Текст книги "Voluntate Dei (СИ)"

Автор книги: Каролина Инесса Лирийская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 37 страниц)

– Белую не бери, она одна, жалко, – практично посоветовал Ян. – Мало ли… Оставим ее на самый крайний случай, если совсем беда.

– Ладно, тогда я твою возьму, – тут же очнулся Влад, бодро сунувшись в платяной шкаф чуть не полностью. – Вот эта синяя в клеточку ничего…

– Куда ты, – сердито цыкнул Ян, мигом оказываясь рядом и ревниво выдирая вешалку. – Ты в плечах шире, не сойдется. Она и мне-то впритык.

– Тебе просто жалко, – заспорил Влад. – Для родного человека зажмотил, инквизиторство, как тебе не стыдно…

Глухо застонав, Ян вернул ему рубашку. Аккуратно обтряхивая сигарету в пепельницу на столе, молчаливо наблюдал, как Влад торопливо сдирает через голову футболку, набрасывает его рубашку, с полминуты сражается с пуговицами. Уже на первой он осознал, что инквизитор – как и всегда – был прав.

– Ну в целом нормально… – протянул Влад, придирчиво косясь в зеркало. Пуговицы и правда едва не расстегивались, особенно наверху, двигаться было невозможно, но признавать чужую правоту было сродни проигрышу. Упрямство взыграло как никогда.

– Подними руки, – потребовал Ян.

Во всяком случае, он попытался; кажется, слышал жалобный треск ткани, а в следующий миг Ян, ругаясь под нос, уже сдирал с него свою любимую рубашку, которой не желал так глупо лишаться. Отодвинул Влада в сторону, затушил сигарету и развеял щелчком пальцев окурок.

Наблюдая, как инквизитор, чуть не засучив рукава, зарывается в шкаф, Влад подтащил поближе стул, устроился на нем с удобством. Это грозилось продлиться еще добрых полдня.

– Давай футболку надену, – миролюбиво предложил Влад. – Оно, конечно, не по уставу как-то, но…

– С надписью «Fuck the Inquisition» на груди ты на работу не пойдешь! – заупрямился Ян. – И вообще на люди не выйдешь! Вот ты знаешь, что такое испанский стыд? А я да!

– У меня есть нормальные футболки…

Наугад сунув руку в стопку, Ян продемонстрировал ему красивую бело-красную надпись с фигурными завитушками – «Да ебись оно все конем…» Злосчастный конь был пририсовал чуть ниже. Обреченно уставившись на футболку, Влад почувствовал, что теряет все доводы.

– Мне только интересно, – вслух размышлял Ян, – почему у тебя в шкафу или строгие черные рубашки или эта хренотень из секонд-хенда? Что за биполярное расстройство стиля?

– Я могу поверх футболки косуху нацепить! – встрепенулся Влад, полностью игнорируя вопрос. – Никто и не поймет, что там написано.

– На улице теплынь, сгоришь нахрен в косухе. На, вот тебе что-то нормальное, одевайся, а то опоздаем.

Влад ловко поймал брошенную ему рубашку. Подержал на вытянутых руках, придирчиво прищурился.

– Что? – обреченно уточнил Ян.

– Ты только не вой. У нее цвет какой-то… стремный.

Ян завыл.

– Фиолетовый – обычный цвет. Не хочу ничего выслушивать об одежде от человека, носящего футболки с матерными принтами.

– Ну ты посмотри на меня и на это, – развел руками Влад. – Ты бы еще в розовый мне предложил… Я же не этот самый… прости Денница…

– Это стереотип, навязанный обществом, – огрызнулся Ян. – Как-то же эта рубашка оказалась у тебя в шкафу.

– Я был пьян. Нахуй. В стельку. В хламину. Наверняка по скидке урвал, хотя такую мерзость и бесплатно бы отдали.

– Да нормальный цвет!

Ненадолго Ян замер; по контракту Влад чувствовал: что-то задумал, но мысли инквизитор подглядеть не давал, научился закрываться.

– Войцек, помнишь, ты мне однажды в карты проигрался на желание? – вкрадчиво-ласково поинтересовался он.

– Только не эта розовая хуйня, – схватился за сердце Влад. – Да я деньгами отдам. Хоть натурой бери, только я в этом на улицу не выйду. Сразу пристрели и не мучай.

