сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 40 страниц)
Она молча закатывает глаза.
Но уголки багряных губ едва заметно дергаются в мимолётном подобии улыбки.
— Приступим, — деловито сообщает специально приглашенный сотрудник мэрии, украдкой бросив опасливый взгляд на ползущего по арке паука. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы навеки соединить священными узами…
— Ближе к делу, — Уэнсдэй холодно обрывает его пламенную речь.
— Кхм… Хорошо… — седовласый мужчина прокашливается и пролистывает вперед несколько страниц в лежащей перед ним папке. — Уэнсдэй Фрайдей Аддамс, согласны ли вы…
— Стояла я бы здесь, будь это не так, как думаете? — она раздраженно изгибает бровь, смерив оторопевшего сотрудника ледяным немигающим взглядом.
Тот выглядит жутко сконфуженным.
Гости начинают тихонько посмеиваться.
— Я тоже согласен, — поспешно вставляет Ксавье, опасаясь навлечь сокрушительный гнев и на себя.
— В таком случае объявляю вас мужем и женой. Прошу обменяться кольцами, — скороговоркой выдает окончательно растерявшийся мужчина, явно желая поскорее покончить с формальностями и покинуть пугающее торжество.
Весь его вид красноречиво говорит о том, что надо быть самым последним психом, чтобы добровольно обречь себя на пожизненное сосуществование с Дьяволом во плоти.
Но Ксавье чувствует себя отнюдь не психом.
А самым счастливым в мире человеком.
Особенно, когда маленький сын Петрополусов с самым важным видом подносит им чёрную бархатную подушечку с двумя кольцами из белого золота. Затаив дыхание, Ксавье надевает тонкий ободок на безымянный палец её мертвенно-бледной руки. Уэнсдэй повторяет его движение, а секунду спустя сама приподнимается на носочки и впивается до неприличия жарким поцелуем в его губы — и гости с дружными аплодисментами подскакивают со своих мест.
К сожалению, официальная часть церемонии на этом не заканчивается.
Уже добрых двадцать минут Аддамс стоит, крепко вцепившись пальцами в его локоть, и даже не пытается выдавить светскую улыбку, когда многочисленные гости подходят с банальными поздравлениями. Сердце Ксавье щемит от нежности, когда он смотрит сверху вниз на её плотно сомкнутые кроваво-алые губы.
— Не пялься на меня, — заостренные ногти с силой вонзаются в локоть, причиняя легкую боль даже сквозь несколько слоёв ткани.
— Теперь у меня есть официальное право пялиться на тебя всю оставшуюся жизнь, — иронично поддевает Ксавье.
— И она будет очень короткой, если сейчас же не прекратишь.
Совершенно одинаковые пожелания счастья и любви быстро смешиваются в единую какофонию — даже терпеливый Ксавье понемногу начинает ощущать усталость от необходимости улыбаться и отвечать всем и каждому. Уэнсдэй и вовсе не обращает никакого внимания на происходящее, уставившись глазами в пол и методично растаптывая лепестки георгина, выпавшего из арки.
Внезапно высокие двустворчатые двери особняка распахиваются с надрывным скрипом. На пороге появляется грузная фигура, облачённая в чёрный плотный плащ до пят и шляпу с широкими полями, скрывающую лицо.
Аддамс поднимает скучающий взгляд на нового гостя, и… её лицо вдруг озаряет непривычная сияющая улыбка.
— Дядя Фестер.
— О, моя дорогая протеже с косичками… Как я рад за тебя, — раскинув руки, он быстрым шагом пересекает холл и останавливается напротив племянницы. — Мои поздравления, молодые люди. Первая свадьба всегда самая волнительная. А уж первый развод…
— Фестер, уместно ли такое говорить? — Мортиша мягко, но решительно прерывает деверя.
— Да бросьте… — Фестер переводит взгляд на Ксавье и понижает голос до вкрадчивого шепота. — Я не рассказывал о своём? По правде сказать, он не был официальным. Моя бедная жена Дебби сгорела дотла, оставив после себя лишь горстку пепла и кредитные карты…
— Мы же сами её поджарили, — Уэнсдэй машинально подносит руку к губам, чтобы скрыть смешок.
— О, стоит ли вспоминать о таких пустяках в такой восхитительно-кошмарный день? — её дядя пожимает плечами с таким безмятежным видом, словно речь идёт о препарировании лягушки на биологии.
