Текст книги "Voluntate Dei (СИ)"

Автор книги: Каролина Инесса Лирийская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 37 страниц)

– Когда?

– Пару дней назад. Думал, свихнусь. Думал… смысла-то больше все равно нет. А потом представил, как Ян начал бы орать, и залечил обратно. Шрамы оставил, пусть будут.

– Я думала, ты хотел застрелиться или шагнуть с крыши? – мрачно усмехается Кара.

– Есть какая-то нездоровая красота в том, чтобы наблюдать, как капает кровь. Наверное, в самом деле я не хотел умирать. Но жить так же, как раньше, все равно не получается.

– Жалеешь, что вы все это пережили?

Влад косится на нее со зловещим выражением лица:

– Я могу ударить тебя снова. И поверь, сейчас меня никто не остановит.

– У меня было что-то похожее, – вспоминает Кара. – Я тогда пошла в церковь.

Эту историю знают все, но вряд ли Господь Бог взглянет на своего неудавшегося убийцу хоть краем глаза. Ему всегда было плевать на Влада Войцека.

– И ты просила на коленях? – скалится он.

– А ты, хочешь сказать, не стал бы?

Он долго думает, смеется, тушит сигарету, бросив ее в снег.

– Стал бы. Да только я знаю, что ничего добьюсь, да я и не могу, не умею. Господь не станет меня слушать. Люди начинают верить лишь в горе, я не хочу становиться одним из них. И Ян не хотел бы видеть меня таким, униженно просящим своего врага…

– А таким – хотел бы? – спрашивает Кара, кивая на него и имея в виду и шрамы, и больной вид, и то отчаяние, с которым он смотрел на нее.

– Не учи меня жить, слышишь? Я уже мертв.

Теперь-то уж точно мертв, хочется сказать ему. Окончательно. Соболезнования выражать в порядке живой очереди.

– Чем ярче свет, тем гуще тень, – говорит он с горечью. – Я не хотел доживать до этого момента. Это не должно было случиться так рано. Твою мать!..

Он с силой бьет по стене несколько раз, оставляя кровавые отметины на светлом камне.

– Когда придет час, – устало шепчет он, – я не буду цепляться за свое существование. Да что там, я жду того момента, когда можно будет умереть за что-то правильное. Если я переживу эту войну, застрели меня. Слышишь, Кара, застрели. Я сам не могу. До чего жалкий человек…

– Я не думала, что эта смерть разобьет тебя настолько.

– Нет, не разобьет. Тебе я верю, тебе я могу дать в руки нож и запрокинуть голову. И обманывать тоже не собираюсь – мне никогда прежде не было так плохо, разве что после смерти сестры, но я ее уже плохо помню. Сейчас я не могу выть, как выл тогда. Я по-прежнему буду изображать того человека, которого люди привыкли видеть. Хамоватого и беспринципного мудака с опасной магией и саркастическими замечаниями. Они ничего не заметят. Никто ничего не заметит. А потом я героически погибну, и никто не вспомнит о том, как я кричал над телом какого-то там инквизитора.

– Неплохой план, – только и говорит Кара.

– Знаю, – по-настоящему улыбается Влад. – Все так и получится. Обязательно.

========== perfect insanity ==========

Комментарий к perfect insanity

Абсолютное au по Debellare superbos.

Как всегда по какой-то случайной фразе)

Все люди, Влад слегка поехал по фазе

Да, Disturbed – Perfect Insanity

Почему бы и нет.

– У меня биполярная шизофрения, – говорит Влад серьезным тоном и потом надрывно смеется, показывая, что – да, инквизиторство, это шутка, улыбнись, а?

А потом начинается:

– Я не могу заснуть, Ян.

– А еще в темноте что-то есть.

– Оно хочется меня убить, знаешь?

– Ты ведь меня спасешь, да?

И – улыбка. Настоящая, неподдельная. Клыки показывает, скалится. Слишком доверчиво, как большой, но домашний волкодав. Только за ухом не чесать – сожрет все пальцы.

Яну бы сдать его быстро на руки Каре – Влад явно свихнулся, но он не звонит ни Лирийской, ни в больницу, он сидит рядом в темноте, курит «Парламент» и бормочет что-то успокаивающее. Что – не помнит уже сам. Но слепо смотрящий в темноту Влад надежно отпечатывается у него в памяти и где-то на сетчатке глаза.

