сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 40 страниц)
Впрочем, некая доля здравого смысла в его возражениях однозначно есть. Будет весьма иронично, если их двоих застукают прямо в коридоре за совершенно непотребным занятием. Аддамс слабо представляет, что произойдет в таком случае, но ничего хорошего явно ждать не стоит.
И потому, из последних сил совладав с собой, она решительно отстраняется — какого черта это так катастрофически сложно — и тут же тянет Ксавье за собой в сторону запертой двери её комнаты. Пальцы бьёт мелкой дрожью, поэтому вставить ключ в замочную скважину удаётся только со второй попытки. Ксавье только усугубляет ситуацию, запуская пальцы под водолазку и грубовато стискивая грудь.
Аддамс чувствует, как мышцы между бедер сжимаются вокруг пустоты, а нижнее белье быстро становится влажным.
Проклятый Торп с поразительной легкостью воздействует на неё, пробуждая самые темные, неведомые прежде желания.
Словно он каким-то непостижимым образом всегда знает, где и как нужно прикоснуться, чтобы ей окончательно отшибло последние мозги. Абсолютно иррациональная реакция, сбивающая с толку.
Какой ужасающий кошмар.
Наконец оказавшись в своей комнате — к огромному облегчению, здесь никого нет — Уэнсдэй вновь поворачивается к нему и притягивает к себе с требовательным поцелуем. Язык Ксавье уверенно скользит ей в рот, а руки собственнически сжимают талию.
У него вкус мятной жвачки и яблочного пунша, который подавали за ужином.
Она совсем не любит яблоки.
Но сейчас с упоением проводит языком по его нижней губе, заставляя Ксавье рвано выдохнуть.
Не разрывая поцелуя, Аддамс увлекает его в сторону кровати на монохромной половине комнаты. И решительно надавливает на плечи, принуждая опуститься на чёрное покрывало — Торп как всегда покорно подчиняется её вечному стремлению контролировать процесс.
Она устраивается сверху на его бедрах, склоняется ниже и запускает ледяные пальцы под синюю футболку, чуть царапая заостренными ногтями разгоряченную кожу.
Но сегодня Ксавье позволяет себе небольшую вольность — поочередно стягивает резинки с обеих косичек и быстро их распускает. Уэнсдэй слегка хмурится, когда иссиня-чёрный водопад рассыпается по плечам. Она совсем не любит распущенные волосы, и он прекрасно об этом знает. Но мгновенно забывает о недовольстве, когда рука Ксавье запутывается в её волосах, наматывая на кулак немного вьющиеся локоны.
Дернув на себя, он заставляет её склониться ниже и впивается очередным яростным поцелуем в шею, ещё скрытую высоким воротником. Возбуждение накатывает с новой силой, пульсация мышц внутри многократно возрастает — не имея совершенно никаких сил ждать, Аддамс тянется к пряжке ремня на его джинсах.
— Мой скорпиончик, мы… — за спиной слышится скрип открываемой двери. — Оу…
Отец осекается на полуслове.
И воцаряется звенящая тишина.
Уэнсдэй резко выпрямляется.
Сердце в груди делает кульбит.
Oh merda. Трижды.
Нет, десятикратно.
— Мама тоже там? — зачем-то спрашивает она, не оборачиваясь.
— Да, дорогая, — слышится голос Мортиши позади. Абсолютно ровный и безэмоциональный, словно не произошло совершенно ничего из ряда вон выходящего.
— А Пагсли?
— Нет, дорогая, — мать по-прежнему сохраняет непроницаемое спокойствие.
— Ясно, — Уэнсдэй коротко кивает собственным мыслям.
Шестеренки в голове как назло замедляют свой ход, и она абсолютно не представляет, что делать дальше. Просто смотрит прямо перед собой, внимательно разглядывая лицо Торпа, медленно заливающееся краской — багряный румянец ползет по его шее, разливается яркими пунцовыми пятнами по острым скулам.
Одна его рука всё ещё лежит на её бедре.
Стиснув запястье Ксавье мертвой хваткой, Уэнсдэй решительно отбрасывает широкую ладонь. Он растерянно хлопает глазами, уставившись на неё с выражением абсолютного шока.
Наверное, нужно что-то сказать.
Да, определенно.
— Это Ксавье Торп, мой… знакомый.
— З… знакомый? — севшим голосом переспрашивает Гомес.
— Ага.
Проще от этого пояснения не становится.
Уэнсдэй отчаянно пытается собрать остатки самообладания воедино, чтобы подняться на ноги и посмотреть родителям в глаза.
