Текст книги "Voluntate Dei (СИ)"

Автор книги: Каролина Инесса Лирийская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 37 страниц)

Однажды после боя Ишим заглядывает в конюшню: добрая, смирная ее лошадка всю дорогу в Ленвис хромала на заднюю лапу, потому она несет к ней десяток лечебных амулетов, которые выклянчила у медиков. Таверна не спит, шумит после боя, гуляет Гвардия, а Ишим прокрадывается тихонько на задний двор. В конюшне возле стойла бешеного коня Влада звучат негромкие голоса, что-то возится, и Ишим ловко юркает к стене, в тень, кладет руку на кинжал, думает: воры! На нее наплывает страх, но она не может двинуться с места и раздумывает, нужно ли кричать.

Ей нужно несколько секунд, чтобы узнать в голосах самого Влада и Яна, и Ишим несмело выглядывает. Может подойти, поздороваться и немного пожаловаться на свою беду, но медлит, чувствует: не то что-то. Они почти шепчутся, стоят там, близко к стойлу, в котором чернеет Владов жеребец, замерли – едва не в обнимку. В неровном свете магических ламп видно, как Влад протягивает вперед ладони, кривясь лицом, и Ишим вспоминает, что его ненароком изранило каким-то заклинанием в последнем бою, который так ярко отмечают далеко от них, в теплых стенах. Отсюда не видит, но Ишим знает, что все запястья у Влада иссечены немилосердно, точно осокой, пальцы изранены, дрожат.

У Яна тускло сияет лечебный амулет, намотанный на руку на манер браслета, но он сам касается истерзанных рук Влада, аккуратно оглаживает пальцы, что-то шепчет едва слышно, успокаивает, словно заговаривает боль. И кажется, что это из-за его движений стираются бесследно раны и разглаживается разодранная кожа. А потом Ян мягко подносит руку к губам, касается тыльной стороны ладони, исступленно, но бережно. Влад застывает на месте, неловкий, как дикий грозный зверь, не привыкший к ласке. Улыбается ломко и незнакомо.

И так тепло от этой картинки становится, что нельзя объяснить, но холод Ишим больше не покусывает. Ее странно обнадеживает сцена чужой нежности – после всей войны, что она видела. Пряча улыбку, Ишим прокрадывается к выходу. Напоследок замечая, как конь тихо и насмешливо ржет и подталкивает их друг к другу носом – ткнув Яна в спину под лопатками.

Кара

Ей Ишимка пыталась намекать о чем-то, конечно, но кто бы обратил внимание на сплетни на фоне настоящей, всамделишней войны? Бабский треп. Каждый день Кара едва добиралась до постели, а как вползала в кровать, сразу отрубалась без сновидений, но в полудреме иногда слышала, как встревоженная Ишим говорит о чем-то, и ответственно мычала в ответ. Лучше других она понимала, как непривычна демонице военная жизнь, поэтому старалась потакать ей во всем, и так не способная вовек расплатиться за то, что Ишим последовала за ней в самый низ Ада.

Так вот, имена инквизиторов там тоже проскакивали, а еще Ишим запиналась, смущалась и краснела, что понять ничего невозможно. И в голове Кары это надолго не задерживалось. Инквизиторы точно были в порядке – ни о чем ином она не беспокоилась. С недавних пор они выглядели даже получше, чем вся остальная Гвардия.

Однажды, собираясь немного проехаться с небольшим отрядом до деревеньки где, как говорили, видели дезертиров из легиона, Кара быстро взлетает наверх – к небольшой чердачной комнатке, где разместились инквизиторы. Не может дождаться внизу, да и они как-то медлят. Дверь поддается, не запертая, только вспыхивает какой-то магический символ на косяке, однако Кару он пропускает запросто.

Света нет, и в коридоре крайне трудно что-то разглядеть, но Кара напрягает ангельское зрение и пытается, чувствует – что-то неладно. Нервов она за последние недели столько истрепала, что на век не хватит.

Первое, что она видит: Ян, сидящий на каком-то кривом комоде, а Влад перед ним – на коленях. Вроде как, страшно занят, а Ян довольно улыбается и облокачивается на стену. Вспыхивает свет. Это Кара случайно дергает за переключатель, не в силах ни слова вымолвить, и теперь нет шансов просто сбежать – что ж, сама виновата.

