сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 40 страниц)
Не дослушав до конца монотонную фразу, Ксавье со всех ног срывается с места. Он едва успевает читать потёртые таблички на белых дверях, но резкий выброс адреналина неожиданно придаёт сил. Медсестра что-то кричит вслед, но он её уже не слушает — страшное слово «реанимация» набатом стучит в висках, глуша все прочие мысли.
Если Уэнсдэй отправили прямиком в реанимацию, значит, всё совсем плохо.
Значит, всё просто ужасно.
Значит, она действительно может… Господи.
Только не это. Пожалуйста, только не это.
К огромному облегчению, поиск нужного отделения занимает всего несколько минут — над двустворчатыми дверями с непрозрачным стеклом горит ярко-белая надпись «Посторонним не входить». Но Торпу совершенно на это наплевать. Он решительно толкает от себя тяжелую дверь и лицом к лицу сталкивается с врачом.
— Вам сюда нельзя, сэр, — человек в белом халате преграждает путь к заветной цели и с недюжинной силой стискивает его плечи, принуждая отступить на шаг назад. — Пожалуйста, отойдите.
— Да мне наплевать! — остатки самообладания с треском рассыпаются на части, и Ксавье отчаянно сопротивляется действиям врача. — Там моя жена, идиот!
— Успокойтесь, — тот остаётся непреклонен, пристально взирая на Торпа из-под низко надвинутых очков. — Давайте поступим так. Я схожу и всё узнаю, а потом сообщу вам. Как зовут вашу жену?
— Уэнсдэй… Уэнсдэй Аддамс, — ещё никогда в жизни он не произносил это имя с таким трудом. Паническая ярость сменяется отчаянием, и наоборот. — Она беременна, понимаете?! Скажите, что с ней, прошу вас!
— Успокойтесь и присядьте, — врач кивает на ряд низких скамеек, приставленных к стене. — Постарайтесь взять себя в руки. Я всё выясню и вернусь через несколько минут, хорошо?
Он говорит таким тоном, словно объясняет элементарные вещи умственно неполноценному.
Ксавье лишь коротко кивает, не в силах больше выдавить ни слова — а когда врач скрывается за дверями реанимации, принимается измерять коридор шагами, шатаясь на ватных ногах, словно пьяный. Откуда-то издалека доносятся голоса и едва различимый писк множества медицинских приборов. Но Торп не может сосредоточиться ни на чем другом — самые кошмарные догадки терзают сознание и парализуют волю, заставляя практически выть от ужасающей неизвестности.
Он не был в церкви с детства и никогда не считал себя верующим человеком, но сейчас готов молиться всем Богам и чертям, лишь бы только всё обошлось.
Пусть всё будет хорошо.
Пожалуйста, пусть всё будет хорошо.
Врач выходит из реанимации спустя несколько минут — а кажется, что спустя вечность. Ксавье резко замирает на месте и вскидывает голову.
Проклятый эскулап отчего-то медлит, и у Торпа мгновенно возникает неуемное желание вцепиться в ворот белого халата и трясти до тех пор, пока тот не начнёт говорить.
Но уже первая долгожданная фраза разом вышибает из лёгких весь воздух.
— К большому сожалению, нам не удалось предотвратить развитие эклампсии, — на усталом лице врача отчётливо отражается сочувствие, и Ксавье буквально физически чувствует, как белый пол больницы уходит из-под ног. Сердце пропускает удар, чтобы через секунду зайтись в бешеном нечеловеческом ритме.
— Что… что это значит? — предательски дрожащий голос звучит с надрывом. Абсолютно не контролируя собственные действия, Торп делает шаг вперёд и цепляется за рукав белого халата. — Не молчите! Скажите мне правду!
— Сэр… — врач выдерживает секундную паузу, показавшуюся тысячей лет. — Подобное состояние напрямую угрожает жизни.
— Чьей? — внутри всё стремительно холодеет.
— Боюсь, что и матери, и ребёнка. Мы проведём экстренное кесарево сечение и постараемся сделать всё возможное, но… — ещё одна ужасающая пауза. — Будьте готовы к худшему.
Врач говорит что-то ещё, но Ксавье уже его не слышит — в ушах медленно нарастает звенящий гул, а конечности окончательно становятся ватными. Всё тело прошибает холодный пот, сердце сжимается в тисках парализующего липкого страха… Нет, не страха. Страшно ему было с полчаса назад, когда Уэнсдэй — его Уэнсдэй, такую маленькую, хрупкую, но при этом всегда кажущуюся абсолютно несгибаемой — погрузили в карету скорой помощи. Когда он замер на месте, невидящим взглядом уставившись в безвольно свисающую тоненькую руку, перепачканную уродливыми разводами алой крови.
