Текст книги "Voluntate Dei (СИ)"

Автор книги: Каролина Инесса Лирийская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 37 страниц)

Так вот, дом оживает с ними, когда в инквизиторской квартире набивается куча разноперого народа, когда они двигаются и галдят. Стараются урвать последние крохи летнего тепла, праздно шатаются по улицам, смеются, проталкиваются сквозь прохожих и толпы азиатских туристов. Многие думают, что они пьяны, но пьяными гулять по улицам их не пустили бы ни Ян, ни Ишим.

Приходит Корак, является из сгустившихся теней. Его не нужно звать, но все они потом признаются, что приманивали мыслями. Потихоньку подкармливали обещаниями последнего тепла тихих укромных дворов.

Гоголь придумал Петербург, Достоевский – Невский проспект, на котором их однажды, быть может, и похоронят, как в старой, приятно журчащей песне. Они придумывают Петербург уютный, бытовой – такой, какой он только на срезе, на тоненьком изломе лета. Петербург, надышавшийся жаром и пылью и медленно отпускающий себя, золотистый, насыщенный, лучистый. Шуршащий в теряющих зелень кленовых листах.

Они собираются снова в один прекрасный солнечный день (впереди таких мало, хочется спрятать, сохранить вино из солнца – Вирен щелкает старомодным полароидом). Сидят на кухне, крутят старый, но не издыхающий русский рок на поскрипывающем приемнике. Кто курит, выдыхая в форточку; другие говорят и спорят. Ян мурлычет в тон музыке, жмурится, довольно подставляет лицо под поглаживание золотых лучей, а Влад рядом с ним лениво наблюдает, почесывает между ушей мирного сытого Джека, и запоминает он отнюдь не вечер, а черты, которые видит ежедневно. Ишим возится в шкафчике, достает рассыпной чай, принюхивается – по кухоньке расплывается сладкий восточный аромат, дуновение из сказок великой Шахразад. Вирен с упоением давится русской классикой, забившись в угол, Белка в другой комнате поливает взвод инквизиторских кактусов, а Сашка негромко спорит с кем-то по телефону в коридоре. Кара же сидит ближе всего к двери, некультурно развалясь, откинувшись. Она любит таскать ношеные вещи, потому кутается в чужую рубашку (Яна она или Влада – не понять). По-кошачьи охотится за кисточкой хвоста Ишим. Солнце заходит…

Когда раздается предупреждающий выстрел – звонок в дверь, все оживают и приходят в движение, вываливаются в узкий коридор, чтобы поглядеть. Безумно долго Корак возится с ключами, потом с усердием заволакивает что-то тяжелое. Шуршит и едва не рвется дешевый белый пакет. «Он кого-то завалил и притащил сюда!» – трагично восклицает Влад. Ян фыркает, Вирен шуршит страницами, а Ишим закатывает глаза. Кара подходит ближе и помогает дотащить пакет до кухни, где водружает его на стол.

Взмокший, но радостный Рак приплясывает вокруг стола и высвобождает свою драгоценную добычу. В задумчивом молчании Кара разглядывает круглый полосатый арбуз, приближается, на пробу шкрябает пальцами по гладкому восковому боку. Настоящий – определенно.

– Рак, етить твою мать, мы же тебя за пивом посылали, – бормочет Влад и чешет в затылке. – Пиво, понимаешь, оно жидкое и на грядке не растет.

– Я никогда не ел этих ваших арбузов, – оправдывается Корак без особого пафоса, присущего ему, виновато на них поглядывая. – В… как его – телекране видел! Есть много того, что я хочу попробовать, а тут шел по улице, один милейший человек торговал с машины арбузами, и я засмотрелся, не смог отойти, пока не купил. Слаб, каюсь!

– Да ничего, жалко, что ли, все вместе съедим, – говорит Влад, подходя по ближе, треплет его по плечу. Профессионально постукивает по арбузу костяшками пальцев, хмурится, проверяя его выбор, рассматривает с разных сторон, почти принюхивается. Поглаживает желтоватую выщербину, перечеркивающую расползающиеся полосы. – Неплохо, неплохо… – произносит он.