Они шарахаются в разные стороны, что спустя мгновение Кара готова поверить, что увиденная картинка – от усталости. Но инквизиторы переглядываются дико, словно спорят, а она не слышит.

– Это прозвучит охуенно нелепо, но ты не подумай, я шнурки ему завязывал, – быстро заявляет Влад.

И Ян, совершенно приличный, одетый к выезду в мундир без погон (разве что, ужасно смущенный и раскрасневшийся), кивает рывком, спрыгивает с комода, но тут же почти падает, наступив на собственные шнурки. В легком онемении Кара смотрит на его берцы: на одном ботинке шнуровка идеальная, крепкая, чтоб в бою не слетел, а на другом – невнятные морские узлы и длинные завязки волочатся по полу… Спотыкаясь, Ян почти падает, но Влад успевает его подхватить, и делает он это настолько обыденным, правильным жестом, уверенно обхватывая рукой за пояс и терпеливо позволяя выровняться, что Кара гадает, как это она раньше-то этого не замечала.

Глядя на ее лицо, Влад хочет сказать что-то еще. Неловкость буквально ощущается в воздухе, и вид у всех троих такой, будто Кара их за чем неприличным застала. Ведь на деле – пустяк, ерунда какая…

– Я бы еще чисто по-человечески поняла, если б вы трахались, но с каких пор ты кому-то шнурки завязываешь? – выдает Кара, не подумав – все еще в шоке. Влад отворачивается, кашляет.

На самом деле она рада. Действительно рада, потому что помнит время, когда Влада выворачивало от бессмысленности своего существования, когда ему некуда было идти. Если он счастлив тем, что мучается с шнурками своего инквизиторства – пускай. Она будет счастлива тоже. Потому Кара спешит сгладить все, перевести в шутку: улыбается, подходит, хлопает по плечу и негромко рассказывает о деревеньке к востоку. Она каждым движением кричит, что все нормально, и они медленно расслабляются, перестают глядеть так загнанно.

– Жду вас внизу, не задерживайтесь! – Кара у двери машет рукой, улыбаясь, и ей так легко и спокойно на душе. Ненадолго она оглядывается и снова смотрит на левый ботинок Яна, на мятые, словно пожеванные шнурки: видно, попытки самому справиться. – Удачи! – хохочет она, скатываясь вниз.

Спустя каких-то минут десять Кара наблюдает, как Влад отходит к магам, ненадолго отлепляясь от Яна, и она ловит себя на мысли, что вид его, одинокого, курящего в сторонке, чтобы на других дым не летел, непривычен. Потому Кара решительно подходит ближе, желая разделить с ним студеный воздух, пропахший едким табаком, и пару-тройку тайн.

– И давно? – шепотом спрашивает она, чувствуя себя нелепо – точно в человеческом фильме про шпионов.

– Мне теперь кажется, всегда так было, – растерянно говорит Ян. – Хотя на самом деле – сколько там, недели три? Как все это началось. Может, мы не позволяем друг другу сойти с ума…

Кара кивает; ей тоже иногда кажется, что война длится целую вечность, хотя на самом деле никто даже месяц на календаре перевернуть не успел. А потом она почему-то обнимает Яна, устало гладит его по спине. Вроде как, семья теперь по-настоящему, но Кара не особо понимает, как это работает.

Они достаточно далеко от всех спрятались, чтобы позволить себе замереть. От Яна пахнет горечью, и полынные нотки Кара точно привыкла вдыхать, когда – изредка – обнимает Влада, но сейчас она довольно улыбается. Чувствуется, как спина у Яна становится чуть менее напряженной и прямой.

– Обидишь Влада, и я тебя сожру, – ворчит она несерьезно, но по ответственному взгляду сине-серых глаз понимает, что Ян это за шутки ни на минуту не принимает.

На правах родственника Кара отбирает у него сигарету и докуривает, довольно обжигаясь дымом – это особенно приятно, когда вокруг холод, что зуб на зуб не попадает, и начинается снегопад.