– Фиолетовая. Нет, другая. Закрой глаза. И пообещай, что наденешь, что бы я ни предложил, – азартно диктовал условия Ян. – Уговор есть уговор, выиграл я тогда честно, не мухлевал с картами, как ты обычно. Изволь выполнять.

Гадая, что такого Ян нашел, он медленно кивнул, прикрывая глаза: спорить было бы бесполезно, да и дело чести, в конце концов. Инквизитор деловито зашуршал рядом, приложил к плечу какую-то одежду; Влад так и сидел без рубашки, потому от прикосновения вздрогнул. Судя по ощущениям, обычная ткань… Удовлетворенно хмыкнув, Ян вручил ему вешалку и скомандовал:

– Открывай глаза.

– Изверг, – прохрипел Влад, уставившись на то, что оказалось у него в руках.

– Инквизитор, – невозмутимо поправил Ян. – Но ты, похоже, частенько об этом забываешь. Она ведь черная, ну, черно-белая, никаких тебе отвратительных цветов…

– Цветы! – застонал Влад. – Она, блять, с ромашками! С рисунком из ромашек! Ебануться. Лучше бы я вообще без рубашки пошел, так и знал, что ты какую-нибудь дрянь откопаешь, да что такое, чем я заслужил…

Продолжая разоряться, он быстро надел рубашку, чувствуя внимательный и требовательный взгляд Яна; хотя бы размер был подходящий, точно как по нему шит. Обычная, черная рубашка, как и те, что он обычно носил, только по плечам и спине белели крупные ромашки, мелкие цветочки ссыпались ниже, по рукавам, по полам… Влад убито ткнулся лбом в прохладное зеркало; скрежетнули рожки.

– Тебе идет, – милосердно проговорил Ян. Наверное, врал. – А то что ты всегда в черном, как в трауре, лето же, смотри, красота какая… Сам виноват, что рубашки не купил.

– Быстрее было бы в магазин сбегать, чем мы тут разбирались, – проворчал он. – И на работу уже опоздали… Работа. Надо мной весь отдел ржать будет.

– Можешь набить им всем морды, – разрешил Ян. – Пошли, страдалец. Мы еще можем успеть на головомойку от Ирмы.

Выходя из дома, Влад старался ни в одно зеркало не смотреться, чтобы в голос не заматериться.

========== день (не)святого валентина, прости денница ==========

Комментарий к день (не)святого валентина, прости денница

после Бури, праздничная зарисовка

Она совершенно изводится, сидя на мягкой кушетке и рассматривая сквозь прозрачную витрину просторный холл торгового центра, забитый людьми и нелюдьми. В нос бьет цветочно-сладкий запах дорогих духов: парфюмерия напротив. Мурлычет какая-то музыка, и Каре вовсе не хочется вслушиваться ни в слова, ни в курлыканье парочек вокруг, не отлипающих друг от друга.

Может быть, Кара и не против тоже за ручку походить: у Ишим лапка маленькая, аккуратная и теплая, тонкие пальчики, пара прохладных простых колечек – из всей драконовой сокровищницы она выбирает только их. Но Ишим упорхнула куда-то в вешалки, затерялась среди платьев, жди ее теперь…

«Денница, можно я просто повешусь», – набирает Кара, когда ей кажется, что время течет бесконечно медленно. Сообщение улетает; тут же прочитано. Она думала, что будет отвлекать инквизиторов от работы, но они, похоже, не слишком-то заняты.

«Тебя тоже до смерти заебали эти сердечки и цветочки вокруг?»

Телефон Яна, но отвечает точно Войцек; она понятия не имеет, как они его делят, но интуитивно научилась угадывать по развязно-нагловатой манере речи. Представляет, как Влад сидит на столе в приглаженном и чистеньком инквизиторском офисе.

Кара оглядывается по сторонам, качает головой: она бы и правда сделала поменьше розовых и алых цветов вокруг, а то в глазах рябит страшно. Но Кара не дизайнер и нисколько не понимает в человеческих традициях, чтобы хоть что-то говорить. Черт с ним – пускай. Она не способна осознать, зачем на Новый год люди украшают срубленные деревья, а на масленицу – пекут блины и жгут чучела; не умеет Кара праздновать и расслабляться хотя бы ненадолго, всегда готовая выхлестнуть черные мощные крылья и выхватить клинок. Под кожаной курткой в ребра впивается кобура на портупее. На всякий случай.