Расслабляясь, Корак улыбается. По нему видно: он привык брать все, что под руку попадется, захватывать, присваивать, но какое ж все это было пустое, ненужное. Дорогие вина, прекрасные дамы в шелках, магия, струящаяся сквозь пальцы, тысячи миров, что валятся ему под ноги… А счастье его, истинное желание лежит на большом блюде посреди спешно расчищенного стола. Сиюминутная прихоть, что стала важна, бросившись в глаза. Пошел бы Корак другой дорогой – никогда не встретил тот грузовичок с арбузами. В его опущенных плечах и задумчивом лице читается это просто, точно напечатано машиночным шрифтом, как у Вирена в книжке.

Ласково сжимая его ладонь, Кара кивает Кораку, осторожно подталкивает его к шкафу. Они поспешно вытаскивают тарелки, обмывают приборы, стаканы, чашки, куда уже струится сладкий чай, заваренный Ишим, приносят табуретки и стулья. Двигаются едино.

– Я читал, – делится Влад беззаботно, – можно жареный арбуз заебашить… Говорят, вкусно очень.

– Денница, какой же ты извращенец, – хохочет Кара, шутя, подмигивая, зная его вкус к диким сочетаниям, зная, что Влад запросто мешает мороженое с вареньем. – Точно тебе говорю, Влад, раньше таких сажали на кол и сжигали на кострах. Скажи, ты пиццу с ананасами любишь?

– Это провокация! Где мой адвокат? Инквизиторство, а хочешь жареного арбуза? – хищно спрашивает Влад, испытующе.

– Щербет хочу арбузный, – вставляет Ишимка мечтательно.

А пока Ян достает большой кухонный нож – у него всегда где-то под рукой есть нож, никто и не удивляется, – и нависает над арбузом, впивается в него. Слышится хряск – и страшный, и приятный одновременно. Что-то ломается. Каре кажется, что это последний звук лета. С деловитостью Ян потрошит арбуз, разламывает, делит на ровные идеальные куски. Под руку лезет с советами веселый Влад, и Ян отмахивается от него мокрым ножом – Влад отскакивает за мгновение до того, как двигается его рука. Оживленная стая приливает к столу, лезет ближе и Джек. Он первый цапает себе арбузную корку – начисто пропадает она в его широкой улыбчивой пасти.

Мучаясь, Ян режет свою долю на аккуратные небольшие части, чтобы не пачкать руки, но они расхватывают сладкие красные куски, мякотные, красивые, чернеющие точками косточек – прямо руками, варварски. Вгрызаются голодно, отламывая, впиваясь зубами в водянистую сладость. Сок течет по лицу, Кара утирается ладонью. Ян вилку вонзает в свои куски, поскрипывает по тарелке.

Сладко, но не настолько, чтоб глаза на лоб полезли; приятно, а запах стоит одуряющий, свежий. Запоминающийся. И не хочется останавливаться, руки тянутся к блюду жадно, как у одержимого. А они говорят, инквизиторы все препираются над книжкой Вирена, и они постепенно подключаются, галдят, размахивая липкими руками.

Задумываясь о счастье, Кара представляет петербургский вечер, украдкой заглядывающий в окно, розоватый сок, разлившийся по белым тарелкам, сплюнутые косточки, их лица, оживленные спором.

– Рак?.. – начинает Влад. Смеется. Его так и подмывает спросить, как оно…

Корак отворачивается к окну и молчит. Долго молчит. Приглядевшись, Кара замечает, что у него челюсть трогательно дрожит.

Шикнув, Ян несильно наступает Владу на ногу и протягивает еще один аппетитный кусок, чтобы помолчал немного. Дети ругаются из-за последних ломтей и играют в камень-ножницы-бумагу, Джек, напрыгнув на стол, слюняво облизывает тарелку Яна.

И они все смеются – устало, но радостно.

========== тригонометрия ==========

Комментарий к тригонометрия

небольшие спойлеры к Alia tempora

домашняя зарисовка в честь начала учебного года! тут у нас мелкий Вирен сражается с домашкой, а гвардейское трио ему отважно помогает… срочно нам три премии “отца года”, ребята заслужили

В гостиной уже давно горел свет мерцающей люстры, в которой сохранился лишь один осветительный кристалл – нужно было зарядить магией остальные, но как-то руки не доходили. Сейчас, наблюдая за Виреном, мучительно согнувшимся над тетрадкой учебником, и длинной густой тенью, которую он отбрасывал, Ян в очередной раз напомнил себе, что нужно срочно решить со светом.