Ройс и Дир

– Вот Влада тоже эти ебучие клопы по ночам жрут, а ты говоришь, я параноик! – восклицает Дир, когда они спускаются вниз, в просторный зал, где раскиданы кривенькие, но крепкие столики.

Влада они находят в углу; вид у него какой-то потрепанный, и ворот рубашки он поправляет, когда радостный Дир пытается что-то еще сказать. Двигается на лавке, освобождая им немного места, и придвигает пару мисок с жидкой кашей.

– Устал, да? – сочувственно пристает к нему Дир. – Целый круг закрыть, еще бы! А крепко границы стоят, уже пару дней никаких легионеров, зря выезжаем охранять…

– Столько дней спокойно, а ты такой уставший, – задумчиво тянет Ройс.

Диру, кажется, не до того: он уже наворачивает кашу, о чем-то болтая. Жизнерадостный такой, громкий; Влад тоже чуть морщится, но благосклонно слушает. И голова у него забита совсем другим, проблем и без того хватает, Диру надо думать и о поисках своей названой сестры, и о войне, и о том, как бы Кара не прознала, что он покушение на нее готовил: она нынче нервная, головы с плеч летят. Некогда ему думать, с чего Влад такой странный.

А в неожиданно возникшей передышке Ройсу нечем заняться, и он рассматривает Влада, пока ест. Знает, что даже такая жидкая каша ценна, потому смакует и медлит, как и остальные солдаты, которых в полутьме таверны можно различить. У него достаточно времени, чтобы изучить Влада, усталого, но какого-то слишком счастливого. Прямо светится изнутри.

Тут рядом возникает и Ян с несколькими большими кружками – в них плескается местный травяной сбор, который по вкусу напоминает чай, но бодрит лучше крепчайшего кофе. За переменой на лице Влада следить любопытно – за мягкой, не свойственной ему улыбкой, которая мелькает, точно последний луч солнца. Он тянется за своей кружкой, касается случайно, украдкой, запястья Яна, но держит руку явно больше нужного, а после прячет довольную улыбку за широкой кружкой, отпивая горячего.

Сам Ройс следит за ними внимательно, чувствуя себя невесть каким детективом. А все равно долго глядеть не может: и неудобно как-то глазеть, и чужое счастье слепит глаза – такое спокойное, домашнее и ласковое.

– Вы двое вместе, да? – спрашивает он, улучив момент, когда разговоры о положении войск примолкают.

Вряд ли такой вопрос кто-то ожидает, но Влад только отмахивается, снова вернувшись к карте, вытащенной из валявшейся под столом сумки, и оставляет Яна самого справляться с вопросами. Наверное, есть в этом хитрый умысел, потому что инквизитор совсем несчастно озирается. Как будто побаивается чего.

– А раньше что, нет? – так искренне изумляется Дир. – Я как в Гвардию пришел… Ой.

Влад хохочет, мотая головой.

– Демоны, – объясняет он Яну. – Говорил уже, они без предрассудков, а в чем-то очень даже наивны, как наш друг Дьярвир.

– Заткнись, – ворчит Ян, озираясь смущенно. – Говорил он. Неприлично всем объявлять, сейчас у Гвардии куда больше проблем, чем обычно, которые нужно срочно решать.

– Мы ж семья, инквизиторство, надолго твоих тайн все равно не хватило, – вздыхает Влад и тянется к нему, чтобы довольно коснуться губами виска. – Они видят больше нас самих, когда нужно: хоть Дира послушай. Он иногда что-то дельное говорит.

Ян аккуратно пинает его под столом, и Ройс понимает с искренним облегчением: все и правда по-прежнему. Вздохнув, он возвращается к остывшей каше, а потом вместе со всеми склоняется над картой, в которой вдохновенно черкает Влад. И кажется, что – ненадолго – все хорошо.

========== дачное ==========

Комментарий к дачное

Вне таймлайна, но явно уже после “Tempestas adversa”, раз тут дети мелькают. Небольшое ау, где все счастливы и наслаждаются летом.