Во сне Влад смеется. Дико, захлебывается, взвывает. Ян сначала дергается, потом привыкает, но все равно не хочет знать, что ему там снится, совсем не хочет.

У Влада Войцека не в порядке с головой, ледяные руки и трясущиеся пыльцы. Днем он пытается что-то делать, деловито носится по офису и ехидно встревает не в свое дело, а ночью по-звериному воет в голос, цепляясь за руку Яна.

– Так все-таки, биполярка или шизофрения? – вздыхает Кирай.

– Не знаю, – тихо отвечает Влад. – Просто… крыша едет. Иногда.

Иногда – это когда Ян волочет его ночью домой из пригорода, совершенно не помнящего, как он там оказался. Иногда – это когда он является домой только под утро с окровавленным лицом, как будто грыз кому-то глотки. Когда пьет пригоршнями какие-то таблетки, и Ян боится отвернуться лишний раз, а то Владу хватит ума запить барбитураты водкой и закрыть глаза.

Владу легче цепляться за голос, и Ян читает ему «Никогде» вслух, вконец растрепав старую книжку, прихваченную по дешевке в магазине. «История с кладбищем» одиноко дожидается очереди на книжной полке. Ян утром врет сердобольной Анне про бессонницу и отчеты.

Когда-нибудь сказки у него кончатся, но пока можно об этом не беспокоиться.

– И зачем ты мучаешься с этим ненормальным? – Это лениво спрашивает кто-то с работы – слухи быстро разносятся. – Скинул бы в лечебницу давно и жил себе спокойно…

А Ян мило улыбается, спокойно кивает и бьет с разворота – как Влад учил. Сослуживец падает, сквозь пальцы, прижатые к лицу, сочится ярко-красная кровь. А Кирай уже пьет кофе из автомата напротив, намешивая побольше сахара, чтоб аж на зубах хрустел.

Если бы он боялся жить в одной квартире с психопатом, способным встретить его и чашкой ромашкового чая, и вовсю полыхающими шторами, он давно переехал бы на этаж пониже.

Они, кстати, живут на первом, а Ян еще давно решил, что не будет окисляться-разрушаться-гнить в цинковом гробу и подписал что-то там в крематории.

И ему правда хочет верить в истории Влада о Боге и Исходе, демонах и ангелах, о самом себе – инквизиторе. Ему хотелось бы, чтобы это было правдой, потому что жизнь у него, неудачливого сержанта полиции, невеселая совсем.

Кажется, там, в мире Влада Войцека, он был немного счастливее. И жаль, что это – всего лишь его безумие.

========== “ненавидь меня, боже” ==========

Комментарий к “ненавидь меня, боже”

обрывочное; предположительно Кара/Ишим

– простите грехи мои, падре, – так ведь надо начинать?

Прощение у бога молят не так, конечно же, но раз уж нет его, то к чему следовать правилам, писанным как бы по его словам? Достаточно просто поднять голову к небу, улыбнуться, оскалиться и подумать, что как же, черт возьми, жаль, что это не мои пальцы сомкнулись у него на шее.

Добро пожаловать в ад – здесь у нас ненавидят просто так, от вечной скуки. Мне бы хотелось навсегда показать его богу, знаешь? Пусть вдруг поймет, каково это – быть никем, когда за оскалом прячется пустота.

– ненавидь меня, боже, – так ведь будет легче для всех.

Жаркий песок засыпается за воротник, когда ты падаешь, задыхаясь от удара в живот, щекой проезжаешься по старым осколкам, кровь льется в багровый песок и течет по губам, только запрокинуть голову и расхохотаться, чувствуя стекающую в горло кровь.

– падать всегда больно, но откуда господу знать.

Пахнет горячим металлом, раскаленным безжалостным солнцем, пахнет кровью до тошноты, тело дрожит слегка после драки, крик клокочет в глотке, забив ее, что не продохнуть. Улыбка на лице – почти детская, радостная – ах, если бы картину не портили клыки да красные огоньки пожара вокруг расширенных зрачков! Руки все в крови, на пальцах крупные брызги – что пригоршня спелой вишни, истекающей соком.

Не человек, а сплошная сталь – такой только резать кого-то или гробы забивать.

– иконы сгорают, а храмы лежат в руинах; загнать бы тебе, господи, меж ребер крест, на котором умирал твой сын, чтобы хоть немного царапнуть сердце.