Итак, смеркалось. Можно даже сказать – мороз крепчал. Со стороны пустыни задувал холодный промозглый ветер – прямо на окраинный спальный райончик, старыми панелями скучковавшийся далеко от живого и блестящего центра Столицы. Стало ощутимо прохладнее, и Ян нехотя поднялся с общего дивана, подошел к окну и рывком закрыл форточку, молясь, чтобы рама с хряском не сломалась прямо сейчас. Заметив его движение, Вирен ненадолго отвлекся от пухлой клетчатой тетради, в которой он ковырял угрожающего вида пример, и издал несколько картинных вздохов, охов и стонов, всем своим видом выражая страдание пытаемого грешника.

Объятыми огнем вилами его не тыкали, конечно, но математика казалась участью куда более страшной, чем людские сказки родом из замшелого средневековья. Битый час просидев над домашкой, начертив несколько таинственного вида окружностей, Вирен готов был сдаться.

Помявшись, Ян вернулся на диван, где раскинули ноги и руки Влад и Кара, с интересом наблюдавшие за кропотливой работой Вирена – по правде сказать, они беззлобно делали ставки, сколько еще пацан продержится. Ругать его за нерешенные примеры никто вовсе не собирался, но Вирен брал измором… Одного точного, но не слишком болезненного пинка хватило, чтобы на диване подобрались, освободили Яну его законное место и передали последний стакан с синеватым коктейлем, который Войцек с профессионализмом бывалого алкоголика намешал.

– Подобные треугольники! – наконец изрек Влад, значительно на них поглядев: мол, смотрите, какую вещь знаю. Его хмельной взгляд отлично подчеркивал радостный широкий оскал.

– Это тригонометрия, Войцек, – устало напомнил Ян и лениво боднул его в плечо. Опьянение брало и его, потому он не смог объяснить иначе как: – Круги такие, синусы, косинусы… и еще что-то было. Точно.

– Тригонометрия… Звучит как что-то венерическое.

Вирен завыл в голос; из коридора заунывно отозвался Джек, но не прибежал. Тем временем Вирен пошел на новую руладу, воздевая голову к потолку и вкладывая в тоскливый долгий звук все накопившееся отчаяние. Снизу зашебуршали соседи.

– Кара! – трагически воззвал Вирен, успокоившись, и она хмыкнула, подбирая ноги на диван. – Ты же Сатана! Издай быстренько указ, чтобы в школах тригонометрию не преподавали! Можно даже оставить физику и планиметрию – я немногого прошу…

– О, мы делали планиметрию, – уныло отозвался Влад. – Я чуть не поседел. Кто, блять, придумал это, я надеюсь, он мучился в Аду… Ебаная камасутра.

Ян успокаивающе погладил его по руке.

– Без тригонометрии ты не поймешь высшую математику, – напомнил он с учительским терпением, но эта фраза повергла Вирена в еще больший ужас, и тот нервно отодвинул от себя подальше раскрытую тетрадь. Откинулся на спинку старого офисного кресла, притащенного Яном из Петербурга, и оно душераздирающе заскрипело.

– Не хочу высшую математику, – пробормотал Вирен, ни капли не придуриваясь, совершенно потерянно, и у Яна немедленно заныло в груди, стоило взглянуть на его жалко дрогнувшее лицо. – Не понимаю я ее! Могу по формуле цифры подставить, но когда что-то такое… внушительное… Пример, действий куча, упростить… Там не сходится, тут что-то потерял. И все неправильно, и я ничего не могу с этим сделать!

Почувствовав его настроение, Влад немедленно наколдовал что-то, чтобы отправить все бокалы на кухню (они многозначительно звякнули в мойке), и поманил ближе Вирена. Они еще немного раздвинулись, чтобы тощий мальчишка влез на диван, и тот втиснулся между Яном с Владом. Кара ничуть на обиделась и перелезла на подлокотник, по-птичьи там устроившись.

– Это все от воображения, – предположил Влад. – Отвлекаемость. У меня в школе такое было.

