленной, и Ян начинает шипеть разъяренной змеей:

– Да жар у тебя, придурок. Согревающие амулеты для слабых, ага? Ты так за тем уродом и погнался по морозу, даже время на них тратить не стал? А говорил, что бесы не болеют! Я тебе шапку куплю, и мне плевать, как ты ее на рога напяливать будешь!..

Он надвигается угрожающе; наверное, когда на тебя кричит, рыча, Смерть, не до шуток, но в голове приятно пусто, кости ломит, слабость по затылку растекается. Влад бормочет что-то рассеянно, уверяет, что с ним все хорошо, что он и так справится, ерунда, просто подустал немного на работе, потому и глаза такие мокро-красные, воспаленные, и взгляд потому сонный. Горло болит, болтать больно. А потом он чихает оглушительно, раз, другой, начисто стирая смысл своих предыдущих слов.

– Живо в постель, будешь лечиться.

– Такое ощущение, что ты мне что-то неприличное предлагаешь, – бормочет Влад устало. В него кидают одеялом.

Наскоро собравшись, Ян убегает в аптеку и возвращается с ворохом таблеток и микстур; Владу страшно думать, сколько осталось от той несчастной премии, ради которой он в снег в одной рубашке ломанулся: ловить, задерживать… Спорить не хочется, ему даже приятна в какой-то мере вся эта неловкая забота. Он покорно пьет что-то, пока в глазах пьяно двоится, почти не ворчит, потому что слушать хрип свой самому жутковато. Молчит, позволяя накидывать на себя плед, и валится на диван. Сон обнимает мягкими лапами.

Вместе с ночью приходит лихорадка; ему то жарко, то холодно, тело выламывает судорогой, как в старых фильмах про экзорцистов, а кричать больно. Только кашель, лающий, долгий. Время разбегается, ускользает. Он лишь чувствует рядом Яна, тоже не спящего, усталого до жути, помертвевшего от страха. Болезнь, казалось бы, ерундовая, совсем не под стать грозному боевому магу, и Влад с силой цепляется за сознание. Он откуда-то знает, что засыпать нельзя ни в коем случае.

К утру отступает немного, откуда-то чувствуется, что навсегда. Он выдержал, упрямством пересилил простуду; все же проваливаясь в сон, Влад чувствует только, что шерстяной плед кожу колет. Утром болит горло, в носу хлюпает – это начинается противный долгий отходняк.

– Что ты делаешь? – сонно щурится Влад, просыпаясь. Чувствует, как лба недолго касаются губами. Жмурится довольно, по-кошачьи. – Промахнулся, что ли, инквизиторство?

– Температуру проверяю, – важно говорит Ян. – Насморк вылечи, потом поговорим.

– Брезгуете-с, господин инквизитор, – скорбно кривится он.

Ян, хотя и бледный, как мертвяк, проблеском улыбается, шутит что-то в ответ. Знает: если Влад огрызается, значит, живой, в порядке все.

– Я больничный взял, можешь дальше валяться.

– И ничего не делать? Совсем? – притворно ужасается Влад, принимая от него градусник – понадежнее оно как-то будет, – а потом и хрустящую фольгой пачку каких-то таблеток. – Лучше бы я помер.

Ян подсовывает ему кружку молока с медом; от жуткой сладости почти дурно, но он пьет, решив, что легче не спорить. У Яна взгляд такой, будто иначе он молоко это будет в глотку ему заливать, как металл расплавленный: инквизитор, что с него взять… И Влад пьет маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, как от меда горло першит. Болеть, впрочем, почти перестает.

– Мне мама всегда готовила, – неуверенно подсказывает Ян.

– Как ты кухню-то не сжег, готовил он, – ревниво говорит Влад. Греет руки о кружку, сидит, запутавшись в пледе-одеяле, немного взлохмаченный, немного небритый. Живой и потому больной – как иронично, он уже и забыл, каково это. И ему тепло до боли.

– Ты так спрашивал, живой ли ты, – ломко улыбается Ян. – Тогда, в горячке.

