сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 40 страниц)
Занятия тогда закончились раньше времени, чтобы студенты успели собрать вещи — быстро покончив с приготовлениями к отъезду, Уэнсдэй бесцельно слонялась по территории академии, брезгливо щурясь от палящего июньского солнца. И совершенно незаметно ноги сами привели её в мастерскую. Вопреки обыкновению, Ксавье не рисовал — а просто-напросто сидел в бескаркасном кресле-мешке и раз за разом самозабвенно прикладывался к стеклянной бутылке стаута. Палящее солнце нагрело хлипкий сарай до удушающей духоты, и находиться здесь было довольно дискомфортно. Но…
— Не самый изысканный способ саморазрушения, — иронично прокомментировала Аддамс, остановившись на пороге мастерской и скрестив руки на груди. — Или сегодня праздник, о котором никто больше не знает?
— Ага. Праздник, — Торп недовольно скривился, отпивая особенно большой глоток тёмной хмельной жидкости. — Не могу нарадоваться возвращению в отцовский дом. Вот и решил устроить вечеринку.
— Насколько я знаю, вечеринка предполагает куда большее количество людей, — хмыкнула она и прошла вглубь невзрачного сарая, насквозь пропахшего химическим ароматом красок и растворителя.
— Это такая… очень частная вечеринка. Приглашён только я один, — Ксавье криво усмехнулся, пьяно сверкнув глазами цвета болотной трясины, а потом потянулся к своему рюкзаку, небрежно брошенному на пол, достал оттуда новую непочатую бутылку и протянул Уэнсдэй. — Будешь?
— Если бы я хотела отравить чем-то свой организм, то выпила бы матушкин яд, — она возвела глаза к потолку, но предложенное пиво всё же забрала. Исключительно для того, чтобы начинающий алкоголик не упился до состояния тотального анабиоза.
На некоторое время в мастерской повисло молчание — но не тягостное, когда людям попросту нечего сказать друг другу, а совершенно спокойное, невольно заставляющее расслабиться.
Пока Ксавье методично губил нейроны головного мозга дешёвым пойлом из местного бара, Уэнсдэй лениво озиралась по сторонам, исследуя взглядом и без того хорошо знакомое окружающее пространство. Картин с Хайдом тут больше не было — по совету нового психолога, Торп сжёг все полотна с монстром и сосредоточил свои творческие порывы на рисовании мрачноватых пейзажей. Выглядело довольно сюрреалистично. Ей понравилось.
Но её портретов тоже больше не было — и хотя Аддамс заметила их отсутствие уже давно, именно сейчас в грудной клетке что-то неприятно кольнуло.
— Почему… — она хотела было спросить, почему он больше не пишет портреты, но задала совершенно другой вопрос. — Почему у вас с отцом не складываются отношения?
Несмотря на практически ежедневное многочасовое общение, они никогда не затрагивали в разговорах личные темы — и оттого Ксавье удивлённо взглянул на неё снизу вверх. Уэнсдэй спокойно выдержала неожиданно пристальный взгляд и словно на автопилоте откупорила бутылку стаута одним ловким движением. Ей действительно хотелось пить, но тёмное пиво оказалось на редкость гадким на вкус.
— У нас не совсем плохие отношения. Просто он хочет, чтобы я стал тем, кем я быть не хочу, — небрежно отозвался Торп, но каким-то интуитивным чутьём она ощутила затаённую горечь в этих словах.
— А ты сам-то знаешь, кем хочешь быть? — философски поинтересовалась Аддамс, зачем-то продолжая давиться отвратительным горьковатым пойлом. Настойка из Белладонны по семейному рецепту Мортиши казалась божественной амброзией по сравнению с этой мерзостью.
— А ты? — он скривил уголок губ в ироничной усмешке, и Уэнсдэй машинально скопировала это снисходительное выражение.
— Мы говорим не обо мне, — излишняя откровенность ей по-прежнему претила.
— Зачем ты пришла, Уэнсдэй? — столь неожиданная прямолинейность, обычно не свойственная Ксавье, на пару секунд выбила её из колеи. Похоже, убойная доза дерьмового алкоголя развязала ему язык. — Решила побыть моим психологом и расспросить о детских травмах?
Собственно, она и сама не знала, зачем.
Ларч должен был приехать уже через полчаса, и гораздо разумнее было бы отправиться в свою комнату, чтобы в последний раз проверить тщательно уложенные вещи. А не стоять посреди убогой душной мастерской в компании пьяного художника и с бутылкой омерзительного пойла в руках.