Теперь же Ксавье чувствует, как сердце, разум и тело охватывает невероятный, животный… ужас.
Пальцы коченеют.
Дыхание перехватывает — настолько, что даже не получается сделать вдох.
Он отшатывается от врача, налетев на низкую скамейку в коридоре — колени неизбежно подгибаются, и он буквально падает на твёрдое сиденье. Из груди против воли вырывается вымученный глухой хрип, пальцы рефлекторно впиваются в кожаную обивку скамейки, совершенно безразличную к его страданиям.
Нет. Нет. Нет.
Это не может происходить на самом деле. Уэнсдэй не может умереть, просто никак не может… Да это же просто бред.
Тем более так глупо и банально — она бы явно сочла это чудовищно оскорбительным.
Нельзя сказать, что он никогда прежде не задумывался о её смерти — его упрямая жена имела поразительную способность рисковать жизнью чуть ли не ежедневно. Водила свою чертову Мазерати одной рукой, утопив в пол педаль газа, и регулярно выжимала из мощного мотора шокирующие двести с лишним километров в час. Пугающе часто рвалась на передовую при задержаниях особо опасных преступников — и лишь небрежно усмехалась уголками вишневых губ в ответ на его категоричные, но бесполезные запреты — не помогла даже пуля, чудом прошедшая по касательной.
Уэнсдэй Аддамс никогда не боялась смерти, словно играла с судьбой в кошки-мышки.
И всегда выходила победительницей даже из самых рискованных ситуаций, из самых опасных передряг. Словно в ту самую пятницу тринадцатого, когда она появилась на свет, в небе горела самая счастливая звезда. Словно изменчивая Фортуна никогда не поворачивалась к ней спиной.
Но он… боялся. Всегда чертовски боялся.
За долгие годы совместной жизни Ксавье привык к невероятному количеству странностей. Но к этому привыкнуть не смог — да и возможно ли было?
Всего одна её фраза — у нас задержание, буду поздно — заставляла его сердце коченеть под гнетом леденящего душу страха.
Но даже в самых худших ночных кошмарах он не мог представить, что это будет… так.
Что за минуту до последнего шага к безоблачному счастью вся жизнь полетит под откос со скоростью поезда, сошедшего с рельс.
Со скоростью самолёта, ушедшего в неконтролируемый штопор.
И очень скоро мыслей в голове совсем не остаётся. Ужасающая неизвестность висит в воздухе оголённым проводом под тысячевольтным напряжением. Время не просто замедляет свой ход — оно останавливается.
Сквозь плотный туман в голове едва слышно доносятся глухие рыдания, и Ксавье не сразу осознаёт, что эти хриплые клокочущие звуки вырываются из его собственного горла.
Страх потери свербит грудную клетку изнутри, царапает старым зазубренным ножом.
И пробуждает в голове воспоминания о самых страшных днях его жизни, когда одиннадцатилетний Ксавье впервые встретился лицом к лицу с непоправимой утратой.
Тяжёлая жирная земля, удушающий запах вымокших под дождём цветов, безликий прямоугольник серого надгробия с именем матери и двумя датами.
Мадлен Вайолет Торп
15.04.82 — 07.01.17
…ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.
И в крохотной чёрточке между равнодушными рядами цифр — вся её жизнь.
Тепло ласковых рук и мягкость изумрудного бархата глаз.
Длинные яркие платья с летящими юбками в мелкий цветочек.
Тонкий аромат булочек с корицей, которые она пекла каждое воскресенье, категорически не доверяя прислуге.
Но всего этого больше нет и не будет.
Пёстрые платья в неизменный цветочек, множество незаконченных картин и неизбежно тускнеющие с каждым годом воспоминания — вот и всё, что осталось. А ещё сквозная дыра в сердце и щемящая пустота в душе.
Но жизнь продолжалась — какая горькая ирония. И пусть его маленький хрупкий мир разлетелся на сотни мелких осколков — но на следующее после роковой даты утро солнце вновь поднялось над горизонтом, а время неумолимо помчалось вперёд, отсчитывая дни, месяцы и годы.
А потом появилась Уэнсдэй.
И снова вдребезги разнесла весь его мир, чтобы затем собрать всё по-своему. Чтобы создать из разномастных деталей пазла удивительно цельную картину.
Парадоксально, но ей, целиком и полностью состоящей из чёрно-белой палитры, непостижимым образом удалось наполнить его жизнь самыми яркими красками.