Он теперь помнит, как вцепился Яну в руку, будто утопающий – в кошмаре, косится на его запястье как бы ненароком: а вдруг синяки остались?.. Их, впрочем, лечить можно запросто, за пять секунд: проще разогнать кровь да подлатать сосуды, чем убрать банальный насморк.

– Холодно очень, наверное, было, – говорит Влад; за почти детский страх неловко. – Когда мертвый, холодно. Я бы… не хотел вдруг снова духом стать.

Они молчат, Влад грызет таблетки. Платок куда-то задевался, да и был ли он или привиделся в бреду, как смерть собственная, – черт разберет. Пьет до дна молоко это, подсказывает, усмехаясь:

– А еще можно вино вскипятить. Шарахнет мама не горюй, зато сразу здоров и бодр.

– У нас нет вина, – строго заявляет Ян. – Водки тоже нет, только заикнись про растирания. Вообще ничего нет. Только молоко.

– Там про растирания интересно было… Звучит приятно, по крайней мере.

– Больных, говорят, нельзя бить, – с сожалением вздыхает Ян.

Только коротко щелкает по рогам; Влад картинно хватается за сердце, изображая смертельно раненого, почему в грудь – не понятно, но там колет еще кашель. Ян почти верит на секунду; это было бы идеальное представление, если бы Влада в конце расчихаться не угораздило.

В этот раз подзатыльник вполне ощутимый. От смеха сводит больное горло, но он хохочет все равно.

– Спасибо, – говорит, когда Ян берет кружку и идет на кухню, когда он точно в дверном проеме стоит. В ярких утренних лучах, пробившихся сквозь шторы, Ян болезненно-бледный, не спал всю ночь, кажется. – Со мной еще никто так не возился. Вообще никто.

– Не оставлять же тебя умирать, Войцек, еще пригодишься, – устало язвит Ян.

========== о человеческих праздниках и кактусах ==========

Комментарий к о человеческих праздниках и кактусах

постбуря, спойлеры

По тихому ковырянию ключей в замке можно запросто угадывать, насколько ты заебался на работе, – тут никаких контрактов не нужно, но и серебристые нити музыкально подрагивают, окатывая меня хронической усталостью и колкими искорками радости от возвращения домой. Ты влетаешь в коридор, едва не врезаясь в меня, чертыхаешься. Тело инквизитора, натренированное годами, идеально выученное, реагирует сразу же: под ухом у меня опасно дрожит остро отточенный нож. Моргаешь смущенно, узнавая и убирая оружие, стискиваешь узкую лямку сумки на плече.

– Ты не в черном, – выдаешь первым делом да так и замолкаешь.

Рубашка и впрямь непривычно белая, чистая, праздничная, вроде как, – это мне Ишим насоветовала, погладила, сказала, что нужно выглядеть приличным человеком. Слава Деннице, не нацепила жуткую удавку галстука, а то меня точно прирезали бы в собственной прихожей. И без того чувствую себя последним идиотом…

– Не узнал, что ли? – усмехаюсь, кивая на нож, бабочку-балисонг, еще порхающую в руках.

– Темно, узнаешь тут… А что это? – настороженно на меня смотришь, отступаешь к двери, пока спиной в нее не вжимаешься. – Ты совсем с ума сошел? – уточняешь почти несчастно, нервно вцарапываясь ногтями в мягкую кожаную обивку, сам того не замечая, – что ж ты делаешь, инквизиторство, только ремонта нам не хватало…

– Это цветы, – спокойно разъясняю, стараясь подбирать слова красиво и цензурно, – видит Денница, я действительно пытаюсь. – Я подумал, букет алых роз ты совсем не оценишь, поэтому выбрал нечто более… скромное и подходящее тебе по стилю.

– Кактус? – неиронично уточняешь. – Да ты романтик, Войцек.

Ты внимательно рассматриваешь эту колючую херню с красным цветочком и при белом керамическом горшке в моих руках. Кажется, если прислушаться к шебуршанию контракта, можно уловить смутное, тщательно подавляемое желание этим кактусом мне по ебалу засветить.