То лето они запоминают накрепко за безмолвие и долгие тягучие дни, янтарные от солнца, смолянистые, пахнущие душно – травами и полем. В Ленинградской области редко бывает столько света, но в этот раз они вытаскивают счастливую карту – или природа чует, кто обосновался в небольшом дачном поселке, окруженном с одной стороны громыхающей железной дорогой, а с другой – пышным зеленохвойным лесом; да, несомненно, провидение все знает и просто не хочет связываться, а тучи их стороной обходят. Себе дороже.

О даче они подумывали давно; сколько ни люби сумрачный город, не по рождению ставший родным, а все-таки в жаркое лето тянет за его границу, влечет неясной тоской – попробуй устоять. За плотно сбитыми домами чудится шелест ветра в деревьях, на рынке сладкую краснобокую клубнику продают горстями, а половина сослуживцев в Инквизиции с выходных возвращается посвежевшей, пахнущей дымом костров и мангалов.

С местечком везет, Кара к инквизиторской зарплате скидывается немного, вкладывается, как говорит, и им достается аккуратный участок на краю поселка, у самого въезда. Предыдущие хозяева оставляют им полупустой двухэтажный дом за хлипким на вид забором, скрипучие дачные качели, веранду, буйные заросли травы, сорняков, цветов и еще невесть чего. Славное наследство, хотя поначалу они все вчетвером (не считая собаки) стоят на месте, озадаченно озираясь, чувствуя: нежилое тут, пустое.

– И чего они так задешево продали, призраки в доме, что ли, – размышляет Влад, пока они все вместе таскают тяжелые сумки из машины в дом. Белый гравий дорожки похрустывает, по ногам бьют разлапистые ветки каких-то кустов с белыми шапками мелких цветочков.

Яну точно хочется ответить какой-нибудь колкостью, но Влад-то сам давно не мертвый, живой он, ощутимый, задыхается немного, поглядывает наверх, на солнце в зените, вытирает лоб под рогами и шипит. Припекает. Он еще думает, зря джинсы любимые надел, черные, да и рубашка эта ни к черту, сколько рукава не закатывай, а в спину довольно гогочет Кара – она у Влада гавайку свистнула, шорты какие-то и рада, носится по участку, обтесывая ноги о крапиву, порхает тут и там, как яркая тропическая птица, а за ней в приступе щенячьей радости гонится Джек. Ишим в доме заваривает чай и готовит бутерброды.

Да, чужое, незнакомое, и они слету принимаются за задачу обжить все: и домик, с виду небольшой, но в котором каждому находится угол, и участок, где стоит прокатиться косилкой и глянуть, что осталось от давнишних клумб, и кусочек леса, что за забором шумит и птичьими голосами перекликается… Работы – на целое лето.

Они стараются. Ишим занимается домом усердно; Влад совсем не знает, как она в школе училась, но теперь подозревает, что – с инквизиторским прилежанием, просиживая ночи за домашкой. Вот она и цепко хватается, тащит, как одержимая сорока, все: занавесочки, скатертки, приятную мелочевку в старый советский сервант, чтоб не пугал пустотой за стеклянными дверями. Мебели тут достаточно, не поскупились хозяева, старой и скрипучей – хоть сейчас в антикварную лавку тащи. А вот уюта не было, но со временем они достаточно захламляют дом своими вещами, чтобы начать чувствовать его своим.

Вместе разгребают участок, но плющ на беседке почему-то рука трогать не поднимается, и он растет себе на здоровье, жадно оплетая решетчатые стены. Понизу маленькими цветочками проглядывает вьюнок. Они спасают молодую елочку, которую едва сорная трава не задушила; поодаль Ишим находит кустики, Влад вроде бы уже лопату заносит, а она собой закрывает, кричит про пионы как оглашенная. Кустики зацветают чуть погодя, распускаются мясистыми малиновыми цветами, и он радуется, что кто-то за руку дернул и остановил. Красиво же.

Они изучат каждую пядь. Сзади, где машину ставят, тощий кедр растет, у забора – малины навалом; вишня в углу, что к соседскому забору примыкает, и она ободрана уже наполовину (Влад лениво предлагает пойти и накостылять, но идея как-то тухнет), там же смородина. Ишим хочет сиреневые кусты у калитки, Кара – подрубить пару яблонь и вместо них груши посадить, чтобы уравнять счет между деревьями, Ян вроде бы говорил что-то про навес, который надо к дому приладить, чтоб машина под солнцепеком не стояла…

Влад не предлагает ничего, он наслаждается.