А теперь её жизнь висит на волоске.
И всё, что у них было — и всё, что могло быть — станет крохотным тире между двумя датами.
А на соседнем надгробии дата будет всего одна — ведь их дочь не сделает ни единого вдоха и не единого шага на этой земле.
Нет. Нет. Господи, пожалуйста.
Пожалуйста, пусть они выживут.
Ксавье с трудом осознаёт, что бормочет эти слова вслух — едва различимо, практически бессвязно. Он прячет лицо в дрожащих ладонях, запускает пальцы в волосы, до боли стискивая растрёпанные пряди.
И практически не ощущает, что кто-то настойчиво треплет его по плечу — понимание происходящего приходит лишь спустя несколько секунд. Ксавье резко вскидывает голову, больше всего на свете мечтая увидеть врача в очках, который скажет, что всё обошлось.
Что опасность миновала.
Что его жена и дочь в порядке.
Но это не врач.
Прямо перед ним стоит Винсент Торп.
Как всегда отвратительно собранный, без единой эмоции на лице — будто все его черты вытесаны из равнодушного белого камня безымянным скульптором.
Но в следующую секунду в его холодных голубых глазах возникает совершенно непривычное выражение… сочувствия?
— Что ты здесь делаешь? — зачем-то спрашивает Ксавье, уставившись на отца потухшим растерянным взглядом.
— А кто, по-твоему, вызвал скорую? — Винсент пожимает плечами так небрежно, словно объясняет самую очевидную вещь на свете. — У меня было видение. Признаться, я был немного удивлён, что ты даже не удосужился сообщить, что скоро станешь отцом.
Ксавье не находит, что ответить.
Даже в лучшие времена установить контакт с суровым родителем было непросто.
А теперь и подавно.
Он снова утыкается лицом в ладони.
С губ снова слетает вымученный вздох.
— Соберись. Ты должен быть сильным, понимаешь? — удивительно мягко произносит Винсент, усаживаясь рядом и ободряюще приобнимая сына за плечи. — Если не ты, то никто.
И неожиданное сочувствие окончательно пробивает огромную зияющую дыру в его самообладании.
— Если они умрут, я… Я не знаю, зачем мне тогда жить… Уэнс… Наша дочь… В них вся моя жизнь, понимаешь? — слова льются неконтролируемым бессвязным потоком, словно кран с водой резко развернули на полную мощность. — Я не смогу без неё… Не смогу…
— Тише. Тише. Я понимаю тебя, — Винсент умолкает на несколько бесконечно долгих минут. А потом вдруг начинает говорить о том, о чём никогда не говорил прежде. — Знаешь, когда умерла твоя мать, я буквально потерял смысл жизни. Как будто от меня отрезали кусок. И эта боль не утихнет никогда. Что бы ты не делал, куда бы не пошел, боль будет следовать за тобой невидимой тенью.
— Зачем ты это говоришь?! — жестокие слова отзываются застарелой болью в уставшем от терзаний разуме, и севший голос срывается на крик уже в тысячный раз за этот страшный день.
— Затем, чтобы ты знал, к чему готовиться в самом худшем случае, — твёрдо заявляет отец, до боли стиснув его дрожащее плечо. — Но прямо сейчас думать об этом рано. Твоя жена и твоя дочь живы. И ты должен быть сильным, потому что нужен им обеим. Отчаяться ты ещё успеешь, а сейчас собери волю в кулак и прекрати истерику.
Но собирать в кулак нечего — вся сила воли давно погребена под многотонным прессом панического первобытного ужаса. Мысли скачут и хаотично путаются, неизбежно возвращаясь к воспоминаниям из детства — глубокая чёрная яма в мокрой от дождя земле, бархатный чёрный гроб, совершенно белые руки матери, скрещённые на груди.
Но вместо её лица, оставшегося удивительно мягким даже после смерти, Ксавье невольно видит совсем другое лицо — смоляные брови, пушистые угольные ресницы, плотно сомкнутые вишнёвые губы. И гроб вот-вот опустится в могилу, а двухметровая толща земли навсегда разделит их с той, кому он обещал хранить верность в горе и в радости.
— В конце концов, не забывай, на ком ты женат, — твёрдый голос Винсента вырывает Ксавье из пучины жутких фантазий. — Ты всерьёз думаешь, что твоя нахальная девчонка так легко сдастся в лапы смерти? Она слишком упряма, чтобы перестать бороться. И как бы мне не хотелось этого говорить… Ты должен следовать её примеру.