Показалось, Вирену стало чуть легче от того, что они с Владом так похожи.

Упрямством, с которым Вирен сражался с примером, мальчишка напоминал Яну его самого. Хотя он теперь смутно помнил свои школьные годы – в академии Инквизиции, что в Будапеште; то время протекло для него весьма туманно, он отходил от кошмара, пережитого в Аду… А бежать от ужасов, являвшихся ему во снах, пришлось, и он утонул в учебе. Кидался на каждое задание, словно на злейшего врага, желал быть лучше всех на курсе. Неслабо подстегивало и то, что Яна приютил кардинал Инквизиции и все считали, будто «племянник» его получает оценки по блату…

– У меня есть диплом с отличием из инквизиторской академии, – начал Ян, нисколько не хвастая. – Я тоже где-то не понимал, не ладилось с особо точными науками, но я продолжал мучиться, изводить себя, не спал ночами. Хотел кому-то что-то доказать. А вот Влада в институт не взяли, он вступительные завалил.

– Правда? – удивился Вирен, перебивая, и оглянулся на Влада. – Ты же… ну…

– Умный, да? – подсказал Ян. – Умнейший человек из тех, что я знаю… Войцек, не кривись, это я от всей души! И чем дольше я его знаю, тем больше убеждаюсь, что никакие оценки не сделают из тебя интересного собеседника… И хорошего человека. Они совершенно ничего не определяют.

– Где ты тут хорошего нашел? – ворчливо смутился Влад.

– Не мешай, у меня тут воспитательный момент! – шикнул Ян. – Ведь это не главное – оценка за контрольную по математике! Вирен, успокойся, не будь как я – я себя измучил, чуть в могилу не свел из-за какого-то диплома, которым я даже не пользуюсь, лежит где-то, пылится… Если долго не спать, реально появляются галлюцинации, я проверил. А повезло, что я живучий, так бы и здоровье похерил…

– Но я… – Вирен пожал плечами. – Вы же подумаете, что я дурак дураком, если стану двойки получать.

– Глупый ребенок, – вздохнул Влад. – Кто тебе это в голову вбил – одноклассники, которых родители повесить готовы за каждую ошибку? Есть такие, сам встречал, жуткие типы… Считают, раз теперь образование у нас улучшилось, каждый должен в отличники идти… Спортсмены-комсомолы, мать их…

– Вирен, мы тебя и без оценок любим, – добавила Кара. – Живи ты, будь счастлив! Радуйся жизни так, как хочешь, читай, бегай по Столице с Белкой, а не страдай над уроками, если совсем не получается.

– Если я буду нагло бездельничать, мне Ян мороженое из мира людей не притащит, – фыркнул Вирен. – Но я понял. Правда понял. Спасибо.

– Если что, позовем Корака, он охмурит твою математичку и все, – предложил Влад, взлохматив Вирену волосы. – Чудодейственный способ – может быть, она заодно подобрее станет.

Укоризненно хмыкнув, Ян промолчал.

Время было позднее, и Вирена отправлять в гвардейский замок они не стали, хоть он и жил там; у них всегда была подходящая раскладушка, если кто-то из гостей засидится и не решится брести обратно по темной зыбкой Столице.

– Ученье – свет! – заявила Кара, в зевке выворачивая челюсть. Она стояла в дверях – хотела выпорхнуть через окно, но Ян, опасаясь за раму и рассаду кактусов на подоконнике, не позволил.

– Чем ярче свет, тем гуще тени… – печально отозвался Влад ей вслед.

Тетрадка по-прежнему валялась на письменном столе, подставляя исчерканные листы лунным лучам. Свернувшись клубком на раскладушке, мирно сопел Вирен, успокоенный и счастливый, трогательно натащивший одеяло до самого носа. Они с Владом крались по собственному дому, чтобы не спугнуть чуткий сон; сложной магией Влад разложил диван, не издав ни одного звука…

– Свет, – Ян сонным эхом повторил слова Кары. – Влад, почини свет?

– А света нет, инквизиторство, это все навязанные нам свыше стереотипы, это то, чем нас стравили и заставили вечно сражаться с ангелами – пока один не сгинет в зыби веков, став историей, которую наши дети учат по скучным учебникам…

– Лампочки заряди, философ доморощенный, – мирно улыбнулся Ян.