Где-то в глубине души поскребывается паника: все же хуевая была идея… Эта неловкость прекрасно чувствуется: все – очень не наше, будто мы решили примерить чужие роли и маски – маски самых обычных, заурядных людей…

– У тебя же день рождения, инквизиторство, – мягко выговариваю, внимательно, серьезно. – Надо отпраздновать, а то что как нелюди…

– Он не настоящий, – сквозь зубы бормочешь, упрямо сверкая глазищами. – Дата не та, ты ведь знаешь, я наугад выбирал, чтобы в документы что-нибудь записать. Два года не праздновали, зачем…

– Два года война была, теперь нет, правда?

В прошлом году мы в этот день были на Девятом среди битвы, копоти и крови – алой и черной, слившейся в единую бурую жижу и стекающей по улицам, по разбитым площадям. Я просто не вспомнил тогда о празднике, не в состоянии был о нем думать: где там мир людей и его зимнее солнцестояние, когда мы пытались взломать защиту круга и переписать его на Кару…

– Ладно, ладно, я сдаюсь, спасибо за кактус… – Ты неожиданно виновато выговариваешь. Оглядываешься, принюхиваясь к теплому запаху с кухни: – Только не говори, что еще и торт испек, – слышится обреченным стоном. – Нет, вообще ничего не говори!

– Не умею, – честно заявляю.

Вообще-то меня обещали научить, но хвастаться лучше не стоит, у тебя вид такой грозно-несчастный и усталый, что не охота рисковать. Кактусом получать, наверное, больно; лучше бы и правда розы тащил. Неловкость не отпускает, но расшаркиваний уже достаточно; ты знаешь: если мне что втемяшится в голову, легче просто смириться. Я наношу добро и причиняю радость, инквизиторство, расслабься и получай удовольствие.

– Ишимка испекла торт, – говорю аккуратно, увлекая тебя на кухню. – У нее золотые руки, очень вкусно, даже без шоколада, я ж знаю, ты не любишь. А еще есть печенье, ну это классика, она его на любой праздник делает…

Стаскиваю куртку с плеч, небрежно смахиваю ее на рогатую вешалку. Раскаленная кожа пахнет табаком и кофе. Ты хмуро поправляешь растрепанный куцый хвостик; вот ведь чучело, думаю я устало-счастливо, хоть бы в свой день рождения причесался нормально. Ты, кажется, и не смотрел с утра на дату, когда на работу собирался: что нормальному человеку двадцать первое декабря, то инквизитору время писать годовые отчеты – и ничего больше.

Сам я никогда не праздновал, ни смерти дату, ни рождения, ничего другого; давно уже отвык от человеческих традиций, а в Аду таких просто не было. Но тут дернуло что-то, случайный взгляд на висящий на стене календарик с кошаками, пока тебя в Петербурге носило с отчетностью. Один несчастный вечер, в который можно забыть о работе, забыть обо всем, инквизиторство, разве это так много?..

Ишим – только этого и ждала – выпархивает из кухни миленькой бабочкой, щебечет поздравления, кружит вокруг, взбивая пышную юбку, специально по случаю надетую. Торт такой же, как и она: воздушный, сладкий до невозможности, без свечей, правда, тут мы решили немного отойти от традиций. Кара – тоже здесь, куда без нее – украдкой разливает виски, пододвигает мне рюмку, пока Ишимка занимается чаем. Они предлагали устроить праздник в замке гвардейском – нашим только дай повеселиться, напиться, удариться в танцы, – но я настоял на своем. Я вообще вцепился в этот день всеми когтями и клыками, желая выставить напоказ нашу человечность.

– Вкусно, спасибо, – вежливо говоришь, немного на автомате, но все равно совершенно искренне.