Можно кричать, что война – это мир, захлебнувшись дешевенькой книжкой про страну, где все всегда хорошо. Настоящая война – это у нас здесь, внизу, среди алого на алом, среди всполохов огня до неба – я знаю, как их надо сжигать, чтобы все горело так, чтобы запах паленой плоти разъедал легкие и тяжелым смрадом клубился в воздухе напополам с адской пылью, я знаю!

– и не смотри, что меня трясет, это совсем не важно, – понимаешь, от своих ролей устаешь.

Лучше слушай мой голос, сорванный злым криком до хрипоты, каждый вздох, каждый взгляд, каждый стон – не вздумай что-нибудь упустить, иначе ведь ничего не останется. Коль избрана роль бога – изволь уж ее исполнять, говорят мне голоса из зеркал, и остается мне только и дальше стоять над другими и что-то им кричать.

– наша свобода стоит ровно тридцать серебренников, а я умею платить одной только сталью.

Однажды забыть себя ради роли – это не мой конец, потому я и говорю тише, глядя ясно и мрачно в знакомые глаза цвета твоего, господи, неба:

– встречай меня с револьвером, слышишь?

Где-то там, в груди, из-за ребер, еще слабо бьется почти человеческое сердце. А ты стреляй мне твердой рукой в висок.

– я ведь тебя люблю

========== шанс ==========

Комментарий к шанс

По заявке: пред-канон Debellare superbos, Яну ~12 лет, он в Аду.

Когда за тонкой стенкой, хранящей отметины когтей и зубов других пленников, рвут на части кого-то другого, остается только эгоистично радоваться тому, что у тебя впереди остается еще целых полдня, а кому-то повезло не так сильно. С одной стороны, разносящиеся по пустому коридору вопли леденят кровь в жилах и выворачивают душу наизнанку, а с другой, сердце ликует – там пытают не тебя.

Это все до того ужасно, что бедный правильный мальчик Ян вжимается в стену, испуганно закрывая уши ладонями, сам боясь тех мыслей, что рождаются у него в голове, да только внутренний голос так просто не заткнуть. Он так и будет радостно шептать что-то, если только не отвлечься на мысли о чем-то другом. О том, сколько ему осталось, например.

Сначала он пытался считать дни по тому, как часто забитых пленников из соседних клеток забирают, но быстро понял, насколько ненадежны эти измерения. Высшие могли устроить очередной гладиаторский бой тогда, когда им захотелось.

Выбор до сих пор не падал на него. У мальчишки аж кости выпирают, вслух делились охранники, проходя мимо клетки, гончие даже наиграться не успеют, а публика будет недовольна. Так шли дни, а Ян из последних сил надеялся, что тихо сдохнет в камере, так и не увидев адских псов, о которых здесь шептались. Зрелище, шуршало по углам, на всю жизнь запоминается.

Вчера из его камеры выволокли рослого демона с Девятого, учившего мальчишку языку жестов. Ян все верил, что его сосед – высокий, под два метра, грузный демон с закрученными бараньими рогами – сможет вырваться.

Через час мимо волокли его истерзанный труп с оторванной головой, с шеи капала черная и тягучая кровь, а кость позвоночника на срубе белела в свете факелов.

Ян уже научился не жалеть менее удачливых соседей. Всех их в итоге ждала одна судьба, так что он даже ничего не почувствовал. Абсолютно.

Сейчас в его камеру швыряют очередного демона, а Ян устало думает, сколько продержится этот, прежде чем отправиться в общую яму, где гнили все трупы.

Это не демон, а демоница, оказывается при ближайшем рассмотрении. На памяти Яна тут женщин почти не было, а если и мелькали, то только раздражали его своим надрывным воем. Эта тихо лежит некоторое время, а потом со стоном поднимается, кривя разбитые губы от боли.

Когда-то она была, должно быть, красавицей, но теперь темные, слипшиеся от крови волосы неровно то ли отстрижены, то ли выдраны в некоторых местах; у Яна и то длиннее, совсем отросли здесь, что он выпросил шнурок у кого-то из прошлых соседей. На лицо демоницы без страха не взглянуть – все в крови, кое-где засохшей, кое-где сочащейся из глубоких ран, на покрывающей все лицо. Один глаз совсем заплыл, другой часто моргает. Пары зубов нет.