– И все-таки черт знает, почему они дом продали, сказка же, – говорит однажды Ян, один в один повторяя первую мысль Влада, но он пожимает плечами. Подумывает, что – перегорели. Это они-то воодушевились, но на следующее лето чувство будет куда слабее, и так с каждым годом примется затухать постепенно. И потому ему ценно это – первое, дороже золота.

Они прячутся от города и работы, но отдыхать Ян не умеет, его бездействие пугает больше всего, вот он и носится, помогает Ишим грядки устроить, потом с теплицей что-то возится. Лезет на крышу – кровлю править, ловкий и верткий, как кошка, а Влад опасливо косится снизу, подсчитывает, где хватать, если сорвется. Тревожно поскуливает Джек, тычется носом в ладонь.

Как лестницу на второй этаж поправить – так сразу Ян, с водопроводом разбираться тоже он рвется, а если Влад еще хоть раз услышит про дверные петли, которые менять надо, то сам повесится, ей-Денница. Но Кара неожиданно поддерживает эту его блажь и помогает розетки ставить…

– Ты ведь знаешь, что на дачу приезжают отдыхать, а не работать? – ненавязчиво намекает Влад. У него руки исцарапаны, потому что лезть в заросли ежевики с миской – такая себе идея, если честно; Ян ворчит и ищет в шкафчике перекись.

– Там фундамент просел, надо бы поднять… – вдохновенно начинает он, и дальше можно уже не слушать.

Влад отмахивается, протирает руки и валится на качели с книжкой, лениво поворачивает голову – там Кара и Ишим о чем-то спорят. Один Джек лежит в пионах животом кверху. Влад ему подмигивает, вздыхает: сейчас шуганут пса, чтобы цветы не валял.

Яблоки медленно вызревают на деревьях, наливаются, и однажды пронзительно слышится треск веток, не выдерживающих тяжести; приходится подпорки ставить. С этим, понятно, к Яну…

К Яну он больше не пристает: каждый отдыхает как может, а инквизиторство, кажется, счастлив. Большего Владу и не нужно.

А сам Влад тащит их в лес за грибами, немилосердно поднимает в шесть утра, и его кто-то смачно материт (Кара или Ян – поди их разбери). Всю корзину занимают подосиновики и небольшая горстка белых, а к концу вылазки побаливает спина… Потом они чистят грибы полдня, чернота въедается в пальцы, как сажа.

На следующий день Кара будит его ни свет ни заря на рыбалку – это месть у нее такая изощренная, но без смеха наблюдать за тем, как она с управляется с удочкой, купленной в поселочном магазине, невозможно никак. И Влад смеется, перебивая лягушиное кваканье, пока Кара не притапливает его слегка, и они плещутся совсем недалеко от берега, хохоча и отфыркиваясь. Прохладная вода заставляет ежиться, а одежда неприятно к телу липнет. На берегу носится Джек, воет, будто плачется, и успокаивается лишь тогда, когда они в обнимку из озера вылезают, мокрые, но счастливые. В ведре – ни одной рыбешки.

Джек обычно туда-сюда рысит по участку (он пес домашний, редко когда за забор вылезет), прячется в кустах и украдкой обкусывает налившиеся ягоды земляники. Узнав про это, Ишим гонится за ним с тряпкой по пыльной дороге, и смеется, и без сил валится с ним в полевые цветы на обочине – Джек тявкает по-щенячьи, облизывает ей лицо земляничным языком.

Понемногу прознают про дачу и другие, в гости заглядывают. То Аннушка заедет, будет сидеть на качелях, прячась под широкополой шляпой, и читать Бронте, то кто из Роты на шашлыки заглянет, им-то лишь бы поесть… Тихо тут не становится никогда.

Белка ловит ящериц и не слушает все доводы про взрослые года. Она рассаживает их в широкую клетку, дает имена, подкармливает. Иногда нежно тыкает в носы, и ящерицы забавно отскакивают. Белка все время наезжает внезапно, проводит целые дни на озере, носится на велосипеде с соседскими ребятами. Оголтелая шайка – все сплошь городские, вырвавшиеся из клетушек и разошедшиеся. Позже туда прибивается Вирен, и соседи приходят к ним с жалобами, паломничают каждый день. Но быстро понимают, что они тут такие же дети, как и те, что куролесят по поселку.