Но уйти никак не получалось.
Словно какая-то незримая нить держала Уэнсдэй рядом с ним — и разорвать её не удавалось. А может, она и не пыталась?
— Вставай, — заявила Аддамс твёрдым тоном, не терпящим возражений. Оставила недопитый стаут на столе и подошла ближе к бесформенному подобию кресла.
— Зачем? — Торп непонимающе нахмурился, неотрывно глядя на неё снизу вверх.
— Здесь невыносимая жара. Саморазрушением лучше заниматься в более комфортных условиях. Энид уже уехала, поэтому мы идём в мою комнату, — решительно отчеканила она и лишь спустя пару мгновений осознала, что именно сказала. И насколько двусмысленно это прозвучало.
Oh merda, она ведь вовсе не собиралась… Или собиралась? А дальше всё окончательно пошло не по плану. Буквально полетело под откос со скоростью сошедшего с рельс поезда. Со скоростью самолёта, ушедшего в неконтролируемый штопор.
Ксавье предпринял попытку подняться на ноги, но повышенное количество алкоголя в крови сыграло с его координацией злую шутку — неловко пошатнувшись на ватных конечностях, он инстинктивно схватился рукой за её предплечье и резко дёрнул на себя. Невольно растерявшись от такого неожиданного поворота событий и не сумев удержаться в вертикальном положении, Уэнсдэй вцепилась ладонями в лацканы его форменного пиджака — и они оба позорно повалились на бескаркасный пуф.
Убогая пародия на кресло смягчила удар, и падение вышло абсолютно безболезненным.
Но у неё всё равно вышибло весь воздух из лёгких — потому что Торп, всегда сохраняющий необходимую социальную дистанцию, в мгновение ока оказался недопустимо близко. Настолько, что Аддамс явственно ощутила исходящий от него аромат пряного парфюма в совокупности с ярким алкогольным амбре. И впервые в жизни в полной мере почувствовала жар чужого тела, крепко прижатого к её собственному.
— Какого чёрта ты творишь? — возмущённо зашипела Уэнсдэй, пытаясь отбросить наглые мужские руки, которые каким-то непостижимым образом оказались на её талии. — Немедленно…
Но договорить она не успела.
Под влиянием убойной дозы алкоголя Торп очень быстро предал свои джентльменские принципы — и стремительно подался вперёд, впившись в её приоткрытые губы жадным глубоким поцелуем.
И Аддамс мгновенно поняла, что катастрофически сильно влипла.
Потому что ответила ему незамедлительно. Потому что с ужасающей покорностью позволила его языку проникнуть в рот, горячим пальцам — под одежду, а первому ростку неведомых прежде чувств — глубоко в сердце.
А потом было лето.
Изнуряюще жаркое долгое лето, когда всего спустя неделю после начала каникул Ксавье написал ей, что отец улетел в Европу на гастроли, и неожиданно предложил приехать в Нью-Йорк. Не моргнув глазом, Уэнсдэй соврала родителям, что намеревается навестить Энид в Сан-Франциско, для виду вызвала такси в аэропорт — но едва забравшись на заднее сиденье канареечно-желтого Форда, назвала совсем другой адрес.
И то лето навсегда отложилось в её памяти калейдоскопом ярких образов, в которых неизменно фигурировали горячечные поцелуи, собственнические прикосновения рук и приглушённые стоны, сквозь которые иногда пробивались его несдержанные признания.
— Мам? — Мадлен пытливо вглядывается в её сосредоточенное лицо, будто силясь разобрать малейшие проявления эмоций, и Уэнсдэй запоздало понимает, что молчала слишком долго, погрузившись в ностальгические воспоминания тридцатилетней давности.
— Это не самая простая вещь, которую можно точно описать словами, — нехотя признаётся она, скользнув немигающим взглядом по идеальному порядку на рабочем столе и в очередной раз поправив многочисленные папки. Подобные механические действия обычно помогают Аддамс сосредоточиться на размышлениях. — Но… К примеру, у тебя появляется желание тратить своё время на определённого человека вместо того, чтобы заняться действительно полезным делом. И при этом ты абсолютно не испытываешь угрызений совести. А ещё…
— Это похоже на то, как будто в животе копошатся могильные черви? — нетерпеливо перебивает дочь, и забавное сравнение заставляет Уэнсдэй слабо усмехнуться. Пожалуй, при всём желании она сама не смогла бы подобрать более точной формулировки.