«Мы с Ишимкой в Париже по делам, она затащила меня в торговый центр. Я тут сижу уже час, скучно очень, – пишет она, очнувшись и поняв, что застыла над погасшим темным экраном. – А как у вас?»

«Отчеты, Ирма орет, романтика».

Она знает, что Влад где-то в промозглом городе сейчас криво ухмыляется, и улыбается сама. Они оба слишком драматизируют, как для тех, кто сражался с богами, демонами и самими собой. Иногда можно позволить себе немного ребячества. Наверное, именно для этого люди придумали праздники.

«Своди мелочь в кино, ей понравится, – советует Войцек. – Там сейчас много романтической мути должно быть».

«Влад, а у людей есть какая-то традиция облизывать друг друга на этот ваш праздник?» – устало спрашивает она, наблюдая за молодой и беззаботной парочкой, пробежавшей мимо магазина.

«В общественных местах? – прилетает уже явно от Яна. – Только у самых некультурных. Не делай так никогда».

«Даже чуть-чуть?» – уточняет она. Оглядывается назад, но Ишимка никак не идет, совсем сгинула среди воздушных невесомых платьев – такими темпами придется отправляться на поиски.

Вместо ответа кто-то из инквизиторов посылает стикер с котиком – у котика бессильно-несчастная мордаха, и он явно готов от отчаяния стукнуться головой об пол. Кара хмыкает: чудны дела человеческой техники, куда ей до них.

Еще пару раз пиликает сообщение, но Кара порывисто вскакивает с кушетки и мигом оказывается возле появившейся Ишим – она как будто напугано смотрит на нее снизу вверх, прижимая к себе пакет с платьем.

– У них не было моделей для демонов, а мне так понравилось, – смущенно бормочет Ишимка, утыкаясь ей носом в шею. – Извини, что долго.

– В смысле – не было? – удивляется Кара.

– Хвостик. Прорезь нужно, – вздыхает Ишим. – Вот пока нашли мага, который может это устроить, пока он колдовал…

– Да ерунда, – отмахивается Кара. – Главное, чтобы платье тебе нравилось. Так… Давай в кино, тут есть где-то на этаж выше. Фильм выбираешь сама, я варвар и ничего не понимаю.

Ишим заинтересованно дергает пушистой кисточкой хвоста.

***

Ни за что Ян, конечно, не признается, но он не помнит имен всех этих улыбающихся девушек. На третьей шоколадке он выучивает наизусть коронное «Спасибо большое, тебе тоже удачного дня» и может произносить это, не отвлекаясь от отчета, продолжая печатать и ничуть не сбиваясь с ритма. Вечером ехать на задержание, а он еще не составил рапорт о вчерашнем обыске магазинчика, торгующего запрещенными боевыми амулетами, и это куда важнее расфуфыренного человеческого праздника, придуманного маркетологами. Он тянется за кофе – тот, как и обычно, справа, под рукой.

– Войцек, ради всего несвятого, это что, сахар в виде сердечек? – медленно, точно эта мысль никак не укладывается у него в голове, произносит Ян, глядя в подсунутую чашку. Слышит шорох позади, медленно поворачивается на офисном стуле, чтобы посмотреть в лицо этому удивительному человеку.

– Это из кофейни соседней. Знаешь, акция, все дела, мне вот тоже всучили…

Влад медленно отступает к своему столу. И даже начинает перекладывать бумажки, имитируя серьезную работу. Как будто бы смутившись.

– Глаза, – веско и страшно произносит Ян.

– Да там нет никаких глаз, не придумывай.

– Я хочу видеть твои честные глаза. Ну?

Влад все еще разбирает документы, улыбается, мурлычет что-то себе под нос. Отчет никак не хочет набиваться – Ян слышит задорный смех откуда-то из коридора, удивляется, как это все умудрились поймать невесомо-радостное настроение. Может быть, с ним что-то не так…

Он медленно отпивает горячий кофе. Сладко, но не так, чтобы противно, теплом по горлу; по лицу растекается глупая улыбка, пока он смотрит в экран пусто и отстраненно.

– Влад?

– Да? – немедленно, чуть настороженно отзывается Войцек из другого конца кабинета.

– Вкусно очень. Спасибо… Шоколадку хочешь? Мне тут надарили, девать некуда.