Не то чтобы ей стыдно, даже напротив — возможно, те наконец поймут, что она испытывала на протяжении шестнадцати лет, вынужденно наблюдая за их мерзкими неконтролируемыми лобызаниями.
Но она приложила столько усилий, чтобы доказать, насколько кардинально она от них отличается… И все эти усилия пошли прахом всего пару минут назад.
— Любовь моя, давай выйдем в коридор ненадолго, — Мортиша обращается к мужу самым елейным тоном. Таким, будто змея гипнотизирует свою жертву перед смертельным броском. — Уверена, Уэнсдэй нам все расскажет чуть позже.
Отец не отвечает.
Но, по всей видимости, подчиняется — позади слышится неясная возня и негромкий хлопок двери. Вот только уходить далеко родители явно не намерены — из коридора вполне отчетливо доносятся их голоса.
Совершенно потерянный отцовский.
И непроницаемо спокойный мамин.
— Caro mia, но она ведь совсем дитя… — сокрушается Гомес. — Как думаешь, они хотя бы предохраняются?
— Думаю, да, любовь моя.
— У тебя не осталось той настойки из аконита? Мне кажется, у меня прихватило сердце… Я определенно чувствую холодное дыхание смерти.
— Дорогой, это просто сквозняк.
— Моя маленькая гадючка… — в голосе Аддамса-старшего слышны нотки отчаяния.
— Гомес, ей почти семнадцать, — возражает Мортиша. Судя по интонации, она произносит эту фразу со своей коронной плотоядной улыбкой. — Нам ведь было столько же, когда мы впервые…
— Замолчите! — шипит Уэнсдэй на полтона громче, чем следует.
Внезапно накатившая злость оказывается как нельзя кстати, запуская затормозившийся было мыслительный процесс.
Она наконец поднимается на ноги и быстро одергивает помятую водолазку. Затем берет с прикроватной тумбочки тонкую расческу и принимается уверенно разделять пробор для косичек.
Оторопевший Ксавье следит за её размеренными обыденными действиями с совершенно потерянным выражением.
Проходит не меньше пяти минут, прежде чем он встаёт с кровати и несколько раз проводит рукой по лицу, словно этот бессмысленный жест помогает ему собраться с мыслями.
— Думаю, мне лучше уйти… — он бросает отрывистый взгляд в сторону приоткрытого витражного окна.
— Ну уж нет. Это все произошло по твоей вине, а значит, через эту невыносимую ужасающую пытку мы пройдем вместе, — Уэнсдэй оборачивается к нему, недобро сверкнув угольными глазами, и ядовито добавляет. — Не этого ли ты хотел ещё вчера?
— Да, но… Не так же! — Ксавье потерянно озирается по сторонам. Потирает переносицу. Взъерошивает волосы. Начинает измерять комнату широкими шагами.
Похоже, он совершенно не способен к самоконтролю.
Поразительно, как ему вообще удалось привлечь её внимание.
Аддамс начинает терять терпение.
— Возразишь ещё раз — и я прямо сейчас перережу тебе глотку ножом для бумаг.
Замерев на месте, Торп нервно сглатывает и машинально проводит пальцами по горлу. Уэнсдэй впивается в него пристальным немигающим взглядом, едва не скрипя зубами от раздражения. Она уже делает крохотный шаг в сторону письменного стола, намереваясь воплотить в жизнь только что озвученную угрозу, но Ксавье мгновенно поднимает руки вверх в сдающемся жесте.
— Ладно, ладно. Извини, — слишком поспешно выдает он, с опаской проследив направление её взгляда. — Я просто не могу представить, как буду смотреть твоим родителям в глаза после… такого.
— Сейчас и узнаем, — решительно заявляет Уэнсдэй, отточенными движениями заплетая волосы в косу и быстро закрепляя чёрной резинкой. — Мама, папа. Можете зайти.
Дверь несмело приоткрывается, и на пороге появляется отец — на его лице явственно угадывается не меньший шок, чем у Торпа, и мать — та лишь снисходительно улыбается с трудночитаемым выражением.
Мортиша степенно проходит в комнату, приподняв шлейф бархатного темного платья, и неспешно усаживается на тошнотворно-розовую кровать Энид.
Уэнсдэй занимает свой стул подле печатной машинки, аккуратно сложив руки на коленях.
Гомес и Ксавье предпочитают остаться стоя.
На пару минут повисает напряженная тишина — настолько безмолвная, что шум легкого ветра за окном в форме полукруга становится очень отчетливым. Аддамс предпочитает не поднимать взгляд на родителей, внимательно изучая свои ногти и замечая, что в уголке большого пальца левой руки слегка облупился лак — пожалуй, пора переделать маникюр.