И на этот раз, сам того не ведая, отец попадает в точку. Торп-старший прав. Чертовски прав.
Уэнсдэй бы точно не позволила себе так позорно расклеиться. Она умела сохранять самообладание даже в самых катастрофических ситуациях. И она всегда боролась до победного — впрочем, иных финалов в её жизни и не существовало.
— Ты звонил её семье, кстати? — Винсент слегка наклоняет голову, пытаясь заглянуть в искаженное болью лицо сына. — Если нет, давай позвоню я.
О Господи. Он совсем забыл об этом, с головой погрузившись в водоворот собственного отчаяния. Титаническим усилием воли Ксавье отнимает руки от лица и машинально утирает дорожки слёз — но толком ничего не выходит, они накатываются снова.
Черт, он ведь и правда слабак.
Если бы Уэнсдэй увидела его в таком состоянии, её красивое бесстрастное лицо непременно скривилось бы в гримасе отвращения.
Но что, если он больше никогда не увидит этого её выражения? И вообще никакого.
Господи. Пожалуйста, нет.
— Дай мне телефон, — и не дожидаясь ответа, отец сам запускает руку в карман его пальто, выуживая оттуда айфон в чёрном чехле. — Какой у тебя пароль?
Тряхнув головой в бесполезной попытке избавиться от жутких мыслей, Ксавье забирает у Торпа-старшего телефон и начинает набирать код разблокировки дрожащими пальцами.
Но в следующую секунду дурацкое устройство летит на пол и с треском ударяется о кафель — потому что дверь реанимации вновь распахивается, и в коридор выходит врач.
Комментарий к Часть 15
Всех моих прекрасных дам с праздником 🖤
P.S. Прошу прощения, что ещё не ответила на отзывы к прошлой главе, непременно займусь этим в течение дня.
Всех обнимаю 🖤
========== Часть 16 ==========
Комментарий к Часть 16
Саундтреки:
Oscar & The Wolf — Back to Black
TroyBoi — Laalach
Приятного чтения!
Age: 37
В этом году осень в Нью-Йорке наступает рано.
Под ногами тихо шуршат опавшие листья самых разнообразных оттенков — чаще желтые и красные, иногда полусгнившие коричневые, а в зеркальной глади луж отражаются кривоватые силуэты уже совершенно голых деревьев.
Но ему по душе медленное увядание природы.
Словно осень — это маленькая смерть, знаменующая вовсе не конец, а скорое начало. Бесконечный цикл времен года, бесконечный замкнутый круг. Он находит это философски-поэтичным. И, разумеется, невероятно вдохновляющим.
В воздухе висит густой аромат мокрого асфальта и тяжёлой земли. А ещё немного — выхлопных газов от потока бесконечных автомобилей, и совсем чуть-чуть — сладкий аромат карамельного сиропа из крафтового стаканчика, который Ксавье держит в левой руке. Не слишком удобно, но что поделать.
Вторая рука занята крохотной детской ладошкой, крепко обхватывающей его мизинец.
Его дочь — маленькая девочка с иссиня-чёрными косичками, ученически-ровным пробором и суровым взглядом чернильных глаз — серьёзна не по годам и крайне упряма, а потому никогда не позволяет себе держаться за руку полностью.
— Отец, — Мадлен почти всегда использует именно такое обращение, но Ксавье никогда не возражает против этого слегка резковатого слова. В нём чувствуется авторитет. — Почему одни листья жёлтые, а другие — красные?
— Не знаю, Мэдди. Может быть, от вида деревьев зависит? — он пожимает плечами и улыбается самыми уголками губ.
Торп практически уверен, что дочка сама прекрасно знает верный ответ и нарочно проверяет его осведомлённость в ботанике.
Она вообще очень любит его проверять.
И почти всегда — не в его пользу, ведь Ксавье ровным счётом ничего не смыслит в биологии, физике, анатомии… И в куче других наук, которые безумно интересны его мрачной пятилетней принцессе.
— Не совсем так, — она останавливается на минуту, между бровок залегает крохотная морщинка, свидетельствующая о напряжённом мыслительном процессе. — Я читала, что это зависит от количества того или иного пигмента. Где-то больше каротиноида, а где-то — антоцианина. И ещё… Не называй меня Мэдди. Меня зовут Мадлен Аддамс-Торп.
Ксавье едва сдерживается, чтобы не рассмеяться вслух. Тоненький детский голосок звучит настолько сурово, что ему хочется подхватить девочку на руки и тормошить до тех пор, пока с надменно поджатых губ не начнёт срываться заливистый смех.