Ксавье чувствует, как его рот против воли приоткрывается в немом удивлении.
Сколько ещё ему предстоит узнать об их ненормальной семейке?
— И когда ты намеревалась рассказать об этом… происшествии мне? — он снова обретает способность складывать мысли в слова лишь спустя несколько минут, в течение которых Уэнсдэй и Фестер предаются ностальгическим воспоминаниям о прошлом.
— Добро пожаловать в семью… — она поворачивает голову, и в уголках кроваво-алых губ расцветает коварная усмешка. — …муж.
Ксавье вдруг улыбается.
Наверное, он и вправду самый последний псих в этом мире, раз совсем не чувствует страха, присущего всем нормальным людям в подобной ситуации.
Похоже, все инстинкты самосохранения напрочь атрофировались в тот момент, когда он впервые поцеловал Уэнсдэй Аддамс.
И если бы у него вдруг появилась возможность изменить прошлое… он сделал бы это снова, не раздумывая ни на секунду.
Комментарий к Часть 2
Хочу сказать несколько слов.
Во-первых, безумно приятно, что новая работа получила больше восьмидесяти лайков всего за одну главу, это мой личный рекорд. Спасибо вам огромное 🖤
Во-вторых, у меня есть золотое правило - ответить на все отзывы к предыдущей главе прежде, чем выкладывать следующую, но в этот раз я решила не затягивать. Думаю, всем гораздо интереснее увидеть в уведомлениях продолжение истории, нежели ответ автора на отзыв ахах
Но я обязательно всем отвечу в самое ближайшее время)
Спасибо, что вы со мной 🖤
========== Часть 3 ==========
Комментарий к Часть 3
Саундтрек:
Enigma - Lost Eleven
Приятного чтения!
Age: 28
В приёмном отделении клиники невыносимо много света. Она здесь всего несколько минут, но в висках уже появляется слабая пульсирующая боль от режущей глаза стерильной белизны, а концентрированный запах лекарств, витающий в воздухе, вызывает давящее ощущение тошноты. За завтраком Уэнсдэй не съела ни крошки и даже не смогла допить кофе, но пустой желудок всё равно сводит неприятным спазмом, предвещающим очередной приступ проклятого токсикоза.
Последние несколько дней стали сущим ночным кошмаром наяву — стоило ей оторвать голову от подушки, как изнуряющая тошнота накатывала с невероятной силой, и Уэнсдэй бегом мчалась в ванную. О том, чтобы эффективно продолжать расследование, не было и речи — её мгновенно выворачивало даже от некогда любимого запаха свежей крови, а при каждой попытке вникнуть в новые материалы дела виски в считанные минуты взрывало острой болью.
Это было настоящей пыткой в самом худшем из всех возможных смыслов.
Словно существо, пустившее корни внутри, отчаянно пыталось отомстить за её намерение избавиться от него.
И напоследок основательно подпортить ей жизнь.
Она прикрывает глаза, пытаясь избавиться от ощущения нарастающей дурноты, но перед закрытыми веками начинают вспыхивать цветные всполохи, вызывающие головокружение. Аддамс машинально сжимает руки в кулаки, заостренные ногти до боли впиваются в ладони — привычка, оставшаяся ещё со школьных времен и помогающая прийти в себя даже в минуты эмоциональной нестабильности. Но проверенный метод в этот раз оказывается абсолютно бесполезным.
Oh merda.
Не хватало ещё позорно рухнуть в обморок прямо посреди коридора.
Пожалуй, стоило взять кого-то с собой.
Но брать было некого.
О её деликатном положении — и кто только придумал этот омерзительный неправдоподобный эпитет — знали всего двое человек. Но Энид была слишком занята на съемках нового выпуска своего телешоу, а Ксавье… Ксавье просто-напросто категорически отказался ехать в клинику.
— Я люблю тебя больше жизни, и никогда не стану принуждать к тому, чего ты не хочешь. Но, пожалуйста, не заставляй меня принимать участие в убийстве нашего ребенка… — в зелёных глазах явственно угадывалось тоскливое выражение.
Словно у побитого щенка.
Совсем как в юные годы, когда Уэнсдэй грубо открещивалась от всех его попыток сблизиться.
— Никакого ребенка там ещё нет, — она закатила глаза, даже не пытаясь замаскировать собственное раздражение. Гормональный шторм безжалостно и методично уничтожал жалкие зачатки эмпатии.