– Кажется, мы стареем, Войцек, – грустно вздыхает как-то Ян, пока Влад с дровами в сарайчике возится. Он честно заявляет, что угли для мангала – для слабаков. Не атмосферно.

Спорить с ним совсем неохота – Влад вообще недавно взял за правило не спорить с людьми, у которых топор в руках; Ян такой прихватывает небрежно, покачивает в воздухе, расслабленно прислоняясь к стене.

– Да нет, – говорит он, – я как будто в детство попал. Я такую свободу только тогда чувствовал.

Тем же вечером они сидят, глядя из окна на закатное солнце, легкий ветерок колышет тюль. Ишим возится с самоваром, найденным где-то в кладовке, и скоро все забивает аромат свежезаваренного чая с травами, которые прямо тут, рядом с домом, нарвали. Вдалеке гремит проезжающий поезд.

Догорает июль, но впереди еще целый месяц; а кажется – вечность.

========== – последний ==========

Комментарий к – последний

#челлендж_длялучших_друзей

Кара и Влад, тема 1: представление

Влад и Кара отсылают “холокост” к греческому слову библейского происхождения ὁλόκαυ(σ)τος, ὁλόκαυ(σ)τον «сжигаемый целиком», «всесожжение, жертва всесожжения».

Не в узком смысле.

Сама фраза – цитата из песни “Сожженная заживо”

В темноте поначалу не было видно ничего – неудивительно, что никто не заметил приближения гвардейцев и не поднял тревогу. Они были тихи, собаки не выли, надрываясь, не громыхали когтистыми лапами адские лошади, неся на спинах всадников. Дикая Охота приближалась неотвратимо и беззвучно. И в двери не стучала – она просто вынесла мощные ворота замка ярким разрывом боевой магии, разметав в стороны камни, щепки и тех немногих, кому не повезло оказаться рядом. Холодный полночный воздух тут же задрожал и застонал – наполнился криками. Во внутренний двор въехали двое конных – на черном и белом, вооруженные трескучей магией и закаленным кровью клинком. На том сопротивление и кончилось, толком не начавшись.

Высший демон кричал, царапая каменный пол, когда его стаскивали с трона – он желал встретиться с ними достойно, но вышло нелепо и совсем не так, как пели в легендах. Лорд Набериус вздрогнул, когда прямо перед его лицом мелькнула алая вспышка магии, а потом понял, что не чувствует ни рук, ни ног. Задрал голову, беспомощно, но зло глядя на тех, кто влетел в главную залу.

В темноте Набериус толком рассмотреть их не мог, сколько ни щурился, но догадывался, кто пришел прямиком в его дом. Одинаковы с лица, в черной одежде – кривые обломки Бездны, безумные черти с огнями в глазах – там пылали отражением стены замка. Зеркало их сотворило, не иначе: темных, взлохмаченных, уже измазанных в чьей-то крови. Перебросились парой слов – без долгих разъяснений, по паре жестов друг друга понимая и принимая…

Между ними будто плясали искры – стояли рядом, но плечами не касались. Казалось, сдвинутся еще – и вспыхнут, трепеща, яркие электрические молнии. Пахло порохом и кровью, хищно вспыхивали глаза на узких бледных лицах. Теперь он мог видеть, насколько они похожи – как брат с сестрой; в кожаных куртках, коротко стриженные, одинаково глядящие: с вызовом, с яростью, бьющей внахлест.

Они были родом из этой войны, в которую играли всю жизнь, и не могли без нее, умирали, задыхались – они и нашлись-то, потому что схоже жаждали действия, движения, бесконечного рывка со зверским рыком. Набериус этого не мог знать точно, понимал интуитивно, да только сказать ничего не мог, язык отнимался.

В четыре руки его выволокли на балкон, поставили на колени. Маг ухватился за длинные волосы, обнажая шею, закрытую тяжелым ожерельем из родовых медальонов, – его отражение, командор Гвардии, оборвала не глядя, и золото тяжело брякнуло о мраморный пол.