– Человек? – хрипло спрашивает она, разглядывая Яна, жмущегося в угол в полутьме.

Он кивает, зная, что говорить все равно сейчас не сможет – горло будет хрипеть от долгого молчания.

За следующие пару часов они не произносят ни слова, сидя в разных углах клетки и глядя не друг на друга, а только перед собой. Демоница тихо дышит с перебоями, Ян думает, что у нее сломаны ребра, но не хочет спрашивать. Зачем ему это знать?

– У меня есть сын, – тихо говорит она. – Вы похожи.

– Нет, – отвечает Ян. – Он живой, а я мертвец – что ж тут похожего.

Демоница впервые за долгое время смотрит на него, думая, наверное, как двенадцатилетний мальчишка может столь спокойно говорить такие страшные вещи, слепо глядя в потолок. Забавная. Все поначалу такие.

– Как тебя зовут? – спрашивает демоница.

– Не помню, – сухо отвечает он.

И это правда – тут надежно выбивают все прошлое из пленников забавы ради. Сколько раз тяжелые ботинки скучающих охранников пинали его в бок, он уже сосчитать не может. Этих демонов злило, что он сносит все молча, а не скулит, умоляя о пощаде, как другие пленники, поэтому доставалось Яну чаще других.

Он соврал. Имя он помнил – все, что у него осталось, кроме зыбких воспоминаний о доме. Он не помнил ни фамилии, ни дня рождения, ни лица умершей несколько лет назад матери, ни имени отца.

Это место сводило с ума, выдергивало все. Яну все время казалось, если он скажет свое имя вслух, и его заберут.

– За что тебя сюда? – продолжает с внезапным интересом допытываться демоница.

Ее вопросы слегка раздражают, но ей, этой несчастной избитой женщине, и без того недолго осталось.

– Отец продал меня, а не свою душу демону, – говорит Ян спокойно, будто не о себе. – Я очнулся уже здесь. С месяц назад.

Хоть это он отчетливо помнит. Но ненависть давно прошла – когда твоя жизнь зависит от прихоти охранника, отбирающего пленных на убой, времени на нее просто не остается.

– А ты? – спрашивает Ян. Ему совсем не интересно, но им обоим вдруг почему-то очень нужен этот разговор.

Он слушает вполуха все то, что демоница рассказывает, что она была наложницей Короля Вине, но неосторожно разозлила его. Звук ее голоса, ровного и спокойного сейчас, почему-то успокаивает, напоминает ему голос матери, который он давно забыл. Ян прикрывает глаза, пытаясь снова вообразить ее лицо.

Глаза. У нее были ярко-синие, чистые глаза, чуть светлее, чем у него самого. Как он мог забыть?..

– Как зовут твоего сына? – перебивает Ян.

– Дьярвир – на нашем языке это означает «удачливый», – с легкой улыбкой говорит она. – Дир.

– Тебе ведь немного совсем осталось, – вздыхает Ян. – У него есть кто-нибудь еще?

Демоница молча мотает головой, вскрикивает от боли. Кровь, идущая у нее из носа, стекает по подбородку.

– Тогда мы и впрямь будем похожи – я тоже сирота, – вслух размышляет Ян. – Мне жаль, знаешь, – произносит он совсем спокойно, почти безучастно. – Тут были наемники, убийцы и всякий сброд, но я сейчас впервые задумался, что у них были семьи, что их кто-то искал… Наверное, раньше мне это не приходило в голову, потому что я сам никому не нужен.

Ему хочется сказать, что Бог, если он есть, несправедлив, но фраза уж больно заезжена.

– Ты ведь найдешь его? – вдруг спрашивает демоница.

Повредилась рассудком, хмыкает Ян. Неужели так скоро? Только минуту назад ее глаза так гневно блестели, когда она рассказывала про Короля, приказавшего избить ее и бросить гончим на арену…

– Как я тут найду-то? – осторожно спрашивает Ян. – Отсюда один выход.

Демоница вдруг оказывается рядом, склоняется к его уху, опаляя кожу жарким дыханием, словно у больной. Ян пытается шарахнуться в сторону, но дрожащие руки держат его неожиданно крепко.