— Да. Действительно похоже, — подтверждает Аддамс, безуспешно пытаясь уложить в голове странную мысль, что её маленькая копия постепенно становится взрослой.
Кажется, совсем недавно пятилетняя Мадлен разрезала скальпелем огромных игрушечных медведей, которые Энид дарила практически на каждый мало-мальски значимый праздник. Синтепоновые внутренности плюшевых чудовищ были разбросаны по всему дому, что регулярно доводило нетерпимую к беспорядку Уэнсдэй до белого каления.
А теперь медведи и скальпели убраны на дальнюю полку гардеробной за ненадобностью — и их дочь густо подводит черничные глаза и носит чрезмерно короткие юбки, регулярно заставляя отца сокрушенно вздыхать. Пожалуй, излишне впечатлительного Торпа хватит удар, когда он узнает, что Мадлен влюблена. Нужно будет предварительно запастись корвалолом.
— Полагаю, ты не станешь рассказывать, кто он такой, — безошибочно угадывает Аддамс, памятуя о собственной скрытности в аналогичном возрасте. Если бы Гомес и Мортиша обладали большей тактичностью и не имели раздражающей привычки врываться в её комнату без разрешения, они бы очень нескоро узнали о существовании Ксавье Торпа. — Не буду настаивать, потому что верю в твоё благоразумие. Только не вздумай меня разочаровать.
— Ты лучшая, мам, — Мадлен с облегчением улыбается, демонстрируя очаровательные ямочки на щеках. А пару секунд спустя раздаётся негромкий звук входящего сообщения, и она мгновенно хватается за телефон, с жадностью вглядываясь в горящий экран. По всей видимости, таинственный воздыхатель наконец напомнил о себе. — Я пойду немного прогуляюсь, ладно?
Уэнсдэй коротко кивает в ответ и тянется к особенно увесистой папке — очередное громкое дело близится к своему успешному логическому завершению, и надо бы привести бумаги в порядок. Всего через несколько недель в гимназии начинаются летние каникулы, и у них планируется семейный отпуск на Сицилии, поэтому нужно поторопиться, чтобы успеть разрешить все бюрократические загвоздки до этого момента. Мэдди шутливо посылает матери воздушный поцелуй и быстро покидает кабинет, едва не подпрыгивая на ходу от переполняющих её эмоций. Oh merda, как всё-таки много в ней от отца.
На протяжении следующих десяти минут Аддамс кропотливо занимается удручающей сортировкой бумаг. Затяжное расследование длилось без малого два года, и материалов дела за это время скопилось немереное количество. Oh merda, поистине Сизифов труд.
Краем уха она изредка прислушивается к звукам на заднем плане — Мадлен шумно хлопает дверями и громко стучит высоченными массивными каблуками. Буквально носится по дому словно стремительный вихрь, с лихорадочной поспешностью собираясь на встречу с загадочным объектом симпатии.
А несколько минут спустя через настежь распахнутое окно, выходящее прямиком на дорогу, доносится оглушительный рёв мотоцикла. В первое мгновение Уэнсдэй думает, что мотоциклист просто едет мимо — но рокочущий шум мотора затихает аккурат на подъездной дорожке их дома.
Да нет, вздор.
Наверное, ей просто показалось.
Однако проверить всё же стоит.
Оставив на столе раскрытую на середине папку, Аддамс отодвигает стул на колёсиках и решительно подходит к окну, становясь так, чтобы её не было видно с улицы.
И открывшаяся взгляду картина сиюминутно повергает её в состояние, близкое к тотальному ступору. Её пятнадцатилетняя дочь, облачённая в вызывающе откровенную плиссированную юбку и крошечный чёрный топ, буквально висит на шее у парня в байкерской куртке с заклёпками. С такого ракурса Уэнсдэй не может видеть его лица — но ей достаточно и того, что мотоциклист похабно стискивает хрупкую талию Мэдди одной рукой, бесстыдно прижимая девчонку к себе, а во второй его руке зажата тлеющая сигарета.
Ничего подобного она не ожидала.
Во время диалога пятнадцатиминутной давности Аддамс было решила, что симпатия дочери направлена на какого-нибудь ученика из гимназии Горация Манна — одноклассника или чуть старше… Но этот парень в потёртой кожанке однозначно очень далёк от старшей школы. Ему явно не меньше двадцати. Целая пропасть по сравнению с возрастом Мадлен.