Ишим смеется, протягивает еще кусок – кусище – своего торта на тарелочке, умиленно улыбается, и у меня ненадолго екает что-то в мертвом сломанном сердце: все до того хорошо, что похоже на сон, на ебанутую параллельную реальность, в которую дали заглянуть одним глазком, – мир, в котором нет ни войн, ни ненависти, в котором вообще ничего нет, пусто… А ты растерянно смотришь: не веришь, что все это для тебя соорудили, а чего тут, казалось бы, маленькая кухня на задворках Ада, накрытый стол, четыре чашки… Мы по-простому, господин инквизитор, чем богаты… Ты, так же, как и я, глубоко вдыхаешь, ловя запах свежего печенья и чая, пряного на вкус. Ты чувствуешь, что оказался дома, и потому на лице медленно проявляется улыбка; за этим по-настоящему приятно наблюдать.

– Войцек, да отомри ты, поставь свой кактус куда-нибудь, – смеешься расслабленно. – На подоконник вон. Смотри, как красиво. Только поливай сам, а то я забуду… Его вообще надо поливать?..

– У меня тут когда-то был такой, – встревает Кара, придирчиво рассматривая колючее растение. – Ройс дарил…

Ишим замирает с изящным маленьким чайничком в руках, едва не проливая; ненадолго устанавливается тишина. Не время и не место вспоминать погибших; я почему-то думаю, что позвал бы и Ройса сюда, и непутевого демоненка Дира – они тоже были нашей семьей, и невыносимо осознавать, что, повернись судьба чуточку иначе и благосклоннее, сидели бы здесь тоже, смеялись и делили шикарный Ишимкин торт.

– Не надо о грустном, – предлагает Ишим, ласково улыбаясь. – Давайте о чем-нибудь хорошем… Влад, а когда у тебя день рождения? Почему мы не праздновали?

– В июле, шестого, – отвечаю быстро и как будто бы неразборчиво. – Считай, что и сегодня тоже.

Контракт же – попробуй отдели одно от другого. А мертвым дни рождения праздновать – моветон, я раньше и не пытался, не чувствовал себя живым, теперь вот – пробивается что-то упрямыми солнечными зайчиками в темень неживой души. Привык, одомашнился, не спорю с ними. И необычно приятно и интересно сидеть маленькой тесной компанией, вспоминать павших товарищей, травить охуительные истории и улыбаться – просто так, потому что можно.

Я боялся обыденности и обычности, наверное, всю свою жизнь; никому ведь не хочется, чтобы все стало чередой одинаковых дней, текущих единой серой вереницей; пока ты сражаешься с кем-то, пока ненавидишь Бога всей душой, ничего не будет одинаковым, предсказуемым… Я боялся просто жить, а не ненавидеть. Теперь, глядя на тебя, на Кару с Ишимкой, на накрытый стол, на кактус с красным цветком на подоконнике, я, возможно, готов пересмотреть убеждения.

Что ж, наша жизнь никогда не станет скучной и обычной, хотя бы потому, что в голову мне рано или поздно заскочат безумные мысли, вроде этой, и тогда держись, инквизиторство…

Все быстро забывается, теряется за беседой и за едой; я киваю Ишим, признавая ее безоговорочное мастерство. Пока все говорят о чем-то и ни о чем, мы с Карой делим бутылку виски на двоих. Может быть, я пьян – совершенно пьян. Да, вполне возможно. От твоего страшно строгого взгляда тянет расхохотаться. Я не прерываю историй, мельком улыбаюсь; от тебя веет мраком по контракту – тоже пьян – вечером, радостью, праздником, – тоже оставил где-то позади цепкий самоконтроль. Какая разница, кто мы, когда у нас есть один дом; за этим столом сидят Падшая, демоница, Смерть и один полубезумный мертвый маг – это уже звучит как начало херового анекдота. Вся наша жизнь так звучит…

Кара в подарок передает небрежно припрятанную за холодильником саблю – дорогую, идеально сбалансированную, с начертанными на рукояти рунами, гравировкой по ножнам и пером с обратной заточкой. На пробу взмахивая ей, ты едва не срубаешь ножку стола. Ишимка смеется, оказываясь у Кары на коленях, изображая искренний испуг из-за мелькнувшей перед носом стали. Улыбка Кары, наблюдающей за тобой, немного усталая. Ей две тысячи лет, вспоминаю я, мы все для нее глупенькие дети. Иногда она так и говорит.

