сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 40 страниц)
А когда вышедший в коридор врач с облегчением сообщил, что опасность миновала, Винсент отвёл сына в сторону и рассказал, что именно стало причиной трагедии. Поначалу Ксавье не поверил.
Словно мозг на подсознательном уровне отказался воспринимать шокирующее осознание, что Уэнсдэй добровольно рискнула сразу двумя жизнями. И во имя чего? Какого-то поганого расследования и своих неуемных амбиций? Нет. Немыслимо.
Это было слишком. Даже для неё.
Но когда она пришла в себя на следующий день, Торп задал всего один вопрос — а Аддамс молча опустила взгляд, несколько раз растерянно моргнула… и быстро кивнула.
И у него внутри словно что-то оборвалось.
Наверное, если бы Мадлен не выжила, он бы тут же ушёл и подал на развод. Потому что не смог бы смотреть на Уэнсдэй и знать, что именно она повинна в смерти их ребёнка.
Но Мадлен выжила.
И объединила родителей связью куда более крепкой, нежели официальный брак и клятва в вечной верности перед Богом и людьми.
И Ксавье денно и нощно находился в больнице рядом с женой и дочерью на протяжении трёх месяцев, ушедших на реабилитацию.
Помогал Уэнсдэй вставать с кровати и долго ходить по коридорам, как предписали врачи — поначалу она упрямо отвергала его заботу, но её собственных сил едва хватало, чтобы принять вертикальное положение.
Помогал переодеваться и даже заплетать косы — но за всё это время не проронил ни слова. Не хотел. Да и не мог.
А потом однажды застал её в отделении интенсивной терапии. Уэнсдэй стояла над кувезом, где лежала их крохотная малышка, опутанная бесчисленным количеством проводов и систем жизнеобеспечения.
Водопад густых чёрных волос полностью скрывал лицо Аддамс, но худенькие острые плечи заметно дрожали. А когда она резко обернулась на звук его громких шагов, Ксавье увидел то, чего не видел никогда прежде — по бледным ввалившимся щекам беззвучно катились слёзы.
— Прости меня, — прошептала она практически неслышно, даже не пытаясь утереть мокрые дорожки слёз. А может быть, она и вовсе их не замечала.
— Не у меня проси прощения, — Торп стиснул руки в кулаки с такой силой, что ногти до боли впились в ладони, и кивнул головой в сторону кувеза. — А у неё. Это её ты едва не убила в угоду своему гребаному расследованию.
Он ожидал, что Уэнсдэй по обыкновению скроет истинные чувства под ледяной равнодушной маской, начнёт спорить и сыпать ядовитыми колкостями.
Но она промолчала. Только зажмурилась, как будто от резкой боли, и понуро опустила плечи — словно из неё вдруг вынули стальной стержень, помогающий держать неестественно-ровную осанку.
И Ксавье сдался.
В несколько стремительных шагов преодолел расстояние между ними и заключил Аддамс в объятия. Она вздрогнула всем телом и судорожно выдохнула — а потом внезапно вцепилась в него так крепко, что он не смог бы отстраниться при всём желании.
Но Ксавье и не хотел отстраняться.
Какой бы сильной не была ярость, любовь всегда оказывалась в стократ сильнее.
Когда они пересекают границу штата, пейзаж видоизменяется — в окрестностях Трентона уже выпал первый снег, укрыв поля и небольшие рощи тонким белым полотном, на котором местами виднеются островки чёрной влажной земли. Уэнсдэй немного опускает боковое стекло, с наслаждением вдыхая свежий морозный воздух. Она до сих пор искренне недолюбливает шумный и суетливый Нью-Йорк — и потому почти никогда не возражает против частых визитов в родовое поместье Аддамсов.
Благо, разногласия с родителями заметно сгладились за прошедшие годы.
Ксавье как-то рискнул предположить, что Уэнсдэй стала лучше понимать Мортишу, потому что сама стала матерью — но мгновенно был награждён самым уничижительным взглядом из всех возможных.
Когда Мазерати аккуратно притормаживает в конце извилистой подъездной дорожки, на пороге особняка мгновенно возникает высокая фигура Ларча. Не дожидаясь отдельной просьбы, угрюмый дворецкий приветствует их коротким кивком и начинает доставать из багажника дорожные сумки.