– Я знаю, как отсюда сбежать, – говорит она, и он вздрагивает. – Мне уже не уйти, но ты-то можешь спастись, понимаешь? Я почему-то чувствую, что ты очень важен, а еще я верю, что ты поможешь моему сыну. Однажды. Только не забывай меня, а пока просто беги отсюда, как я скажу, и не оглядывайся… Как только откроется клетка…

Она говорит, срываясь на кашель, всю ночь, в деталях объясняя побег. У Яна в голове бьется настойчивая мысль, что все это – не с ним, просто сон, что он сошел с ума, и демоница эта ему только кажется, а на самом деле он здесь один, сидит, забившись в угол, и смотрит в темноту.

Он не знает, верить ей или нет, но вдруг это шанс? Шанс, которого у него никогда не было?..

Утром ее уводят, легко сдернув с места. К этому времени в голове у Яна четкий план, как если бы он всю жизнь прожил в этом замке. Им удается обменяться только парой взглядов, и Ян вдруг вспоминает, что так и не узнал имени демоницы, но кричать вслед уже поздно.

Когда мимо проносят ее истерзанное тело, он закрывает глаза впервые за долгое время. Чувствовать, думает Ян, это больно. И не нужно.

Но в голове у него в подробностях горит план, а дыхание перехватывает от ощущения скорой свободы. Вот клетку открывают, чтобы, видно, бросить ему черствый хлеб, Ян подбирается для одного броска… Он улыбается впервые за все заключение, он знает, что нужно делать…

Сильная рука демона хватает его за воротник и волочет прочь из клетки.

========== 31.10.03 ==========

Комментарий к 31.10.03

ау: Влад, а не кардинал Будапешта встречает Яна, после того, как тот сбегает из Ада

– Мне даже интересно, – неприятно скалится Вацлав, – что ты такое учудил, что тебя на Самайн в дежурные записали?

Влад неохотно косится на слишком радостного напарника, сверкающего рядом белых зубов, заостренных чуть более явно, чем нужно. Когда смотришь на эту улыбку, так и просится точный взмах руки, который обязательно закончится не то хрустом кости, не то протяжным воплем. И то, и другое Войцека равно устроит, а наблюдать, как Вац, задыхаясь от боли, повалится в осеннюю слякоть, разворошит зализанную назад волосок к волоску прическу, испачкает белую рубашку, – это какой-то особый вид удовольствия.

За это можно получить неплохой нагоняй, потому он засовывает руки в карманы джинсов, неясно ворчит что-то. Не начатые заклинания острыми болючими искорками пробегают по пальцам, но в полутьме не видно покривившегося лица – пока никто из них не хочет зажигать фонарь.

– Ненавижу дежурство, – тихо рычит Вацлав, пиная подгнившую деревяшку. За ней взметаются несколько размокших на сырой земле листьев, неприятно липнут к штанинам, заставляя его взвыть.

Они ходят по кругу – вроде как следят, чтобы в ночь, когда границы миров раздвигаются чуть шире, чем обычно, ничего не выбралось из Ада. В лесу до дрожи холодно, пахнет неприятной гнильцой, сыростью, оседающей на коже туманом. Под ногами старыми костьми хрустят ломкие ветки, где-то в глубине нечто протяжно воет, но амулет, висящий у Влада на шее, не реагирует, и они просто продолжают прочесывать периметр, постепенно приближаясь к центру – круг за кругом, круг за кругом…

Влад прикуривает от боевого заклинания, абсолютно заплевав на все правила, вдыхает тяжелый никотиновый запах с едва ли не с блаженством – это лучше, чем смрад прелых листьев.

– А мне? – тянется Вацлав.

– Пошел нахуй, Стшельбицкий.

Вац отворачивается почти обиженно, шипит что-то на пределе слуха про наглую молодежь – у них с Владом разница в пять лет, а он воображает о себе невесть что. Стшельбицкому двадцать семь, и он слишком много о себе думает; если бы Влад хотел, он давно валялся бы у его ног, не в силах стоять от жутких заклинаний, вызывающих боль по всему телу.

Войцек усмехается, взъерошивает волосы пятерней, устало отмечая, что у него начинает болеть голова. Задумчиво раздвигает листву ботинком, брезгливо отряхиваясь. Наверное, хочет найти там, под ней, чьи-то тонкие белые косточки, но натыкается только на промерзшую черную землю.