– Вы… – Набериус выталкивал слова с трудом, а лица этих бешеных бесов сливались в одно, страшное, дикое. – Как вы…

– Смеем, – отчеканил маг сипло. Уверенно, негромко, но голос его долго отдавался в ушах зловещим эхом и никак затихнуть не мог.

– Нам имя холокост, – отозвались в тон ему – увлеченно. – Им имя легион…

Они хмыкнули в унисон – чрезвычайно довольно. Перед глазами мелькнул короткий нож – Набериус не понимал, чья именно рука его держит, крепко стискивая рукоять. Не дрожа, не сомневаясь. Но видел, как загораются казармы, как разбухает нарывом огненный взрыв, уничтожающий дом, который выстроил его род…

Кто-то из них коротко взмахнул рукой – со знанием дела, – и все милосердно погасло.

***

Когда все окончилось, они оказались слишком далеко от своих: нужно было время, нельзя показывать слабость; то нездоровое опьянение битвой спало, оставив место глухому отчаянию. Кара прислонилась к Владу устало, ткнулась носом в плечо, в драный лацкан кожаной куртки. Позволила стиснуть себя, прижать крепко, ощутимо, за побаливающие ребра. Слабо горели царапины, ныли изрезанные лицо и руки.

Глаза у Влада были темные и тревожные – он смотрел сквозь нее.

– Всесожжение или жертва всесожжения, а, Кара? – вкрадчиво уточнил он, но голос был усталый – выгоревший. – Мы играем с библейскими текстами, которые так сложно толковать.

– Это последний, – прошептала она, кусая потрескавшиеся от огненного жара губы. – Последний. Война закончена – мы убрали всех, кто был на стороне Мелеха, теперь они ни за что не поднимут мятежа против Гвардии. Наступит мир. Денница, пожалуйста, пусть он наконец наступит.

Влад ничего не ответил, обнимая ее сильнее, успокаивая, а Кара чувствовала: она лжет сама себе. Но ему – никогда.

========== – у него твои глаза ==========

Комментарий к – у него твои глаза

#челлендж_длялучших_друзей

Кара и Влад, тема 2: знакомство

В коридоре послышалась негромкая возня, грохот, звяканье – тихая, но отчетливая ругань, и Кара напряженно остановилась на половине шага. Нехорошо заныли лопатки, спрятанные крылья, отозвалось в груди. Из головы сразу вылетело, что Агнешка попросила передать с полки склянку, о содержимом которой вовсе не хотелось задумываться; Кара отрешилась от подергивающегося полосами телевизора, работавшего без звука, и дребезжавшего патефона.

Выхватив меч из ножен легким, выученным движением, она неслышно ринулась в коридор, вовсе не обращая внимания на слабый вскрик Агнешки. К ним забрались – это точно. Ангелы, пронюхавшие ее след, проклятые псы Божьи, сбивающиеся с лап, чтобы найти ее в Праге? Те хмурые парни, с которыми рассорилась сама Агнешка, напав на след убийц своей хорошей знакомой?.. Юркие быстрые мысли проносились в голове разрядами молний. Медлить и спрашивать нельзя – Кара никогда не любила дипломатию.

Не смогла срубить – рука, что ли, дрогнула, любопытство пересилило. Клинок запел, прижавшись к чужой шее, чуть взрезав кожу, – потянув воздух, Кара могла почувствовать резкий железный запах человечьей крови. Сладковатый ихор, текший в венах ангелов, на вкус был иным; один вариант можно было исключить. Гость замер – не ожидал; тяжело и хрипло дышал.

Терпением Кара не отличалась никогда, а тонкая тень, вжавшаяся в стену, угрожающе молчала – Кара чувствовала из темноты поблескивающий яростный взгляд, ощупывающий, оценивающий ее. Неровной рукой, немыслимо изогнувшись, нашарила выключатель, чтобы вспыхнувший свет одинокой лампочки заставил нежданного гостя сбито заморгать, ослепнув на пару мгновений.