***

«Что за «Пятьдесят оттенков серого»?» – интересуется Кара ненароком, отправляя сообщение, пока Ишим разговаривает с приятной девушкой, продающей билеты.

«НЕ ИДИ ТУДА, – тут же отвечает Влад. – Это ебанина полная. Погугли бдсм, короче».

И – тут же:

«Не, нахуй. Не гугли, мне слишком жалко Ишимку».

Ишим выбирает какую-то милую романтическую комедию и места посередине – какие остались. Краем глаза следя за яркой картинкой на экране, Кара хмыкает над парой действительно неплохих шуток, что доносятся до нее. Цапает Ишимку за хвост и гладит аккуратно, играется, щекочет.

В конце концов, Ян говорил только про те места, где их могут заметить, да и она не делает ничего противозаконного. Ишимка хихикает – уж точно не над фильмом, шутливо отмахивается от нее хвостом, норовя заехать по пальцам мягко и несерьезно. Так незаметно пролетают полтора часа; когда они выходят из кинозала, свет резко бьет в глаза; Кара сладко потягивается.

– В прошлом году ты подарила мне эту… кустовую хризантему, – смеется ласково Ишим. – Определенно, прогресс.

– Она была красивая и яркая, – бурчит Кара. – Влад вон вообще кактусы инквизиторству тащит, самые стремные и колючие, а ты жалуешься. Скажи, как нужно, я…

– Нет! – Ишим берет ее за руку, чуть не заставляя споткнуться. – Не хочу, как нужно. Хочу, как ты делаешь, иначе… иначе зачем… Дари, что тебе самой покажется красивым.

Кара кивает и начинает понимать. Например, сейчас она совершенно точно хочет сгрести Ишим в охапку и дотащить ее до машины вот так, точно похищенную девицу, на руках или на плече – так уж точно удобнее. Но нет: Кара вспоминает, что они культурные.

И, вздыхая, покупает Ишим мороженое с шоколадом.

***

– Ненавижу нахуй этот день, ненавижу, – рычит Ян. Он бежит, срывая дыхание, за улепетывающим парнишкой, петляя по узким улочкам. Под ногами лед – попробовать бы тут не навернуться, зубы не соберешь; ботинки скользят, как назло, на повороте, он, сдирая кожу, хватается за угол дома, чтобы не занесло…

Влад обгоняет его запросто, в два удара сердца, за которые Ян пытается выровняться. Бежит за подозреваемым с усердием гончего пса, восхищенно сверкая глазами, скалясь жутковато и на бегу набрасывая боевые заклинания. От него бьет волной дикая неудержимая сила, та, что древнее их всех: охотничий азарт, радость погони. Он едва не воет, точно лесной волк; по контракту бьет наотмашь чужим удовольствием. Им нужно всего-то так мало – свобода…

Собираясь с мыслями, Ян отлепляется от дома и кидается следом. На город опускается ночь, теплятся огоньки в окнах, а в переулках, вдали, скрывая поблескивающие фонари, зловеще желтеет густой зыбкий туман, – достоевщина какая-то, прости Денница. Несчастный беглец уже уткнут мордой в холодную обмороженную стену.

– Ненавижу, – повторяет Ян упрямо, застегивая наручники на его запястьях и подталкивая задержанного в открытый Владом портал – стоит тут аркой, дышит в лицо холодом межмирья. – Всех ненавижу.

Уговаривает себя, старается. Не хочет признавать, что ему нравится этот день и любой другой, проведенный с Петербургом, Инквизицией и Владом. Не желает слышать, что он на самом деле такой же безнадежно поехавший, как и Войцек. И отмечает сегодня он, похоже, день психически больных.

– Даже меня ненавидишь? – невинно ухмыляется Влад.

– Тебя – сильнее всего.

***

Один убитый Господь, наверное, ведал, почему вдруг люди решили дарить друг другу вырезанные из бумаги сердца. Как казалось Каре, сердце врага, настоящее, принесенное в дар, гораздо ценнее, оно яснее выражает все чувства. Смотри, я пойду и убью для тебя любого – языческая и дикая честность. Оно реальнее, чем поделки из картонки, что вышвырнут на следующий день.