– Эй… – задумчиво окликает его Вацлав. – Здесь…

Амулет на шее мягко сверкает, а Влад почти не замечает этого. Прозрачный камень наливается неярким алым светом, Войцек роняет сигарету, гаснущую где-то на земле, пригибается к ней, зная, что вспышка портала его ослепит. Она кажется совсем неяркой, быстрой, минутным всплеском… Резко пахнет озоном, в небе грохочет что-то невидимое и грозное, словно обещающего обрушиться на них своей громадой и придавить к земле, уничтожить…

Между деревьев в паре метров мелькает какая-то худая фигура, Вацлав спешно кричит заклинание – промахивается, всплеск света врезается в дерево справа, взрывает его кучей щепок, едва не впивающихся Владу в щеку. Он закрывается рукой, взмахивает защитным заклинанием…

Что-то врезается ему под ребра, Влад все-таки не удерживает равновесия, валится спиной назад, отбивая лопатки, не ударяется затылком только лишь потому, что изламывает шею до боли. Огненное заклинание вспыхивает на кончиках пальцев воздетой к небу руки, высвечивает худого взъерошенного мальчишку, по-кошачьи вцепляющегося в его рубашку. Бледное острое лицо, спутанные длинные волосы, Влад чувствует выпирающие ребра и позвонки, когда пытается вывернуться. Хриплое дыхание напополам с воем звучит совсем рядом.

– Какого?.. – хрипит Влад.

Пытаясь отодрать от себя ничего не понимающего парнишку, трясущегося от ужаса и не способного хоть что-то выговорить за болезненным стоном, он вдруг понимает, что на руках остается слишком много липкой крови.

***

Дверь в палату медленно прикрывается за спиной, и Влад понимает, что бежать уже некуда. Сам не знает, почему его сюда занесло, хотя дело передали другому инквизитору, но перед глазами до сих пор стоит история болезни этого мальчишки. Стоит, издевательски пестря сложными названиями, которые невозможно запомнить, означающими лишь одно: если бы он не налетел на них с Вацом, не выжил бы. Мог захлебнуться кровью, органы, практически превращенные в кашу, отказали бы окончательно, а сломанные кости при попытке движения прорвали мягкие ткани и белыми острыми обломками продрались сквозь бледную кожу, украшенную синяками и гематомами.

Влад смотрит на фотографии и видит обтянутый кожей скелет. Наглядное пособие на урок биологии – можно ребра пересчитать, назвать каждую косточку. Жертва Освенцима. Мальчишку явно кормили не слишком часто. Врач бесконечно унылым голосом констатирует какую-то там кахексию, Влад до потемнения в глазах пересчитывает шрамы. Их слишком много для тщедушной тушки подростка и даже для почти взрослого взгляда серо-стальных глаз. Те, что на ребрах, следы от клыков адской гончей, заставляют вздрогнуть и его.

Вац кривляется, шипит что-то насчет того, что подпускать Влада к детям нельзя. Влад резко посылает его, даже не глядя Стшельбицкому в глаза. Мальчишка не отвечает ни на какие вопросы, с трудом способен их понять и повторить – так, по крайней мере, докладывают. Кардинал в конце концов плюет на все, швыряя документы Владу.

Заходя в палату, он не знает, как и что говорить. Не знает, как мальчишку зовут, сколько ему лет и откуда он. Он, одетый в больничную рубашку, еще больше подчеркивающую болезненную худобу, со связанными в хвост встрепанными волосами, со слабой улыбкой – не существует. Его просто нет ни в каких документах, потому что записывать туда нечего. Влад говорит с призраком.

– Привет, – неловко начинает он. – Владислав Войцек, капитан пражской Инквизиции… Просто Влад. Тебя как зовут?

– Не помню, – безынтересно откликается мальчик.

Голос какой-то хриплый, такой бывает после долгого вопля, а взгляд скользит сквозь Влада. Тот ловит себя на остром желании закурить, но почему-то даже не тянется за пачкой.

– Откуда ты?

– Не помню.

– Ну хоть что-то…

– Не помню!

Влад чуть заметно улыбается: вот оно. Сквозь безмысленный тон прорывается едва заметный, еще слабый рык. Мальчишка сам замирает, недоверчиво, по-птичьи, склонив голову, прислушиваясь к себе.

– Знаешь, что теперь будет? – тихо спрашивает Влад. – Тебя забудут. Замнут это дело, выкинут из головы, а тебя зашвырнут куда-то догнивать в детский дом… Ты ведь не хочешь так пропасть, да?