Мадлен трёт глаза маленькими кулачками и сонно потягивается. Но когда Ксавье тянется рукой в заднюю часть салона, чтобы отстегнуть ремни детского кресла, дочь мгновенно принимает свой обычный суровый вид — и сама щёлкает замками. А потом сама открывает дверь и поспешно выбирается из машины.
И откуда только в ней столько упрямства и самостоятельности? Впрочем, ответ очевиден — поразительное влияние наследственности.
Уэнсдэй и Ксавье синхронно переглядываются.
— Скоро мы станем ей совсем не нужны, — с театральным драматизмом вздыхает он, провожая дочь задумчивым взглядом. — И когда она успела так повзрослеть?
— Не преувеличивай. Ей всего пять лет, — резонно возражает Аддамс. — Пошли уже.
Они выходят из машины и неторопливо направляются к особняку вслед за Мадлен.
Погода окончательно испортилась — небо затянуто низкими свинцовыми тучами, резкие порывы ледяного ветра треплют длинное платье Уэнсдэй и распущенные волосы Ксавье.
Похоже, ночью ожидается самая настоящая снежная буря. Но поместье Аддамсов больше не кажется ему мрачным — в ненастные вечера особенно уютно сидеть у огромного горящего камина в их гостиной. Или бродить по хитросплетениям коридоров со множеством дверей, которые никуда не ведут. Или проводить долгие часы в их библиотеке, занимающей добрую половину первого этажа.
Здесь всегда царит та самая атмосфера настоящей любящей семьи, которой Торпу так не хватало после смерти матери.
— Мои дорогие! — торжественно восклицает Гомес, когда они оказываются в полутёмном холле, освещаемом лишь множеством свечей в залитых воском канделябрах. — Мы ужасно рады вас видеть!
Мортиша, обвивающая локоть супруга, мягко улыбается — она как всегда преисполнена величественной грации. Словно над этой великолепной женщиной абсолютно не властны годы.
Справа от родителей стоит Пагсли, облачённый в точно такой же полосатый изысканный костюм, как у отца — он выглядит необыкновенно гордо, будто первое тюремное заключение прибавило ему статуса. Мадлен с самым важным видом восседает у него на руках, и Ксавье невольно отмечает про себя, что их необыкновенно тёплые отношения очень уж напоминают Уэнсдэй и Фестера.
Фестер тоже здесь — при виде «мрачной протеже с косичками» на его лице расцветает широкая довольная улыбка, и Аддамс отвечает ему тем же.
— Как вы добрались? — заботливо вопрошает Мортиша, ласково поглаживая супруга по плечу.
— Спасибо, хорошо, — Ксавье первым проходит вглубь просторного холла и по очереди обменивается рукопожатиями с мужской частью родственников. — Принцесса даже заснула по дороге. Правда, Мэдди?
— Мадлен, — жена и дочь поправляют его в один голос. Торп в ответ лишь усмехается и молча разводит руками.
— О, эти женщины… — со знанием дела изрекает Гомес, заговорщически подмигнув зятю. — Играют на струнах наших душ виртуознее любого музыканта, но без них жизнь совершенно не имеет смысла. Tutto vince amore!{?}[Любовь побеждает всё! (итал.)]
— Абсолютно согласен, — Ксавье понимающе кивает, хотя последняя фраза остаётся для него загадкой. Судя по тому, что Уэнсдэй сиюминутно возводит глаза к потолку, это нечто лиричное и не лишённое пафосного романтизма.
— Тьма очей моих, дети наверняка голодны… — Мортиша мягко проводит по щеке мужа тыльной стороной ладони. — Хватит держать их на пороге. Идёмте же к столу.
В огромной столовой, больше напоминающей банкетный зал, уже всё накрыто к ужину. От обилия самых изысканных блюд разбегаются глаза — многочисленная прислуга Аддамсов явно постаралась на славу. И хоть до этого момента Ксавье совсем не хотел есть, от буйства аппетитных ароматов желудок мгновенно сводит тянущим чувством голода.
Все занимают привычные места согласно столовому этикету — дух старой аристократии в этих стенах поистине неискореним. Одна только Мадлен пользуется положением всеобщей любимицы и не подчиняется правилам, продолжая восседать на коленях у Пагсли — тот увлечённо рассказывает ей что-то на уровне приглушенного шепота. Судя по восхищённому выражению кукольного личика, речь идёт как минимум о чём-то незаконном, а как максимум — откровенно опасном для жизни.
Ксавье пытается прислушаться, но безуспешно.