Время ползет к вечеру, ненастоящее солнце заваливается за горизонт, и Кара с Ишим нехотя уходят домой, в колючий замок из черного обсидиана. Ты устало сгребаешь со стола посуду в раковину – да-да, непременно помою, конечно, уже бегу и падаю. Ругаться не хочется, даже в шутку; тебе, кажется, тоже… Милостиво взмахиваю рукой, поджигая сигарету.

– Будешь? – Я запросто ловлю брошенную пачку.

Дым кусает горло. Ты облокачиваешься на подоконник, куришь, глядя вдаль, куда-то за грань подсвеченного алым горизонта.

– Ян?

Вздрагиваешь, оборачиваешься. Наверное, слишком редко я тебя по имени зову, инквизиторство: чувствую, как уже приготовился взвиться торопливо, броситься куда-то. Ян, всегда просто Ян – «милость божья»… Лучшее милосердие – это смерть, а может, милость была не Ему положена. Мне, что ли? Не за что таким, как я, не нам… Мысль сбивается, ломается.

– Что? – смотришь выжидающе.

– Нет, ничего. Забыл. Все забыл.

Улыбаешься; солнечный свет заливает лицо, глаза сейчас светлые-светлые совсем, мягко-сероватые, как будто мех на солнце. Алые пятна масляными красками на скулах, на руках – по черной вязи татуировок. Да, засмотрелся; грешен, сам знаю…

– Ты, наверно, подумал, какой я неблагодарный, – говоришь неловко. – Нет, только с мыслями не могу собраться. Спасибо. Просто это… странно очень. Я ведь так не привык праздновать, что просто забывать стал про этот день, решив, что лучше им не тревожить ни себя, ни других, я ведь взрослый человек…

Косишься на меня: точно знаешь, что я задиристо ухмыляюсь в ответ на последнюю фразу. Сколько там уже, целых двадцать семь?.. Взрослый какой, и правда.

– Ерунда, инквизиторство. Я ведь даже не подарил ничего, так и не смог придумать, – разоряюсь притворно, но все равно это звучит совершенно искренне и бесхитростно: – Проси, что хочешь. Высший маг к твоим услугам.

Сабля стоит, прислоненная к стене, точно обычный зонтик, а я совсем с пустыми руками пришел, если, конечно, кактус не считать.

– Хочу, чтобы вечер этот никогда не заканчивался, – шепчешь растерянно, озаренный закатным солнцем. Ветер, в окно ворвавшийся, ерошит волосы. Простудишься, хочется сказать инстинктивно, но ветер с пустыни пышет жаром в лицо. А ты продолжаешь все увереннее, голос набирает силу: – Чтобы не было больше войн, в которых мы упрямо пытаемся погибнуть, чтобы мы не боялись не дожить до рассвета. Чтобы я не помнил про твою и свою силу, про то, что Кара теперь Сатана, и что ей думать надо обо всем этом мире. Чтобы были просто вечер и солнце. Можешь ты это, Высший?

– Не могу, – склоняю голову, как виноватый пес, улыбаюсь. – Но я на крови поклянусь тебе, что будут еще сотни таких вечеров. Может быть, этого хватит. Помнишь, что Кара говорила на годовщине начала войны?.. Все время – наше, мы его отвоевали.

Тысячи лет, инквизиторство. Представляешь, однажды мы можем праздновать тысячный день рождения Смерти – если, конечно, доживем и не впутаемся в очередную войну… У меня голова начинает болеть, как об этом думаю.

Ты киваешь, молчишь. Смотришь на кактус, осторожно поглаживаешь его по прямым и острым колючкам.

– Влад, а можно вопрос вместо подарка? – вдруг спрашиваешь, словно вспомнив что-то безотлагательно важное.

– Валяй. Можно даже не сильно приличный.

– А шрам через бровь у тебя откуда? – говоришь торопливо, как будто чтобы не забыть. – Все гадаю уже… год, что ли, а спросить как-то не срастается… Вот и повод нашелся.