— Для меня — есть. И я говорю вовсе не о биологической точке зрения, как ты не понимаешь? — выражение горечи во взгляде Ксавье стало настолько ощутимым, что повисшее в воздухе напряжение можно было буквально резать ножом. Он несколько раз покачал головой, неосознанно отступая назад. — Прости, я просто не смогу поехать туда с тобой… Не смогу. Позвони, как… все закончится, я заеду и заберу тебя домой.
Впрочем, чему тут удивляться?
Глупо было полагать, что он обрадуется её решению сделать аборт. Совершенно очевидно, что перспектива подтирать слюни орущему младенцу казалась ему высшим земным благом. Вот только в её планах такого пункта никогда не было и не будет.
Уэнсдэй снова распахивает глаза и от безысходности принимается вчитываться в свою медицинскую карту, лежащую на коленях. За двадцать восемь лет жизни она обращалась в больницу всего несколько раз. Последний — когда два года назад очередной серийный убийца в момент задержания застрелил офицера полиции, а следом попытался убить и её. Пуля прошла по касательной в области плеча, но четыре шва всё-таки наложили. После этого случая Ксавье категорически настоял, чтобы она принимала исключительно косвенное участие в захвате особо опасных преступников — Аддамс пыталась протестовать, но на лице Торпа в тот момент отразился поистине панический ужас. А ещё несвойственная ему стальная решимость.
И ей пришлось уступить.
В который раз.
И вот куда тебя привели многочисленные уступки. Когда ты перестанешь быть такой идиоткой?
Какая-то крохотная часть рационального мышления до сих пор противится присутствию Ксавье в её жизни, но… на другой чаше весов лежит слишком многое, чтобы суровый голос разума мог одержать верх. Теперь Аддамс гораздо проще понять, почему столько безумных поступков — кровопролитий, войн, убийств — было совершено из-за любви.
Жаль, что она недооценила силу проклятого иррационального чувства много лет назад, когда позволила Торпу подобраться так близко.
А теперь ядовитый сорняк в сердце разросся настолько, что пустил метастазы по всем органам и клеткам.
Тяжело вздохнув, Уэнсдэй перелистывает страницу за страницей, и из медицинской карты выпадает сложенный вдвое листок. Ей не нужно разворачивать его, чтобы узнать, что там написано — за несколько дней она успела заучить каждую строчку наизусть.
Особенно последние.
В полости матки визуалиризуется плодное яйцо с эмбрионом, КТР 11 мм, сердцебиение 159 уд/мин, хорион по задней стенке. Соответствует беременности 7 недель по данным нормограмм.
Семь недель.
Сорок девять дней.
Больше тысячи часов.
И за всё это время она совершенно ничего не почувствовала и ни о чем не догадалась.
Что толку обладать экстрасенсорными способностями, если даже не можешь предвидеть… такое?
— Мисс Аддамс? — из кабинета напротив высовывается кудрявая голова молодого врача. — Пожалуйста, проходите.
Уэнсдэй вяло поднимается со скамейки, стараясь игнорировать головокружение, и входит в просторный, до стерильности белоснежный кабинет.
Она уже была тут позавчера утром, когда этот же врач подробно и обстоятельно изложил все детали процедуры.
— Это Мифепристон. Он заблокирует выработку гормона, поддерживающего беременность, — деловито сообщил он, положив на стол перед Уэнсдэй блистер с одной-единственной таблеткой бледно-лимонного цвета. — Но после приема первого компонента вы ещё можете передумать. В таком случае, есть совсем небольшой риск нарушения развития эмбриона, но это происходит крайне редко.
— Мне это неинтересно. Я не передумаю, — и она уверенно потянулась за препаратом.
А сегодня — завершающий этап.
С фальшивой, словно приклеенной улыбочкой, врач сосредоточенно рассказывает о действии второго компонента. Аддамс практически не слушает его — очертания безликого кабинета плывут перед глазами, и ей приходится уставиться в одну точку, чтобы хоть немного унять головокружение.
— …в общем, могут возникнуть боли и повышение температуры, это совершенно нормально, — резюмирует доктор и, покопавшись в шкафчике с лекарствами, достаёт заранее отрезанный от блистера серебристый квадратик. — Вам придётся провести под наблюдением несколько часов, после чего сможете отправиться домой. Ну, не буду мешать.