Заметив повышенный интерес отца к собственной персоне, маленькая хитрюга прикрывает рот ладонью и совсем понижает голос.
Уэнсдэй погружается в аналогичную беседу с дядей Фестером. По крайней мере, у этих двоих разговоры всегда стабильны и предсказуемы. Немного о современных интерпретациях средневековых пыточных орудий, немного о бесконечных поисках древнейших артефактов, и совсем чуть-чуть — о расследованиях.
Сам же Торп с наслаждением потягивает красное сухое вино, периодически обмениваясь со старшим поколением Аддамсов короткими рассказами о состоянии семейных дел.
— И всё-таки я считаю, что наша маленькая ядовитая колючка должна поступить в Невермор, — настойчиво повторяет Гомес уже в десятый раз за вечер и в тысячный — за всю жизнь. — Вы не найдёте школы лучше, чем старая добрая alma mater.
— Оставим этот вариант на крайний случай, — мягко, но решительно возражает Ксавье. — Пока что её исключили из детского сада всего один раз.
— Полная ерунда, к слову, — Уэнсдэй отрывается от диалога с дядей и поворачивается к родителям. — Мадлен всего лишь подбросила мышеловку в сумку одной из воспитательниц.
— И только? — искренне удивлённый Гомес недоуменно округляет глаза. — Воспитатели в наше время совершенно никуда не годятся. Такие нежные… Помню, Уэнсди в её возрасте первый раз подсыпала цианид калия в кастрюлю с овсяной кашей, но тогда дело ограничилось всего лишь строгим выговором.
— Она просто ненавидит овсянку, — Мортиша немного плотоядно улыбается, смерив дочь внимательным взглядом. Та раздражённо закатывает глаза и отворачивается, возвращаясь к беседе с Фестером. Цепкий взгляд миссис Аддамс обращается на супруга. — А что касается Невермора… Любовь моя, мы должны учиться на прошлых ошибках и предоставить нашей внучке свободу выбора.
— О, caro mia… — восхищённый Гомес протягивает руку к жене. — Твоя мудрость также безгранична, как твоя красота.
На несколько минут воцаряется стандартная сцена, полная бурной страсти — родители Уэнсдэй сливаются в жарком продолжительном поцелуе.
Ксавье тактично опускает глаза, пряча лёгкую улыбку за бокалом с рубиновой терпкой жидкостью.
Но неожиданно всеобщее внимание привлекает Мадлен.
— Когда я вырасту, я тоже хочу убить человека и сесть в тюрьму, как дядюшка Пагсли. И как дядя Фестер, — решительно сообщает она, гордо вскинув голову.
Едва не поперхнувшись вином от такого внезапного заявления, Ксавье поспешно отставляет бокал в сторону и уже открывает рот, чтобы возразить, но его опережает Уэнсдэй.
— Мадлен, нет ничего выдающегося в том, чтобы оказаться за решёткой, — совершенно меланхолично отзывается Аддамс, нарезая стейк на мелкие кусочки. — Самые виртуозные убийцы никогда не попадаются.
Её слова звучат абсолютно буднично и равнодушно, но на дне глубоких угольных глаз вспыхивает недобрый огонёк. Опасный. Хищный. И Торп невольно вспоминает историю двухгодичной давности — ту самую, которая в итоге привела Пагсли за решётку. Ту самую, которую он предпочёл бы навсегда забыть.
Миловидная и улыбчивая Элла оказалось вовсе не той, за кого себя выдавала. Едва оклемавшись после тяжёлых родов, Уэнсдэй навела необходимые справки и выяснила, что из шведского в златокудрой девице только имя — она и в Европе-то никогда не бывала, а всё детство и юность провела на захолустной ферме где-то на задворках Калифорнии.
Зато, помимо хорошенького личика, Элла имела недюжинные амбиции и вполне чёткую цель прибрать к рукам многомиллионное состояние Аддамсов. За ней тянулся нехороший след прямиком с самого юга — два брака за плечами, один из которых закончился внезапной смертью мужа, а другой — таинственным исчезновением второго претендента на руку, сердце и прочие прелести очаровательной блондинки.
Но Пагсли предупреждений сестры не послушал, и свадьба — пышная, с обилием гостей и морем шампанского — всё же состоялась. А уже спустя несколько дней новоиспеченная миссис Аддамс потребовала новый дом и новую машину. Но Гомес и Мортиша выступили против, встав на сторону Уэнсдэй — разразился грандиозный семейный скандал, в ходе которого Пагсли неожиданно проявил характер и хлопнул дверью, оборвав всякое общение с родственниками.