И специально скользнул к столу и закрыл страшную тетрадь.

========== не трогай, это на новый год ==========

Комментарий к не трогай, это на новый год

много новогодних штук, таймлайн – после Alia tempora!

i. омела

Мороз приударил, сковал льдом Неву, и теперь даже неуютно было гулять по набережной: не услышать ее беспрестанного, мерного шепота. Ночи наступали рано, падали на город покрывалом, но светло было от тысяч огней. Почти за каждой витриной сияли елочки, гирлянды, какие-то переливчатые голограммы – обычно серый и ненастный Петербург стал неузнаваем. Даже люди и нелюди по улицам ходили улыбчивые, счастливые просто так, и на них напало что-то шипучее, веселое: они с охотой носились за подарками и прогуливались по вечерам, в которые обычно забивались в теплые квартирки.

Гулять по городу инквизиторы Войцеки любили; Влад всегда лез в подозрительные подворотни, Ян предпочитал держаться центра, где можно было неожиданно столкнуться с разрумяненными знакомыми – а знакомых у них было полгорода, – где горел свет и играла музыка. Джек же рад был любой прогулке, потому с одинаковым воодушевлением штурмовал с Владом колючие заросли на каком-то пустыре и важно, явно красуясь, вышагивал по Невскому проспекту.

От холода у Влада напрочь растрескались губы, потому что он не только шатался по морозу, но и часто болтал, подначивая Яна на философские споры или на беседы о последней прочитанной книжке, что неумолимо вело их к многочасовым разговорам. Он не заболел, как предупреждал сердобольный Ян, не мучился больным горлом, нахватавшись морозного воздуха, но однажды с досадой обнаружил, что говорить банально больно от ранок на губах. Они не успевали подживать, потому что Влад их обкусывал. И страдал. Однако перестать не мог.

В общем, Влад твердо заявил, что у него нет принципов, и выцыганил у кого-то из ведьмочек «ссаную гигиеническую помадку» с земляничным вкусом. Так нелестно он о ней отозвался через несколько минут, когда понял, что она непривычно липнет и что чай лучше не пить – все в кружке останется. Матерился и отплевывался.

В тот день они уже не работали, а так, прибирали дела к празднику; ничего серьезного не было, мелкого карманника надеялись выловить на днях, совмещая приятное с полезным и выслеживая его на улицах. Ведьмочки же настаивали, что нужно украсить офис – избежать этого было невозможно.

Памятуя о том, как Влад хреново справляется со всем, что надо приколотить, повесить или починить, Ян первым взлетел на стремянку, чтобы прикрепить над дверью в их кабинет мишуру. Влад надежно держал лестницу, а Джек сидел рядом, держа в зубах новую связку мишуры и помахивая хвостом.

– Войцек, подай там веночек! – окликнул Ян. В нем внезапно проснулся дизайнер. – Будет красиво…

Войцек подал, многозначительно хмыкнув.

– Вешаешь? Получше крепи, – руководил он. – Инквизиторство, а знаешь анекдот? Приходит Иисус в гостиницу, протягивает клерку несколько гвоздей и спрашивает, значит: «Можно к вам прибиться на ночь?»

Стремянка шатнулась.

– Зараза ты, я же упаду и разобьюсь насмерть, – сдавленно, сквозь хохот выговорил Ян. – Ох, Денница. Мы будем гореть в Аду!

Он спустился, довольно поглядывая на мишуру и рождественский веночек, разулыбался. Джек утопал в угол, трепля оставшийся кусок, а Влад шагнул ближе, коварно скалясь и довольно утаскивая Яна в дверной проем.

– Это что, земляника? – изумился Ян, принюхавшись. – От тебя пахнет земляникой. И, хм, клюквой?

Объяснил Влад, впрочем, весьма доступно. Помада была сладкая, а Влад кривился от боли, но ничего не сказал, а жадно потянулся к нему. Оторвавшись, Ян подозрительно выглянул в коридор, но там было совсем пусто. Джек зевнул, показывая, что он думает об этих приличиях, и отвернулся к окну, чтобы понаблюдать за падающим снегом…

– Ты бы хоть смотрел, что вешаешь, инквизиторство! – фыркнул Влад. – А я думаю, что ты такой коварный. Вот войдет Ирма, выпустим на нее Джека, пусть он ее зацелует.