Когда-то Влад шутил, что с Кары станется притащить Ишим чьи-нибудь чужие руку и сердце. Войцек вечно над ней издевался, не понимающей безумных людских обычаев и клятв. Но в этот раз Кара делает все правильно и прилично, покупая Ишимке большую коробку с шоколадками в виде алого сердца, перевязанного ленточкой.

Расчет верный: сластена Ишим в восторге, цапает уже третью конфетку и счастливо улыбается, сидя на кровати. Кара разливает шампанское на два бокала. Губы у Ишим сладкие-сладкие от лучшего шоколада.

***

– Уже только сам черт поймет, кем он был, инквизиторство. Говорят – военным врачом во времена одного из самых жестоких римских императоров. Солдат, недоношенный ребенок войны, которому совсем нечего терять, безропотно умрет за идею, за родину, за своего владыку, повелительно взмахнувшего рукой и начавшего кровопролитнейшую войну; император запретил им жениться. И этот лекарь венчал их тайно, в ночи, точно злейший преступник. Он, наверное, лучше всех понимал: ходил с ними в бой, знал, что человек, который сражается за женщину, ждущую его дома, за светлый ее образ, готов биться, пока оружие держат руки, а потом – по-звериному рвать врага зубами и выгрызать им трахеи. Когда вокруг грязь, кишки наружу и роящиеся мухи, когда ты различаешь только алое мясо и белые кости, когда выворачивает от запаха паленой человечины, нужно что-то, за что получится уцепиться, чтобы не сойти с ума. Надежный якорь, который удержит; нить, что ведет из лабиринтов безумия. Я знаю, каково это, инквизиторство. И он тоже знал. Потому не боялся справедливо карающей длани, что обрушилась на него. Императоры не любят, когда им перечат.

Голос рокочет, мурлычет, слушать приятно, сразу сон натекает. Влад, кажется, поправляет ему взлохмаченные волосы или просто так касается, и у него вовсе нет сил, чтобы шипеть на него; Ян не может сказать ему, чтобы убрал свои наглые лапы.

– Спишь, что ли?

– Угу.

– А я ведь распинаюсь тут, – сердито и напоказ ворчит Влад. – Чуть не в самом важном признаюсь, а он, понимаете ли, спит. Совсем никакой совести у человека, ну вы посмотрите.

– Да знаю я все, что ты там признаешься, – сонно ухмыляется Ян. – Так что, его, святого Валентина, казнили?..

– Да. Совершенно безжалостно и без сомнений. Была там, правда, чудная история про слепую дочь генерала, которую безутешный отец привел к Валентину перед казнью, наслышанный от спасенных солдат о почти магической его силе, кланялся в ноги и умолял, рыдая, исцелить глаза его любимой дочери…

– Прозрела?.. – выдыхает Ян шепотом. Смыкает слипающиеся веки, представляет на мгновение, каково это, – всю жизнь в темноте жить. Вздрагивает, вжимаясь в плечо Влада.

– Прозрела. Как только казнили Валентина. Открыла оставленное им письмо и увидела вложенный в него цветок, вдруг замерла, заплакала, понимая, какое же это счастье – просто видеть что-то невыразимо прекрасное… Красивая сказка, инквизиторство?

– Угу… Влад, знаешь, какая у меня самая любимая фантазия?

– Ну-ка? – живо интересуется он.

– Ты, молчащий дольше пяти минут. Просто молчащий! С закрытым ртом! – тут же вскрикивает, хотя Влад даже не пошевелился. – Посиди тихо, ты удобный…

Диван мягкий, кожаный, поскрипывает. Кто-то когда-то на него кофе пролил, до сих пор пахнет – может, и Ян сам. Но ему странно, по-домашнему уютно, что невозможно двинуться с места; он, убаюканный мягким голосом Влада, уже ничего не соображает.

– Когда вы спали последний раз? – спрашивает Аннушка, заглядывая в кабинет.

– В прошлой жизни, – бормочет Ян.

Влад теплый – вот удивительно. Хотя руки все равно прохладные, но это он просто с мороза и без перчаток, конечно же, потому что перчатки для слабых. Он утыкается носом ему в плечо, совершенно не заботясь о том, что подумают остальные, поддаваясь мягкой дреме запросто.

– Инквизиторство, а пошли в кино, – вдруг предлагает Влад – и что-то Яну подсказывает, что прошло самую чуточку больше пяти минут. – Кара хвастается, как замечательно провела день с Ишимкой своей ненаглядной. А еще там боевик классный, про шпионов что-то…

– Не надо в кино, лучше в цирк, – окончательно засыпая, шепчет Ян. – Вся моя жизнь – ебаный цирк с конями…

И он ни на что его не променяет.