– Меня уже нет, – не по-детски серьезно отвечает мальчишка. – Меня убивали много раз, и вы не представляете, что было в Аду. Никто из вас не представляет…

Улавливая болезненную дрожь его голоса и плеч, Влад незаметно для себя разворачивает какое-то заклинание, двигает пальцами, словно сплетая кошачью колыбель – это действует, отчаянный надрыв из голоса мальчика медленно пропадает, он замолкает растерянно.

– Влад, – настойчиво поправляет Войцек. – Никаких «вы», ладно? Я не настолько стар.

Он улыбается сам, пытаясь понять разницу между ними. Лет десять уж точно – парнишка выглядит на двенадцать от силы, но Владу по взгляду кажется, что он на пару годов старше. Что он старше его самого. Он не улыбается в ответ, так что Войцек чувствует, как на лице его застывает нелепая гримаса.

– Я хочу помочь, – убедительно говорит он. – Я не знаю, что с тобой было и, если честно, слишком не хочу узнавать, но теперь все закончилось. Ты здесь под защитой Инквизиции… А я всегда за то, чтобы наказывать таких ублюдков… вроде того, кто кинул тебя в Ад. Я найду его, если ты поможешь. Если ты хочешь мести, через пару дней я принесу тебе его голову.

Ему кажется, что в глазах мальчишки зажигается интерес. Всего на мгновение.

– Я ничего не помню, – ровно чеканит он.

***

– Ты ебанулся, Войцек, – говорит Вацлав. – На кой-тебе он?

– Не ругайся при ребенке, – ворчит Влад.

Мальчишка сидит на крае стула, нервно вертит в руках короткий нож. За этими быстрыми движениями тихо следит Войцек – есть в них что-то жуткое. Странная сосредоточенность и взгляд, устремленный прямо на режущую кромку лезвия, пугают. Влад слишком явно представляет, как оно вскрывает тонкие синие вены.

– Чай хочешь? – спрашивает он.

Перед мальчишкой уже стоит, дымясь, большая черная кружка, испещренная белыми ругательствами на английском языке – наверное, он не знает английского, соображает Влад немедленно, следя за прозрачным взглядом мальчика. Или просто так же безразлично относится ко всему, что его окружает, как и всегда.

– Ну-ка, дай мне… – тихо бормочет Влад, пытаясь вытащить из тонких пальцев нож.

Он падает на кафельный кухонный пол со звоном.

– Не трогай!.. – взвывает мальчишка, шарахнувшись, едва не падая со стула, со скрипом тонких ножек проехавшегося назад на пару метров. Влад знает, что из-за шалящего сердца и букета сложнопроизносимых его заболеваний, его пальцы ледяные даже в тридцатиградусную жару, но впервые в жизни видит широко распахнутые серо-голубые глаза, побледневшее худое лицо, лишенное всякой детскости этим отчаянным страхом.

Вац молчаливо прожигает его взглядом, когда Влад медленно отступает назад, все еще глядя на свою руку, чуть трясущуюся перед глазами. Мальчик, вжавшись в спинку стула, замирает. Подбирается, словно ожидает удара – и, наверное, смиряется с ним, уже готов рухнуть на пол, подавиться кровью…

– Прости, – хрипло говорит Влад. – Не буду.

***

Он возвращается ночью, тихо прикрывает за собой дверь, тщательно возится со сложным замком, подкрепленным парой сложных заклинаний, и только лишь потом сползает на пол с глухим отчаянным стоном. Из глаз почти текут слезы, горло пережимает намертво – ни вздохнуть, ни сказать что-то в пустоту, ничего… Ножевая, неглубокая, нелепая какая-то, рана на животе кровоточит, пальцы скользят, никак не желая складываться в нужные жесты.

По глазам бьет свет, перед ним призраком шатается мальчишка, выглянувший на шум. Влад видит его обеспокоенный взгляд и незаметно заталкивает почти вытащенную пачку сигарет обратно в карман.

– Влад? – Кажется, это первый раз, когда он зовет его по имени. Войцек пытается закрыться рукой, забывая, что та вся в крови. – Кровь… Тебе… больно?

Он сам неловко замолкает, осознавая, наверное, как странно и нелепо это звучит.