Ян посмотрел наверх и хлопнул себя по лбу:

– Омела! А я отвлекся, смотрел, чтобы по цвету подходило. Смотри, мишура серебряная с белым, ягоды очень хорошо сочетаются…

– Красиво, – согласился Влад. – Давай еще посмотрим.

Дурацкая помада давно стерлась.

– Когда-то люди верили, что омела – афродизиак…

– А можно чуть более романтичную легенду? – нахохлился Ян. – И вообще это как-то антинаучно.

– Рассказать тебе про Сатурналии? – миролюбиво мурлыкнул Влад. – Декабрьская свобода – делай что хочешь, пей вино, люби, наслаждайся. Все дозволено. Подари веточку омелы и целуй, пока не задохнешься. Закон закрывал глаза, когда люди праздновали начало нового года… Кстати, поцелуй под омелой – это самый примитивный языческий ритуал бракосочетания!

– Мы же и так… женаты.

– А теперь вдвойне! В квадрате! – радостно заявил Влад. – Хуже не будет, точно тебе говорю!

Джек укоризненно урчал, потому что они не обращали на него внимания, но его никто не слышал.

ii. елка

Ничего против самой традиции наряжать елочку Ян в целом не имел, ему, напротив, очень даже нравилось сидеть и разбирать коробки с накопившимися елочными игрушками, начищать их до блеска, а потом цеплять на пушистые колючие лапы. Но когда Влад вытащил елку из шкафа в середине декабря, он несколько напрягся. Сияющий же Войцек заявил, что сани-то готовят с лета. Он, обычно крайне скептически относившийся к народной мудрости, зачастую противоречащей самой себе, вцепился особенно крепко. И Ян сдался.

С елочными украшениями у них была странная история: Ян всегда старался и подбирал шарики по цветам, расправлял дождик с пугающим перфекционизмом… та же половина квартиры, над которой работал Влад, напоминала погром в доме Деда Мороза. Впрочем, их все устраивало.

В этом году Кара с Ишим выбрались в Петербург и явились, пахнущие морозом, наряжать. Влада отослали за мишурой, потому что их почему-то оказалась рваной, Ишимка сама упорхнула на кухоньку, где включила радио и стала вытаскивать противни, а на Яна и Кару осталась гордо торчащая посреди гостиной ель.

Они не поругались, не переубивали друг друга. Джек прыгал рядом и едва не раздавил пару шариков, потому его выпихнули к Ишим, которая втихаря подкармливала пса шоколадкой. С шариками решилось довольно просто, но гирлянду распутывали добрых полчаса…

– Вы как-то у нас гирлянды брали, – хозяйственно вспомнил Ян. – Зачем, я, правда, не понял…

– Вы еще маленькие, чтобы такие вещи знать, – ухмыльнулась Кара. Она носилась вокруг елки, укладывая гирлянду на лапы. – Поджигайте, господин инквизитор!

Он торжественно щелкнул выключателем. Елка весело замигала разными цветами.

Ишим готовила что-то вкусное, запах выпечки, доносившийся с кухни, заставлял голодно вздыхать и облизываться – особо в этом отличился, конечно, Джек. Управившись с половиной елки, Ян и Кара переместились к окну, приоткрыли форточку и закурили. С удовольствием Кара утащила у него сначала пачку, а потом зажигалку, села на подоконник и прижалась щекой к холодному стеклу, наблюдала за мерцанием внизу – это кто-то опутал деревья такой же гирляндой, как у них.

– Знаешь, я недавно подумала, что нас бы не было без тебя, Ян, – вздохнула Кара. – Сам посуди: разве возможно представить, чтобы мы собрались здесь – и тебя нет? Ты… наш якорь. При всей моей любви к Ишим – она не удержала бы нас с Владом, если бы мы обезумели окончательно и стали уничтожать все, к чему прикасаемся. Но ты, Ян, справедливость, ты показал нам человеческий мир, который тоже можно любить, не ударяясь в бессмысленный быт. Можно наслаждаться праздниками, украшать елку и распутывать эту вашу проводку. Ты, самый человечный из нас, научил, как правильно быть настоящими людьми.