========== земля обетованная ==========

Комментарий к земля обетованная

Спойлеры к Буре!

Подарок для Бромки (https://ficbook.net/authors/1119896)

Моя Габриэль и его Улир.

ответ на: https://ficbook.net/readfic/3962945/18784282#part_content

*оба героя погибли по сюжету наших работ и оказались на Истоке – местечке вне Кареона, где погибшая душа может пройти перерождение, стоит окунуться в озеро. только Габриэль и Улир в горах подле озера пытаются жить.

Габриэль часто думала, что после смерти не будет ничего. Распятая на кресте, она готова была встретить Бездну, смирилась с ней, не собиралась спорить, когда ее захлестнул бы беспросветный вечный мрак. Она была готова умереть, глядя на создающееся будущее места, которое она полюбила всем сердцем.

Но после смерти были горы и чистое студеное озеро; была небольшая сторожка со скрипучими ступенями и полами, в которой терпко пахло смолой и свечным воском. Укромный тихий уголок, в котором можно спрятаться от всех миров и их шумных обитателей. А еще после смерти был Улир из Вензена, полуэльф, командир сгинувшей пятьдесят шестой роты – Габриэль слышала эту историю сотни раз.

Иногда она задумывалась, почему еще слышит, видит и чувствует, почему различает запахи солнечной летней земляники, что приносит в плетеной корзине Улир, почему сладость растекается на языке, почему сердце колотится, когда она летит на поющих, надрывающихся крыльях, вцепясь в крепкие плечи Улира. Задумывалась, останавливалась и глядела на Исток, щурилась, точно пыталась разгадать все его загадки. Ей казалось, Хранитель ей когда-то благоволил, потому и позволил тут остаться, ускользнуть от гильотинного лезвия судьбы. Она не знала ответа и боялась спрашивать.

Думала, нарушит хрупкую, странную магию, и все исчезнет в дымке. И вечное, выдуманное ими лето, и тихий домик, и Улир. Габриэль вовсе не нужны были такие разгадки.

***

Однажды Улир выстругал ей свирель, старательно обтесывая дерево, чтобы она не занозила тонкие губы. Она не просила его об этом – сам как-то догадался. Мысли были как крылья, общие, растекшиеся в густом теплом воздухе. Им хватало пары жестов, чтоб друг друга понять, и вот она уже играла, к губам прижимая теплую свирель, чувствуя, как ноет горло, как перебегающие по отверстиям пальцы неловки, а протез запястья, которым она удерживала инструмент, грубо и жестко держит, почти ломая. У нее было достаточно времени, чтобы привыкать и учиться.

Габриэль играла увлеченно. Ласковая мягкая мелодия струилась живо, разбивая мертвую тишину. На коленях у нее лежала голова Улира; он щурился, как большой кот, снежный барс, вслушиваясь в пение свирели. Слушал ее каждый клочок этого удивительного мира, каждая травинка, пригибаемая книзу невидимым, воображенным ветром, внимали горные хребты над их головами, зазубренные и темные. Не отрываясь от игры, Габриэль могла видеть, как в озеро соскальзывают тонкие фигуры. Словно невольные крысы, повинуясь ее незатейливой песенке, уходили с макушкой под воду, чтобы никогда не вернуться, и она не прекращала игры, охваченная опасным удовольствием.

– От таких песен и камни пойдут в пляс, – тихо улыбнулся Улир, когда она ненадолго умолкла, хватая ртом воздух, жадно упиваясь им. – Ты порезалась.

Она утерлась небрежно, тыльной стороной ладони, лишь мельком глядя на ало-рубиновые разводы. Отвечать ничего не хотелось – Габриэль выдохнула все с музыкой. Вечер был прян и долог. Они лениво следили за бесконечным небом и отблесками на нем.

– Одинаковый мир, – вздохнула Габриэль. – Здесь ничего не меняется… А у нас, может, весна началась в мире людей.

Она всегда помнила, что могла бы оказаться во мраке, и не было бы ни света, ни озера, ни Улира у нее на коленях – настоящего, как будто живого. В задумчивости Габриэль перебирала ему стриженные ей самой волосы, неровные пряди, забавно дергающиеся острые уши. Улир косил глазом, но ничего не говорил.