Она моргает несколько раз, словно это может помочь избавиться от шокирующего наваждения — но становится только хуже.
Ни на секунду не отрываясь от своего воздыхателя, Мадлен ловко выхватывает из его пальцев сигарету и глубоко затягивается. Судя по тому, что она даже не кашляет, выпуская изо рта сизый никотиновый дом, подобное происходит далеко не в первый раз.
Oh merda. Трижды. Нет, десятикратно.
От созерцания кошмарной картины Аддамс ненадолго отвлекает тихий стук в дверь.
— Уэнс, ты тут? — Ксавье заглядывает в кабинет и безмятежно улыбается при виде жены. — Не знаешь, куда Мэдди так торопилась? Чуть не сбила меня на пороге.
Не удостоив его устным ответом, она жестом подзывает Торпа к себе и кивком головы указывает в сторону распахнутого окна.
Ничего не понимающий Ксавье проходит в кабинет, на ходу стягивая тугую резинку с низкого пучка каштановых волос, в которых серебрятся нити первой седины.
Очевидно, немалый шок от увиденного явственно отражается на её обычно бесстрастном лице — и это не может укрыться от его внимания.
— Что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает Торп, скользнув по Аддамс долгим изучающим взглядом тёмно-зелёных глаз.
— Сам посмотри, — она раздражённо дёргает плечами и сводит брови на переносице, даже не пытаясь скрыть собственной нервозности.
Он подходит к окну как раз вовремя.
Или не вовремя, чёрт его знает.
Как бы то ни было, Ксавье оказывается рядом ровно в тот момент, когда Мадлен небрежно тушит окурок сигареты носком ботинка на высоком каблуке и сливается с байкером в продолжительном глубоком поцелуе, позавидовать которому могли бы даже старшие Аддамсы, до сих пор демонстрирующие бурные проявления неугасающей страсти чуть ли не ежеминутно. И если видеть подобные тошнотворные сцены в исполнении своих родителей Уэнсдэй давно привыкла, то наблюдать в подобном развязном амплуа родную дочь… Аддамс всё ещё питает робкую надежду, что это просто оптическая иллюзия, зрительная галлюцинация, удивительно реалистичный кошмар — что угодно, только не правда.
— Эм… Уэнсдэй… — голос Торпа звучит совершенно глухо и хрипло, словно у него в горле разом встал колючий комок. — Кто этот парень и почему он пытается засунуть язык в рот нашей несовершеннолетней дочери?
— Пытается? — ядовито хмыкает она, чувствуя себя так, будто из глаз вот-вот хлынет кровь. — Проверь зрение. Он весьма в этом преуспел.
Ксавье сквозь зубы бросает парочку непечатных выражений, и Уэнсдэй с тяжёлым вздохом отворачивается от окна и переводит суровый немигающий взгляд на супруга — тот буквально готов метать молнии. Между бровей залегла сетка глубоких мимических морщин, крылья тонкого носа возмущённо трепещут, а на дне малахитовых глаз плещется пламя несдержанной ярости. Торп выглядит так, словно намеревается сию же секунду выпрыгнуть из окна второго этажа прямо на подъездную дорожку и хорошенько врезать проклятому мотоциклисту, решившему нагло посягнуть на честь их дочери. И хотя голос рационального мышления напоминает Аддамс, что когда-то они и сами были молоды и тоже попадали в аналогичные неловкие ситуации, она убеждена на все сто, что не станет останавливать мужа, если он вдруг решит применить физическую силу.
— Подожди-ка, да это же… — Ксавье подозрительно прищуривается, силясь получше разглядеть незадачливого ухажёра их наследницы. — Чёрт, быть такого не может.
Проследив направление его взгляда, Уэнсдэй снова поворачивает голову в сторону окна. Тошнотворно сладкая парочка наконец отлепилась друг от друга — и Аддамс неожиданно понимает, что лицо паренька кажется ей смутно знакомым. Она однозначно его уже видела. Вот только где? Идеальная фотографическая память упрямо не желает нормально функционировать — очевидно, всему виной тотальный шок от увиденного.
— Твою ж мать, — неверяще качая головой, Торп проводит ладонью по лицу и запускает пальцы в волосы, беспорядочно взъерошив каштановые пряди. — Уэнс, да это же Джексон Оттингер.
Oh merda. И правда.