Меня немного душит смех: что угодно мог просить, весь мир к вашим ногам, как говорится, а ты вон что выдумал… Задумчиво тру правую бровь; короткий кривоватый шрамик можно ощутить пальцами. Ты уж, наверное, придумал себе эпично-героическую историю какую, чтоб в книгу ее вписать.

– Да с лестницы пизданулся, – честно говорю я. – Чуть ли не первое задержание. Мы тогда брали кого-то, а меня толкнули неудачно, вот и полетел. Убирать не стал, смотрится классно.

– Дебил, – обреченно вздыхаешь.

Да, какой есть. Никаких тебе, инквизиторство, романтичных историй, только суровая правда жизни. Мы смеемся в голос, когда мысль искрой проскакивает по контракту.

– Я думаю, кактуса мне пока хватит, – произносишь наконец. – Буду смотреть на него и о тебе думать. Такое же чудовище колючее, прям один в один.

– Когда это ты думать собрался, я и так постоянно тут, от меня так просто не отделаешься! – притворно возмущаюсь. – Сам ты кактус… Не колючий я.

– Белый, – киваешь серьезно, дергая за рукав рубашки, – и пушистый. Только никому не рассказывай, это секрет, а то бояться перестанут, оно нам надо?

Мне даже интересно, сколько у нас эта колючка проживет. Спорить лениво, усталость перебивает азарт.

– Смотри, какой закат сегодня красивый… – рассеянно говоришь, глядя в окно. – Влад? А пошли на крышу, что ли, сто лет там уже не сидели. Оттуда вид хороший…

И, конечно же, я соглашаюсь.

========== “дорогой Сатана…” ==========

Комментарий к “дорогой Сатана…”

СПОЙЛЕРЫ к Буре, новогодняя зарисовка

Иногда Каре всерьез кажется, что чем дольше и усерднее она разбирает накопившиеся на рабочем столе бумаги, тем больше их становится. Они увеличиваются с помощью какой-то неведомой и страшной магии, плодятся там, шурша страничками. Никогда бы она не подумала, что Сатане приходится иметь дело с таким бешеным количеством бумажной волокиты, хотя сама-то сдавала в свое время Люциферу кипы отчетов. Бесконечные цифры, подписи-печати-сигилы, испещренные разными почерками листы… Кара убито вздыхает, откидывается на спинку тяжелого кресла с мощными подлокотниками, в голове гудит напряженно, точно рой озлобленных пчел; Вельзевул сочувственно и тонко улыбается, перебирает документы, точно карты тасует. Кара слепо ведет рукой по разложенным перед ней в неаккуратные стопочки бумагам, пока не натыкается на одну, крайне непохожую на другие.

Бумага не из Преисподней, недостаточно толстая, чернила – кажется, тоже, таких ярких здесь не делают. Но самое странное – почерк, корявый, очень детский, заставляющий Кару приподняться и податься за листочком вперед. После однообразных отчетностей с нижних кругов все кажется неплохим способом отвлечься, поэтому она уверенно вцепляется в лист.

«Дорогой Сатана, – читает Кара, чувствуя, как на лице ее маской застывает растерянно-изумленное выражение, – в этом году я старался вести себя очень хорошо, чтобы получить подарки…»

– Вель, это шутка такая? – громко спрашивает она у Вельзевула, размахивая листом, как белым флагом.

Ее ближайший советник почти паникует, кажется, хотя и видит прекрасно, что Кара хохочет в голос, отвлеченная этой забавной запиской.

– Если знаешь, у людей скоро Рождество, – издалека заходит он. – Они все еще его отмечают, хотя оно давно утратило связь с Христом, мне кажется. И у них принято писать письма Санте, это такой… мифический персонаж, которого они придумали, чтобы… чудеса, так сказать…

– Мне две тысячи лет, я знаю, кто такой Санта, – нетерпеливо перебивает Кара. – Почему это лежит на моем столе, хотя я не особо смахиваю на добренького волшебника из сказки, а?