– Нет, не одинаковый, – шепотом выдохнул. – Ты его раскрасила, разве не слышишь? Здесь почти никогда не поют птицы, а теперь мне на мгновение показалось, что я их слышу. И небо – гляди. Цвета другие. Каждый день что-то меняется, Габриэль, приходят и уходят эти бесконечные люди и эльфы, солнце светит не так, как вчера. Завтра мы придумаем что-нибудь еще, и все будет иначе.

– Опять пойдем прыгать с обрыва? – рассмеялась она.

Запуталась пальцами в волосах, чуть почесывая, точно зверя. Больше всего она боялась скуки, которая накроет, когда они исчерпают все безумные выдумки.

– Пряди длиннее стали, – проговорила Габриэль. – И табак твой растет, и… когда мы прыгаем, я слышу, как у тебя сердце стучит громко-громко – или это у меня… Значит, мы живы, Улир?

– Живы, Габриэль, – устало откликнулся он. – Сыграй еще.

***

Габриэль видела благословенный Эдем собственными глазами, наблюдала, как человек делает первые неловкие шаги по его кустистым зарослям, но почти готова признать этот уголок в горах землей обетованной. Один ее Рай сгорел, чтобы она узнала новый, – эта мысль, засевшая в голове, была странно логична. Их личный Авалон – и яблоками пахнет так неуловимо…

– Может, я хотел, чтобы ты была, – проговорил Улир. – А ты хотела, чтобы был я.

– Но мы ведь не знали друг друга, – удивленно напомнила Габриэль. Почесала выгоревшую на солнце бровь – почти до белизны.

– Это ты так думаешь.

Она сидела на крыльце, неловко делая самокрутку, пока он, засучив рукава рубахи, деловито возился в разбитом рядом огородике. Габриэль отвыкла от недешевых сигарет и сверкающей золотом зажигалки с выгравированным крестом, которую она с греховным удовольствием совала под носы демонам. Нет, обновленный Эдем вынуждал жить дикарями, лишенными цивилизации…

Улир, любовно глядя, обходил свои заросли табака, поглаживал растения по чуть бархатистым листьям, точно по кроличьим ушам. Габриэль размышляла спокойно: однажды они захотят рассаду цветов, похожих на те, что на поле под обрывом. Кусты дикой колючей малины, усаженные в ряд. И кроликов, пожалуй, тоже. Кто знает, на что еще способен Исток.

У Улира черная земля была под ногтями, в руках – миска с водой. Она наблюдала за ним с тихой улыбкой, постигая сложную науку создания самокруток. Думала: вот какой он, настоящий Рай. Не то подобие, что построил Михаил, золотое, жужжащее, словно улей, погрязшее в грехах, которые они клялись вычищать. Рай – это спокойствие. Солнце, скользящее по воде, стекающее за горизонт. Звенящая тишина. И Улир, воркующий что-то над саженцами: Габриэль как-то обмолвилась неуверенно, что растения все понимают, точно как дети, а он и рад стараться.

***

Перья начали выпадать, как и всегда, в одно время. Габриэль ничуть не удивилась, небрежно стряхивая их, налипшие на щеку во сне: она разворачивала четыре крыла на ночь, укрывая их обоих, спящих бок о бок, как будто бы тяжелым пуховым одеялом. Она-то небрежно фыркнула, а Улир испуганно замер, глядя на нее широко распахнутыми глазами, растерянный и почти, наверное, поверивший, что она загибается, точно сильная хищная птица в неволе.

– Линька, – смущенно и немного стыдно пробурчала Габриэль, пряча глаза. – Летать пока нельзя. Только не прыгай без меня…

Он расчесывал ее крылья, выбирая лишние, отжившие и выпавшие перья, бережно вынимал. Черные гладкие перья устилали дощатый пол, а Габриэль жмурилась и не хотела на них смотреть: еще помнила их белоснежными и чистыми, нетронутыми темнотой Ада. Но открывала глаза, увлеченная очередной историей, которую рассказывал Улир: у него их было тысяча и одна, и это лишь сегодня. Без малейшего омерзения он копался в ее крыльях, зарываясь пальцами в мягкий пух и улыбаясь, точно радостный ребенок.