— Торп, говоришь? — преувеличенно грозным тоном переспрашивает отец. Уэнсдэй не может видеть его лица, но готова держать пари, что Гомес сводит густые темные брови над пристально сузившимися глазами.
— Да, сэр, — робко отзывается Ксавье. Наверняка, в этот момент он умудряется покраснеть ещё сильнее.
— Винсент Торп твой отец, я полагаю? — Аддамс-старший безжалостно продолжает допрос с пристрастием.
— Да, сэр, — и хотя его голос заметно подрагивает, Ксавье удается сохранить ровную интонацию.
— И как давно вы с моей дочерью… встречаетесь?
— Мы не… — увы, Уэнсдэй не успевает вставить жизненно важную реплику.
— С прошлого семестра, сэр, — решительно заявляет Торп. — И я хочу, чтобы вы знали…
Она наконец вскидывает голову, награждая его недвусмысленным тяжелым взглядом. На щеках Ксавье пылают багровые пятна от плохо скрываемого смущения, но когда он продолжает говорить, в интонациях вдруг звучит несвойственная непоколебимая решимость.
— Я хочу, чтобы вы знали — для меня всё это крайне серьёзно. Я действительно люблю вашу дочь и постараюсь сделать все возможное, чтобы она была со мной счастлива.
Oh merda.
Всего десять минут назад ей казалось, что быть пойманной с поличным — самое худшее, что только может произойти.
Теперь же Уэнсдэй абсолютно точно уверена, что это было не самое худшее.
Самое худшее происходит прямо сейчас.
Именно в эту секунду, когда суровое выражение на лице отца постепенно сменяется до тошноты радостным… одобрением.
— Ну, раз так… Я ужасно рад знакомству, — и Гомес решительно пересекает комнату, протянув ладонь для рукопожатия.
Уэнсдэй чувствует себя так, словно на её ноге внезапно сомкнулся капкан. И машинально бросает взгляд в сторону матери.
Раздражающе спокойная Мортиша слабо улыбается и едва заметно кивает с таким видом, будто знала обо всем давным давно. Наверняка, она действительно знала.
Голос разума издевательски усмехается.
Как долго ты намерена отрицать очевидное?
Тебе никогда от него не избавиться.
И дело вовсе не в родителях, а в тебе самой.
Ведь ты совсем не хочешь от него избавляться.
Комментарий к Часть 5
P.S. Последние дни выдались очень загруженными, поэтому прошу прощения, что не успела всем ответить на отзывы к предыдущей главе.
Обязательно уделю этому время совсем скоро. Спасибо, что вы со мной 🖤
========== Часть 6 ==========
Комментарий к Часть 6
Саундтрек:
Brick + Mortar — Locked In A Cage
Приятного чтения!
Age: 29
Уэнсдэй держит покрасневшие кончики пальцев под холодной водой — поворачивает руку под разными углами, стараясь избавиться от неприятного ощущения жжения. С неудовольствием замечает на подушечке безымянного пальца стремительно набухающий волдырь. Несколько минут назад на столе в её кабинете с треском взорвалась лампочка — машинально вздрогнув от резкого хлопка, Аддамс самым позорным образом умудрилась свернуть стоящий совсем рядом стаканчик с эспрессо. К счастью, большая часть горячей ароматной жидкости пролилась на пол, не зацепив материалы нового дела, но левую руку она всё-таки обожгла.
Закрутив кран с водой, Уэнсдэй принимается рыться в ящиках под раковиной, пытаясь отыскать мазь от ожогов. Но нужного тюбика в аптечке не обнаруживается — как и доброй половины лекарств, жизненно необходимых каждому человеку. Даже ей.
Впрочем, ничего удивительного.
За наполненность аптечки — а также холодильника, кухонных шкафов и ящиков с бытовой химией — в их странной семье всегда отвечал Ксавье. Но он не занимается этим уже почти четыре месяца, практически неотлучно находясь за многие сотни километров. Ему удалось добиться от инвесторов внушительной суммы для открытия второй галереи, вот только уже не в Штатах, а в Канаде. Изначально планировалась командировка на три недели.
Но процесс затянулся — и разумеется, требовалось его постоянное присутствие.
— Мы почти не разговариваем в последнее время. Я пытаюсь достучаться до тебя, но ты меня отталкиваешь… Как будто моё присутствие тебя тяготит, — сказал он тогда, с лихорадочной поспешностью закидывая вещи в дорожную сумку. Так торопливо, словно боялся передумать.