– Нет, – улыбаясь, врет Влад и удивляется, как это легко получается. – Нет…

***

Оформление всех этих бесконечных бумажек, втрое осложненное тем, что у мальчика просто нет ни имени, ни прошлого, выводит Влада из себя и заставляет срываться на всех, пока он не видит. Пока не слышит этот несчастный ребенок, вздрагивающий от каждого вскрика, от шума чего-то упавшего у соседей, от выстрела в телевизоре, можно. Орать, взмахивать огненным заклинанием перед лицом Стшельбицкого и прикладывать подозреваемого мордой об сейф.

На полпути к офису Инквизиции дорогу им преграждает невысокая дамочка, которую тащит на себе косматая черная собака, масштабы которой не вписываются ни в какие понятия об обычных брехливых дворняжках. Но стоит этому заросшему кудлатой шерстью чудовищу обратить внимание на них, Влад вдруг замечает, как что-то опять меняется, как вновь искажается страхом лицо.

Мальчишка едва не падает, вцепляется в одежду Влада, скулит что-то неразборчивое, дрожит слишком сильно и совершенно не видит склонившегося над ним лица, ослепнув от страха. Влад слабо встряхивает его, потом еще сильнее и еще, но добиться ничего не может, не может избавить свое зрение от этого жуткого зрелища, заставляющего отчего-то больное сердце биться сильнее.

Не мольба, не крик, страшнейший шепот ужаса совершенного мертвеца. На архидемонском. Влад не понимает ни слова, только чувствует отчаянную интонацию.

– Слышишь меня? – говорит он, понимая, что выходит слишком громко – люди оглядываются. Как нельзя остро не хватает имени – ни окликнуть, ни позвать, а Владу вдруг почему-то кажется, что он даже знает откуда-то это имя, оно вертится в уме, на языке, простое, короткое, знакомое, но он никак не может вспомнить. – Смотри на меня, смотри, тебя никто не тронет, ты не в Аду… Не смотри на собаку, – безошибочно угадывает причину он, с содроганием вспоминая шрамы мальчишки, – смотри на меня.

Он так и не видит слез в его глазах. Только безотчетный ужас.

***

– Не спится?

Влад всегда двигался бесшумно, но в этот раз специально шаркает ногой, чтобы не напугать мальчишку, сидящего при приглушенном свете в пустой кухне и рассматривающего темный прямоугольник окна. Минуту назад он сам проснулся из кошмара с хриплым не то вскриком, не то хохотом.

– Почему ты меня вытащил? Не позволил отдать в детдом?

Он косится на Влада, садящегося на лавку рядом, чуть отодвигается на самый край, словно желая занимать как можно меньше места в этом мире, чтобы не обратить на свое изломанное тело его жестокого внимания вновь.

– Не знаю, – вздыхает Влад. – Я просто захотел кого-то спасти, а тебе нужно было спасение. Я хотел совершить что-то хоть сколько-нибудь хорошее. Не просто самоутвердиться за чей-то счет, заработать хорошую карму или что-то такое, а просто помочь тому, кому кто-то нужен… Хочешь, расскажу кое-что? – неожиданно предлагает Влад.

Он тихо и сухо смеется. Рассудив, что молчание – знак согласия, Влад удобнее устраивается на лавке. Проводит пальцами по холодному граненому стакану, наполненному ледяной водой почти до краев – мальчик налил, но пить почему-то не стал.

– Жил один глупый парнишка… Не важно, как его звали, а, может, у него и не было имени… Жил он у своей сестры, когда родители вышвырнули их, как никчемных котят, на улицу. Когда людям плохо, они стараются сделать больно другим, ты ведь знаешь. Потом извиняются, умоляют, а шрамы от пряжки, разодравшей спину, все равно болят… Было этому мальчику примерно столько же, сколько тебе, а он уже чувствовал, что шагнуть в окно легче, чем жить дальше. Понимал, что никому не нужен, помнил только ненависть во взглядах всех, кто был вокруг. И только сестра была рядом. Говорила, что никогда не бросит, не оставит одного, клялась самыми громкими клятвами – и правда, не оставляла. Она была единственной, кто никогда ему не лгал. И тогда мальчику ненадолго казалось, что мир этот еще не окончательно от него отвернулся, что есть в нем еще что-то, ради чего стоит дышать, а чувство это – единственное, что нужно человеку.