Поддавшись порыву, Габриэль заткнула одно перо ему за ухо, неровно, неловко – оно вот-вот должно было выпасть. Среди лохматых темных патл Улира перо смотрелось как будто к месту, точно должно было там расти.

Ей было так легко и тепло, что Габриэль рассмеялась в голос. Вздрогнула, отвыкшая от своего смеха. Представила его, крылатого и счастливого, и сердце пропустило удар.

– Будешь как индеец! – по-детски, забываясь, воскликнула Габриэль. – Вождь краснокожих! Смотри, как обгорел снова…

– Кто? – изумленно нахмурился Улир.

И оставшийся день они лежали в траве, глядя высоко в облака, и Габриэль рассказывала и рассказывала, захлебываясь словами, не способная остановиться, а Улир слушал ее внимательно и молчаливо и пера из-за острого уха не вынимал. Про трубку мира ему особенно понравилось.

***

Когда ничего уже не оставалось, они разговаривали – просто сидели бок о бок часами, глядя вперед, на горные пики или поблескивающее озеро. Библейские притчи и истории, что травили в караулках гвардейцы, мешались с рассказами о Кареоне. Они знали миры друг друга так хорошо, как будто жили в них много лет. В них обоих было слишком много воспоминаний о горе и крови, о воющих на пепелищах и солдатах с пустыми глазами. Ни на единый миг они не забывали прошлого, хотя пытались, искренне желали забыть. Где-то их помнили героями, и чужая память не давала покоя.

В мире людей была весна, а Гвардия маршировала по Аду; Кареон трясся от новой силы, уничтожавшей все на своем пути. Люди и нелюди одинаково сражались за свои идеалы и умирали из-за чего-то. Миры жили где-то там – без них. Они могли бы рискнуть и вернуться, утопнуть вместе с многими другими в озере, захлебнуться новым отчаянием и полной потерь жизнью. Их второй шанс был иным.

Впервые за все время они чувствовали блаженное спокойствие. А большего им было и не нужно – разве что, стремительный полет с обрыва вместе.

========== со стороны ==========

Комментарий к со стороны

По заявке с аска: как Гвардия узнает об отношениях инквизиторов. От себя добавлю, что они совершенно не умеют скрываться и безбожно палятся, поэтому все было довольно просто.

Таймлайн – тот самый отрезок времени между первой и второй частями “Tempestas adversa”

Ишим

Когда начинается война, она не до конца в нее верит, отказывается просыпаться из сладкого сна. Часть ее навечно привыкает к спокойствию за те несколько лет, что они выкупили у ангелов ценой золотой крови и великого пожара; Ишим знает, что весь гудящий Ад сейчас чувствует то же, что и она, словно родной мир сжался и воплотился в ее маленькой душе. Она не хочет снова возвращаться в то ощущение ужаса, когда и на небо-то страшно голову поднять, но идет за Гвардией.

Потому Ишим старается цепляться за житейские мелочи, помогает гвардейцам, потому что мало каким советом способна поддержать Кару и Вельзевула: она ничего не смыслит в военном деле. Зато утешить Ишим способна всегда, она привычно улыбается и говорит что-то ободряющее, пока они бегут на Девятый и сражаются за холодный враждебный круг. Наверное, по-настоящему им никто и не сопротивляется… Понемногу устанавливается их повседневность, в которой Гвардия вынуждена ужом вертеться, закрывая границы круга и попутно выбивая с него все войска Люцифера. Здесь уважают грубую силу, потому проблем с бандами не выходит, а куда сложнее – выжить в суровом холоде.

Ишим наблюдательна – этого у нее не отнять. Еще когда в ночи они ворвались в Ленвис верхом, когда сияли отблески пожаров и на улицах шли короткие схватки местных с легионерами, она видела, как Ян с Владом как будто оторваться друг от друга не могут. Они и раньше везде мелькали вместе, но сейчас это другое. Они избегают касаний, но стоят так близко, что кажется, не растащить. Им достаточно пары взглядов – и Ишим никогда не видела, чтобы общались глазами по-настоящему, а не в романтических историях, но инквизиторам… нормально. Они общаются точно так же, как и год до этого, но во взглядах, обращенных друг на друга, таится и расцветает что-то слишком нежное и хрупкое для этого круга и этой войны. Но они стерегут свои секреты лучше псов, и Ишим остается лишь гадать по недокасаниям и полувзглядам.