Почти два года он не появлялся на горизонте и не отвечал на письма родителей.
А однажды все утренние новости запестрели заголовками о том, что один из роскошных особняков в Трентоне взлетел на воздух, и лишь по счастливой случайности никто не пострадал. Официальной причиной назвали утечку газа, но Уэнсдэй не поверила ни на секунду, проворчав себе под нос, что Пагсли повторяет судьбу дяди Фестера.
А спустя пару дней её телефон во втором часу ночи разразился трелью похоронного марша — и Аддамс исчезла из дома без объяснений. Ксавье не сомкнул глаз до рассвета и ни на минуту не прекращал попыток дозвониться до жены. Но механический голос на том конце провода извещал, что аппарат абонента недоступен.
Она вернулась лишь под утро — и сразу направилась прямиком в ванную. А когда Торп зашёл следом, его едва не хватил удар.
Уэнсдэй стояла над раковиной, подставив руки под струю ледяной воды, и с тонких пальцев стекала насыщенно-алая кровь. Её было так много, что белая раковина очень быстро окрасилась в красный. Но на самой Аддамс не было ни единой царапины, даже косички остались безупречно идеальными.
— Что… Что произошло? — прошептал он спустя несколько минут, с трудом обретя способность говорить.
— Ничего такого, на что стоило бы обращать внимание, — ровным тоном отозвалась Уэнсдэй. — Я просто защищала свою семью. И буду поступать так всегда.
А когда она закрутила кран и обернулась к нему, Ксавье увидел в угольных глазах это самое выражение — взгляд смертоносного хищника, готового без раздумий прикончить любого, кто будет представлять угрозу для семьи.
Он не стал задавать вопросов.
Ни в то странное утро, ни позже — когда Пагсли всё-таки арестовали за убийство молодой жены. Ксавье ни на секунду не сомневался, что тот невиновен — максимум стоял рядом, пока старшая сестра с особой жестокостью расправлялась с незадачливой аферисткой.
Но Пагсли тоже был готов защищать семью — даже готов был отправиться в тюрьму вместо Уэнсдэй, лишь бы только не лишать малышку Мадлен матери.
Подобная преданность ужасала… и восхищала.
Наверное, он должен был испугаться.
Любой нормальный человек испугался бы.
Но когда совершенно спокойная Аддамс легла рядом с ним в постель — словно и вовсе ничего не случилось — Торп вдруг ощутил такое возбуждение, какого не испытывал даже на заре их отношений. Руки сами легли на её талию, притягивая максимально близко, а губы впились в изящную шею горячечным безумным поцелуем.
А чуть позже, когда Уэнсдэй лежала под ним и кусала вишневые губы в попытках глушить стоны, Ксавье вдруг подумал, что он явно такой же ненормальный, как и она.
И ему это нравилось.
Покончив с ужином, все разбредаются по своим делам. Гомес с Мортишей уходят наверх, сославшись на усталость, вниманием Мадлен завладевают оба дяди — вооружившись шпагами, они выходят во внутренний дворик поместья, чтобы поупражняться в фехтовании.
Уэнсдэй перемещается в кресло подле горящего камина и погружается в работу, уткнувшись в телефон. Ксавье усаживается напротив, прихватив с кухни початую бутылку вина.
Окружающий полумрак, тихое потрескивание поленьев за каминной решеткой и завывания ветра за окном действуют умиротворяюще — он вальяжно откидывается на спинку кресла, вытянув ноги, и внимательно наблюдает за женой из-под опущенных ресниц.
Аддамс выглядит абсолютно сосредоточённой, пристальный взгляд угольных глаз медленно скользит по строчкам на экране — то ли отчёт о вскрытии, то ли протокол допроса, то ли ещё какая-то малопонятная ерунда… Она изредка поджимает вишневые губы, когда находит какую-то особенно занимательную деталь. Но, очевидно, рабочее настроение быстро сходит на нет, уступая место расслабленности. Спустя минут пятнадцать она откладывает телефон в сторону и поворачивается к Торпу, глядя исподлобья своим коронным немигающим взором. Он молча салютуют изрядно опустевшим бокалом и слегка кивает головой в сторону лестницы, предлагая подняться на второй этаж.