– Не наваливайся так, у нас окна старые, мало ли… Я тоже тебя люблю, – открыто улыбнулся Ян. – Нет ничего проще, чем быть самим собой. Я такой – я, может, как те обыватели внизу, которые покупают китайскую пиротехнику, чтобы шарахнуть ей в небо. Вами же я всегда восхищался – сложно не очароваться чужим ужасом.

– Да, ты был такой забавный мальчик… И не выдумывай. Влад Войцек никогда не выбрал бы обывателя, – обиделась за него Кара. Заерзала. – А ты… знаешь, я как-то подумала, если бы такими были ангелы – войны бы не было. Посмотрела на какие-то старые новогодние украшения в магазине – знаешь, еще с ангелочками. Продавали по скидке, да их никто не брал. Дай еще сигарету?

Они докурили, снова подошли к елке, оглядывая ее придирчиво. Елочка была хорошая: ветки распрямились, распушились, и она больше не напоминала то перекрученное чудовище, которое Влад выволок из темного угла. Теперь она сияла и переливалась, покачивались на весу шарики. Елка должна была проторчать в гостиной чуть ли не всю зиму: конечно, и сам Ян ее с непривычки пару раз заденет, и Джек радостно врежется…

– Звезду забыли! – воскликнула Кара, толкнув плечом. – Самое важное! Ну-ка, где она тут у нас…

Пока Ян бегал за табуреткой на кухню, она расправила крылья и, пользуясь высотой потолка, взмыла вверх, чтобы гордо нацепить на макушку елочки сияющую звезду.

За этим-то их и застал вернувшийся с пакетами Влад, который долго потом не мог отсмеяться.

– Ведь, если звезды зажигают – значит, это кому-нибудь нужно! – выдал он, закутывая обоих длинными лентами мишуры, как теплыми шарфами.

iii. коньки

Мороз приударил крепко, сразу после некрасивой, вязкой слякоти, и половину Петербурга сразу заковало в лед, что мигом превратило попытку просто идти по улице в чудной акробатический номер. Снег лежал сугробами, пушисто, но вот ледяные дорожки под ним превращали погожий солнечный день в мучение…

В Петербург Вирен выглянул с интересом, оторвавшись от гвардейских дел: в последнее время Роте совсем нечем было заняться, перевелись преступники в Столице – а новые, видимо, не успели появиться. Оказавшись в русской зиме, он обрадовался, попытался вытащить инквизиторов прогуляться, но первым же и навернулся. Озадаченно взвыл и поскользнулся на тротуаре под понимающие хмыканья прохожих, двигавшихся проторенной тропкой возле заборчика… Вирен же привык спешить, шагал размашисто, за что и поплатился. Наперебой Ян с Владом кинулись за ним, отряхивать ошалевшего от мировой несправедливости Вирена и втолковывать правила выживания зимой; рядом прыгал Джек и лизал ему ободранные руки.

Кто именно решил на следующий день отправиться на каток (для умножения страданий, очевидно, – подозревали инквизиторство), они не поняли, не стали запоминать. В преддверии праздника там сияли тысячи гирлянд, все разноцветные, яркие, волшебные, играла какая-то незатейливая музыка, носилось по льду великое множество людей и куча детей… В центре катка на Елагином острове стояла пышно украшенная елка, снег лежал хрусткий, было свежо. Темнеть стало рано, так что горели фонари, запутавшиеся в ветках окрестных деревьев огонечки, а фасад Конюшенного блистал.

– А вы умеете на коньках? – растерянно спросил Вирен, получивший и растерянно прижавший к груди обувку. Ему в засыпанной песком Столице учиться, конечно, было негде, вот он и оглядывался настороженно.

– Я умел, – неожиданно заявил Ян. – Давай, это весело.

Ко всему, что Ян считал веселым, стоило относиться с большой опаской, потому что он и составление подробных отчетов считал презанятнейшим; Вирен все вертел головой, разглядывая довольных, хохочущих людей и нелюдей, сновавших в раздевалке, а потом выглянул на каток. Влад решил даже не пытаться, отмахнулся от коньков и решил постоять в сторонке, наблюдая за ними… Кое-как они протащили и Джека, которого, конечно, не могли оставить.