Когда за ним захлопывается дверь, Уэнсдэй берет двумя пальцами белую таблетку с неглубокой риской посередине. Кладет на ладонь, но подносить ко рту не спешит.
Настенные часы громко тикают, отбивая секунды промедления. А затем и минуты. Железобетонная решимость вдруг начинает понемногу терять свою силу.
Разумеется, нельзя воспринимать это как убийство в полной мере, но… у существа внутри неё есть сердцебиение. Целых сто пятьдесят девять ударов в минуту. Оно действительно живое, и оно совершенно не способно защитить себя, не способно дать даже минимальный отпор. Оно целиком и полностью зависит от неё — словно облигатный паразит, лишенный возможности существовать вне тела носителя.
И будет зависеть ещё много лет, если ты продолжишь сомневаться. Ты снова проявляешь слабость.
Вопреки увещеваниям рационального мышления, Аддамс откладывает таблетку на стол.
Напряженно барабанит пальцами по белой гладкой поверхности.
Машинально потирает переносицу.
Черт побери, почему это так сложно?
Словно она держит на прицеле безоружного, ни в чем не повинного человека. И собирается спустить курок.
Действительно ли она настолько сильно ненавидит это крошечное скопление клеток, чтобы хладнокровно лишить его права на жизнь?
Повинуясь странному инстинкту, Аддамс кладет ладонь на низ пока ещё плоского живота.
Непрошеные мысли атакуют разум.
Интересно, кто бы это был?
Мальчик или девочка?
На кого он был бы похож?
Конечно, по всем законам генетики на неё — ведь чёрные волосы и чёрные глаза почти всегда являются доминантным признаком. Но есть небольшая вероятность, что он мог бы унаследовать мягкий бархатно-зелёный цвет глаз, как у Ксавье. Уэнсдэй никогда не признается вслух, но уже на протяжении многих лет у неё есть ещё один любимый цвет.
Oh merda.
Ещё несколько минут назад принятое решение казалось единственно правильным. Ведь совершенно очевидно, что она не создана для материнства. Она способна отбирать жизнь, но никак не дарить.
Я никогда не влюблюсь.
Не заведу семью.
Не стану домохозяйкой.
Когда-то и эти принципы казались абсолютно правильными и несокрушимыми. Но первые два пошли прахом, когда она позволила Ксавье поцеловать себя, а потом и надеть на безымянный палец левой руки обручальное кольцо. А если она сохранит беременность, рухнет и третий — пусть не навсегда, но на длительное время она окажется неотрывно прикована к детской колыбели.
Это существо испортит тебе жизнь. Оно уже начало влиять на тебя, и дальше станет только хуже. Разве этого ты хотела?
Нет.
Абсолютно точно нет.
Опасаясь передумать, Уэнсдэй цепляется за эту мысль, как за последнюю спасительную соломинку.
И решительно отправляет таблетку в рот, быстро проглатывая без единой капли воды. Руки предательски дрожат, но жестокий голос разума в голове наконец успокаивается.
Ты все сделала правильно. Теперь все будет, как прежде.
Просидев на неудобном стуле примерно двадцать минут и не ощутив даже намека на боль или температуру, Аддамс твердо решает, что с неё хватит. Она и так потратила впустую недопустимо много времени. Пора заняться более важными вещами — ведь маньяк, убивающий молодых женщин с чудовищной регулярностью, до сих пор не найден. Нужно только незаметно уйти отсюда и доехать до дома, чтобы забрать машину.
Первый пункт намеченного плана исполнить проще простого. Аддамс осторожно приоткрывает дверь кабинета и, не обнаружив в коридоре ни единой живой души, быстрым шагом покидает клинику, на ходу вызывая такси до верхнего Ист-Сайда.
Но вот дальше всё идет не так гладко, как ей хотелось бы — устроившись на заднем сиденье канареечно-желтого Форда, она открывает на телефоне отчет, присланный патологоанатомом накануне… И вдруг чувствует, как низ живота пронзает режущим спазмом.
Поморщившись от неприятного ощущения, Уэнсдэй пытается принять более удобное положение — закидывает ногу на ногу, делает несколько глубоких вдохов и выдохов — но всё тщетно.
У неё всегда был крайне высокий болевой порог. Но, похоже, проклятый гормональный шторм усилил чувствительность, и теперь ей кажется, будто где-то внутри, под слоями кожи и мышц ворочается раскаленный добела кусок железа.
Это больно, действительно больно.