– Некоторые дети не особо правильно пишут слова. А еще есть такая болезнь, дислексия, кажется, – послушно объясняет Вельзевул. – А Санта и Сатана несколько похоже звучит… Но нам все доставляют, куда еще девать конверты?

Кара ухмыляется весело, рассматривая кривые буквы, старательно выведенные детской рукой. У нее – не у нее, конечно, у Санты – просят радиоуправляемый вертолетик, скромненько вворачивая в конце: «Или щенка, если мои родители будут не против». Внизу пририсована совершенно нереалистичная елочка из трех треугольников. Какая… прелесть.

– И часто такие письма приходят?.. – Кара задумчиво постукивает по столу пальцами.

– Обычно лично до Сатаны они не доходят, их отсекают еще на почте… Но случаются досадные исключения.

Вельзевул внимательно наблюдает за Карой, точно ждет, что она что-то скажет. Укорит, что его подручные плохо делают свою работу и засоряют ее стол лишним? Кара и сама понимает прекрасно, сколько бумаг кочует по Аду в конце года; да и от письма ей неожиданно приятно, хоть умом она и понимает, что писалось оно вовсе не для нее.

– Денница, я даже не люблю детей, – бросает Кара почти сердито, обращаясь к бумажке.

Слыша это, Вельзевул тихо и вежливо улыбается. Вельзевул счастливый отец, вспоминает Кара, хотя это не так-то просто забыть: неделю назад она зашла в гости и его детеныш, Ишибел, висла на ней и пыталась стащить с шеи Кары амулет, неожиданно ловко справляясь для двухгодовалого демоненка.

Письмо от неизвестного мальчишки отвлекает Кару надолго. Она мало что знает о человеческом празднике, почти все – понаслышке или из глупых рождественских комедий, которые они иногда смотрят с Ишимкой, выбираясь в мир людей. Задумчиво насвистывая прилипчивый мотивчик из одного из таких фильмов, Кара наливает себе немного виски, когда заканчивает с работой, и Вель исчезает из кабинета и не может коситься на нее укоризненно.

Кто лучше поможет с человеческим праздником, чем человек? Именно поэтому Кара проводит кончиками пальцев по амулету связи и терпеливо ждет, пока ей ответят. Сидеть, в такт мыслям раскачивая рюмкой, приходится прилично долго. Наконец вызов принимают, когда она готова отчаяться и вовсе забыть об этой идиотской идее…

– Привет, Кара, – бодро гремит голос Влада внутри головы; магия связи – это всегда демо-версия раздвоения личности.

Вместе с Владом в ее разрозненные мысли врывается шум улицы, людей, машин – живое дыхание зимнего Петербурга.

– На дежурстве, не отвлекаю?

– Да какое дежурство, это мы тридцатого в ночь в усилении этом долбаном, – отмахивается Влад. – Развлекаемся пока, двадцать четвертое же. У нас, конечно, не Рождество, но к Новому году уже все украсили. Хотя я всю жизнь католическое праздновал, никак не отвыкну… Инквизиторство сказал, что на Новый год ему больше всего на свете хочется простого человеческого поспать, но про сегодня он ничего не говорил, так что я решил, что надо пошататься по городу. Еле вытащил, гуляем вот по центру, на елочки смотрим, огоньки прикольные, все так сияет… А у тебя что-то серьезное?

Конечно, Кара честно рассказывает ему про письмо и обещает даже показать при личной встрече.

– Ты подваливай, кстати, к вечеру тридцать первого, – предлагает Влад вдруг, улучив нужный момент. – Не вздумай спорить, мы уже все спланировали с Ишим, это обязательно. Елку нарядим, Ишимка вкусное что-нибудь сварганит… или я помогу тоже, что уж там…

Кара не сразу осознает, что ее приглашают праздновать этот непонятный человеческий Новый год – даже не Рождество, а нечто совсем уж странное.

– Вам, вроде, и без нас весело… – неразборчиво говорит она. – То есть, вам с инквизиторством.