Он, признаться, не ожидал, что Ян, стыдливо бормотавший что-то про юношеские увлечения и уверенный, что не сможет исполнить ничего приличного, скользнет по льду, словно примериваясь, привыкая. Они выбрали укромный угол, где было не так тесно, Влад привалился спиной к дереву и жалел, что здесь нельзя курить, а Вирен топтался рядом на лезвиях коньков и следил за разминающимся Яном. Они едва не пропустили миг, когда тот, словно решившись, рванулся вперед, взрезая лед, разогнался лихо, легкими текучими шагами и прыгнул, взметнулся вверх, жадно дыша, крутанулся и приземлился мягко, пролетел еще несколько метров, затормозил, ударяя коньками в лед и выбивая снежную пыль…

Влад вспомнил, что зимой не следует стоять с разинутым ртом, когда горло уже свело от холода.

– Круто! – восхищенно выдохнул Вирен. – И я так смогу? Правда?

Очутившись на льду, он, правда, охнул и едва не запутался в ногах, размахивая руками, но Ян метнулся к нему, поддерживая… Осторожно, терпеливо показывал, как нужно шагать.

– Спокойно, я держу, – втолковывал Ян, мягко подталкивая его в спину.

– Ты не держишь! – взвыл Вирен. – У меня ноги едут!

– Конечно, едут, так и должно быть, – спокойно согласился Ян, и правда придерживая его за капюшон зимней кожанки. – Войцек, не хочешь присоединиться?

– Нет, одного ученика тебе хватит, – отмахнулся он. Потрепал по ушам Джека, гревшего Влада боком. Пес понюхал лед единожды и твердо решил избавить себя от приключений, потому уютно возился в снегу. – Мы созерцаем. У вас хорошо получается.

– Он нам врет, – пропыхтел Вирен.

Но, к его чести, ни разу не свалился, учеником он всегда был толковым. К концу часа Вирен не без опаски катался сам, правда, движениями больше напоминая конькобежца и не исполняя ничего фигурного, чем блеснул Ян. Тот скромно кружил рядом, не сбиваясь с дыхания, держа равновесие с удивительной грацией.

– И этот человек мне доказывает, что не умеет танцевать, – пожаловался Влад Джеку. Джек пихнул его носом к Яну и Вирену, наперегонки махнувшим наискось катка, распугивая катающихся детишек и мерно плывущие парочки. – Нет, друг, у меня есть гордость, – убежденно фыркнул Влад. – Грянуться на льду – то еще удовольствие. Коньки – это зло. Я слишком стар, чтобы учиться…

Впрочем, глядя на задыхающегося Вирена и радостного, сияющего Яна, сложно было не передумать, и Влад, заранее жалея свою несчастную тушку, поплелся за коньками, наивно надеясь, что его не станут мучить и позволят поскользить где-нибудь по краешку…

Джек продолжал созерцать, вывалив красный язык и слизывая падающие на нос снежинки. И очень ехидно урчал.

iv. свитеры с оленями и носочки

– О, очень мило! – воскликнул Влад, почти не кривя душой; на вытянутых руках он держал плотный черный шарф, по которому змеилась серебряная вышивка, и довольно ухмылялся. За неистекший месяц зимы он успел опять немного простудиться, но сейчас отошел, взбодрился.

Ишим устроилась на диване с мотками пряжи, спицами и разноцветным полотном, и Ян с уважением и восхищением наблюдал за ее спокойной, умелой работой. Спицы двигались будто сами, пока Ишим, не глядя на свои руки, горделиво отвечала что-то Владу и улыбалась. Кончик ее хвоста довольно метался. Ян же задумчиво рассматривал клочок ткани и размышлял: в голове у него не укладывалось, как сначала из неаккуратных, спутанных клубков, а потом из этого стиснутого, лохматого лоскутка получается какая-нибудь домашняя теплая вещица, в которую хочется закутаться.

Примерив шарф, Влад вертелся у зеркала. От сердца у Яна отлегло: он не любил, когда Влад простужался, а утепляться тот из принципа не хотел, шапки презирал, отзываясь о них очень решительно и неприлично. Но от шарфа, связанного лично Ишим, отказаться не мог: подарки он ценил.