Перед ней стоял лохматый мальчишка, щеголявший темным фингалом под правым глазом; он часто моргал от света, тер лицо. Меч Кара не убирала, окинув взглядом всю угловатую фигуру, драную одежду, подпаленную джинсу. Скривилась.

– Тебя кто подослал, крысеныш? – вскипела Кара рыком, почти от обиды – такого невзрачного врага ей подсунули. – Отвечай, пока без башки не остался!

Когда прошла искра, она не заметила; было поздно. Боевая магия огненным заклинанием разорвалась прямо перед лицом, опаляя ресницы, завыла и заискрила… Воздух задрожал стеклянно. Такой разряд пьяно закружил голову, но Кара успела принять его на меч, загудевший от удара. Спиной отлетела на вешалки, больно впившиеся в тело, замахнулась снова, спирепея от боли и цветных кругов, что заплясали перед ней.

– Это мой брат! – зычно крикнула Агнешка с кухни – даже не потрудилась выглянуть на их грохот, но голос ее был тверд и уверен. – Не тронь!

Смысл слов дошел до нее не сразу – она замерла с мечом, занесенным над головой мальчишки. Тот больше не отбивался магией, но упрямо хмурился и сжимал кулаки – кажется, надеясь кинуться на нее врукопашную, как загнанный звереныш. Оскорбленно заворчав, Кара плавно перетекла обратно из боевой стойки.

– Правда, что ли? – только и спросила она.

– Влади́слав Войцек, – сквозь зубы пробормотал пацан, оскалился, с вызовом на нее глядя. Руки не подал. Прошел мимо, косясь на Кару, нервно кусая губы, и немного припадал к стене, будто прогремевшее заклинание вытянуло из него слишком много сил.

Не стоило и думать, что Агнешка отвлечется от своего зелья. Еще немного пошатываясь после вдарившего в голову заклинания, Кара вернулась к ней, аккуратно прислонила меч к стене, точно щегольскую трость или зонт, и сунула голову под кран с ледяной водой. Отфыркиваясь, обтряхиваясь, она смаргивала воду и глядела на Агнешку. Та кинула ей полотенце порывом магии.

Она не знала про брата – чего не знает про эту женщину?..

– Что ему надо? – мрачно уточнила Кара, вытершись и скрестив руки на груди. Чужих в доме она не терпела – особенно теперь, когда на обеих была объявлена охота.

Шуршала вода в душе, мальчишка пробегал по коридору, раскрывая шкафы и деловито скидывая что-то в объемистую холщовую сумку. Ни словом с сестрой он не обмолвился, старательно миновал кухоньку, что-то ища в другой части квартиры-коморки. Грабеж – так это выглядело.

– Какие-нибудь артефакты, книги… Он часто за ними приходит.

– Родной? – уточнила Кара.

– Не похож? – тонкими губами улыбнулась Агнешка. Вопросом на вопрос – любимая ее игра.

Склонив голову, Кара присматривалась. Следила за мраморными пальцами, как у скрипачки, переставляющими маленькие баночки и склянки, щепотками добавляющими в кипящую красную кастрюлю травы. Агнешка была тонкая и строгая, вампирски бледная; волосы резала по четкой линии – под каре, так, кажется, у людей стало модно. Мальчишка был больше похож на саму Кару, неугомонную, лохматую, сердитую на весь белый свет, чем на свою блистательную сестру.

– Похож, – все же признала Кара, вспоминая то, что видела в коридоре. Строгость – это все с возрастом, век людей недолог, но лица не лгут. – У него твои глаза. А все-таки – как так вышло? В твоей семье магия передается по женской линии, а он едва меня не поджарил. Талант.

В задумчивом молчании Агнешка подошла к окну, глядя на полную тяжелую луну, повисшую над городом. Постучала пальцами по старенькому накренившемуся подоконнику, вторя ритму незатейливой песенки, вторым кругом полившуюся из патефона.

– Случается всякое, и не в первый раз. Раньше всех магов у нас в семье душили при рождении, считалось, это не принесет ничего хорошего ни миру, ни роду, но… цивилизованный век. Почти двадцать первый – что там осталось.

– Выходит, мальчишка обречен с самой колыбели, – оживилась Кара, коротко усмехнувшись. – Забавно… чертовски.