И совсем не смотрел ей в глаза.
Не старался поймать её взгляд и заглянуть в бесстрастное лицо, как делал это каждый день на протяжении двенадцати с половиной лет их отношений.
Уэнсдэй наблюдала за его сборами, оперевшись на дверной косяк их спальни и скрестив руки на груди.
Ксавье помолчал с минуту, явно ожидая от неё хоть какой-то реакции — которой не последовало — а потом решительно застегнул молнию на внушительной сумке.
— Когда мы начали встречаться, я дал обещание никоим образом не давить на тебя и старался исполнять его все эти годы. Честно старался, — он выпрямился, уставившись поникшим взглядом в пол. — Но после всей… этой ситуации мне кажется, что тебе не нужно даже это. Тебе будто окончательно стало на меня наплевать. Да и в целом на всё… А раз ты не пытаешься спорить, значит так оно и есть. Наверное, я как обычно переоценил глубину твоих чувств.
Она продолжала хранить молчание.
Возразить было нечего — Ксавье был абсолютно прав.
Она действительно избегала его всё это время — намеренно задерживалась на работе до глубокой ночи, хотя заканчивала большую часть дел уже к одиннадцати вечера.
А потом просто сидела в полутёмном кабинете, пропахшем дорогой кожей и совсем чуть-чуть — формалином, свернувшись клубочком в огромном удобном кресле и погрузившись в пучину напряженных размышлений. Ехать домой решительно не хотелось — не было сил видеть его вечно тоскливый взгляд.
Ксавье ни разу не упрекнул её вслух, даже напротив... Проснувшись на следующее утро после приёма второй таблетки, она обнаружила его рядом с собой — Торп мирно посапывал во сне, положив голову на изгиб локтя. Вторая свободная рука покоилась на её холодных бледных пальцах.
Но когда он распахнул глаза, она вдруг отчётливо увидела в глубине бархатной зелени затаённую боль.
Подобное затравленное выражение сквозило в его взгляде и прежде — например, в далекие школьные годы, когда шериф Галпин проволок его, закованного в наручники, к выходу из мастерской. Или когда она отказалась выйти за него замуж — в первый раз, а затем и во второй.
Но тогда всё прошло довольно быстро.
Но не теперь.
Ксавье обнимал её как всегда, целовал как всегда, шептал признания в любви в лихорадочном полубреду, пока двигался внутри её тела глубоко и жадно.
Но тоска в бархатном взгляде никуда не исчезала.
Последней каплей стало то, что однажды Уэнсдэй решила зайти в его мастерскую в подвале их огромного дома — обычно она не делала этого в его отсутствие, с уважением относясь к чужому личному пространству. Но тем злополучным вечером ноги сами понесли её вниз по лестнице.
Все картины были открыты.
За исключением одной в самом дальнем углу.
Аддамс решительно потянула на себя серую ткань, местами испачканную краской — и почти не удивилась, когда её взору предстал портрет. Маленький мальчик с чёрными волосами и темно-зелёными глазами безмятежно улыбался с холста, демонстрируя ямочки на щеках. Точно такие же ямочки появлялись у неё самой в редкие моменты улыбки.
Мазки были резкими и нечёткими.
Словно Ксавье рисовал картину слишком поспешно. Словно стремился поскорее выплеснуть на холст всю потайную боль, что мучительно терзала душу.
Oh merda.
Уэнсдэй отшатнулась как от огня.
А мгновением позже набросила ткань обратно, скрывая лицо их нерождённого ребенка, и стремглав помчалась прочь из дома, по пути схватив с крючка в прихожей ключи от машины.
И впервые просидела в агентстве до двух часов ночи — а наконец вернувшись обратно, обнаружила, что Ксавье впервые в жизни её не дождался. На обеденном столе стояла только тарелка с давно остывшими, безобразно слипшимися спагетти.
Всё-таки он не сумел её простить.
Не сумел сдержать собственные обещания.
Глупо было на это надеяться. Люди слабы.
И потому она не проронила ни слова, когда он прошел мимо, набросив на плечо дорожную сумку, и даже не наклонился для прощального поцелуя.
Оставив безуспешные попытки отыскать мазь от ожогов, Уэнсдэй возвращается в кабинет и, скинув неудобные туфли, с ногами забирается в массивное кожаное кресло. Надо бы уделить внимание новым материалам дела, которые полиция сбросила на электронную почту сегодня утром, но ей совершенно не хочется этим заниматься.