– Не-не, приходите, Новый год – семейный праздник, – кажется, обижается Влад. – У Ишимки очень тонкий эстетический вкус, она точно подскажет, как все красиво оформить. Я уже дождика этого блестючего натащил домой, мишуры хоть завались, елка стоит…

– А зачем?..

– Не знаю, – огрызается Влад. – Инквизиторство попросил найти что-нибудь к празднику, и я… увлекся. У нас еще огоньки есть, ну, гирлянды.

– Детский сад, Войцек… Только недавно день рождения Яна праздновали, и вот ты опять что-то выдумал.

У него там кто-то шумит, кричит, отдаленно грохочут залпы салюта. Кара отстраненно смотрит на часы, но не удивляется: в Петербурге темнеет рано.

– Зачем люди столько праздников выдумали? – выпаливает она то, что долго уже мучает ее.

Влад задумывается ненадолго, замолкая.

– Кто-то скажет, законное обоснование для пропущенной рюмки, но вообще… Каждому человеку свойственна вера в чудо, Кара. Во что-то светлое, радостное, яркое. И любому хочется вырваться из рутины, из одинаковых рабочих дней, чтобы провести время с людьми, которые дороги.

– Так что мне делать? – спрашивает Кара немножко растерянно.

– Не знаю, сама подумай. Стоит ввязываться в это или легче, как Люцифер, игнорировать детские опечатки. Не в сказке живем, в конце концов… Ладно, я побежал, тут Аннушка подвалила с закуской… а, нет, это ее парень. Надо же, как просто перепутать. Приятно поработать с бумажками.

Кара не уверена, слышал ли он ее разъяренный рык или вырубил амулет прежде. Без болтовни Влада в голове, по скорости сопоставимой с пулеметными очередями, приятно пусто, но она уже сосредотачивается на другом образе.

– Как будет время, достань мне какого-нибудь мирного щенка от наших гончих, – просит она Вельзевула. – Отправить мальчишке из Англии. Да, тут адрес есть. Спасибо.

Она улыбается, перечитывая снова, глядя опять на «дорогой Сатана…», и наливает себе еще с чувством выполненного долга. Творить чудеса неожиданно приятно – как бы не войти во вкус.

========== ромашки ==========

Комментарий к ромашки

проблемы белых людей и черных рубашек; немного наболевшего. как мы знаем, Влад всегда ходит в одинаковых рубашках под цвет души… а вдруг они у него закончатся?

постбуря, Влад бес и все такое.

ну и вот бонусом изверг инквизиторство в злосчастной рубашке с ромашечками: https://pp.userapi.com/c845221/v845221098/18a0cd/lPfIkT2TQM4.jpg

– Инквизиторство, а где мои рубашки все? – громко поинтересовался Влад, резким рывком распахивая скрипучую дверцу шкафа. – Ни одной что-то не вижу…

– А они кончились, – ровно заявил Ян.

Оглянувшись, Влад увидел его, стоящего в дверях, облокотившегося о стену. Инквизитор, закусив дымящуюся сигарету, глядел на него с явным любопытством и тонкой насмешливой улыбкой, будто рассчитывал на какое-то весьма забавное зрелище.

– В смысле в стирке? – переспросил Влад. – Так давай, я их заклинанием быстро просушу…

– В смысле кончились. – Ян показательно принялся загибать пальцы: – Последнюю ты вчера порвал об забор, угораздило ж на гвозди напороться, сзади – в мясо, половину там оставил, эти лоскуты уже не собрать. Предпоследняя позавчера была вся в краске, хотя я тебя честно предупреждал не лезть на стройку за тем придурком. А до этого еще одной рукав начисто сожгло: говорил же колдовать аккуратнее… Мне продолжить?

Влад задумчиво ковырнул ногтем дверцу шкафа, покосился на собственное озадаченное отражение, почесал рога. Ему почему-то казалось, что привычных черных рубашек у него куда как больше… И, медленно осознавая поднимающийся ужас, заглянул в свой угол, принялся торопливо тасовать вешалки с вещами.