сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 40 страниц)
— Как вы тут? Надеюсь, они не слишком тебе докучали? — Энид сияет, словно начищенный до блеска чайник. Ослепительно улыбнувшись, она несколько раз поворачивается вокруг своей оси, взмахнув аккуратно завитыми платиновыми локонами. — Я ещё и укладку успела сделать! Спасибо тебе огромное, Уэнсдэй, ты настоящая подруга.
Вместо ответа Аддамс закатывает глаза.
Синклер роется в своей огромной сумке и спустя минуту достаёт бумажный крафтовый пакет и ярко-малиновую электронную сигарету.
— Я заказала нам роллы… Не успела даже позавтракать, да и ты наверняка тоже, — пододвинув к письменному столу массивное кресло, Энид самым наглым образом принимается сдвигать аккуратно разложенные листы. — И даже не думай спорить. У тебя хоть изредка бывают перерывы на обед?
— Мама, а можно нам тоже роллы? — подаёт голос один из близнецов, скрупулезно ковыряющий пальцем каретную стяжку на диване.
— Нет, родной, вам это вредно. Через полчаса за вами заедет бабушка, перекусите у неё, — мягко, но категорично отрезает блондинка.
— Вот же дерьмо… — негромко сообщает мальчик, и брови Энид взлетают вверх над удивленно расширившимися глазами.
— Это плохое слово, Рей. В приличном обществе так не говорят, — с напускной строгостью произносит Синклер и, снова повернувшись к столу, сокрушенно добавляет. — И где они только набираются всякого… Просто кошмар какой-то.
— Пагубное влияние соцсетей, — безэмоционально отзывается Уэнсдэй, откинувшись на спинку кресла. Головная боль становится все сильнее с каждой секундой, вызывая неприятное ощущение легкой тошноты. Похоже, анальгин совершенно не помог. Или же у неё острая аллергическая реакция на детей.
— Однозначно… — вздыхает блондинка. — Мальчики, следующие три дня проведете без телефонов.
Близнецы синхронно ворчат себе под нос, но возражать не решаются — похоже, мать у них пользуется куда большим авторитетом.
Энид принимается распаковывать пакет, извлекая наружу несколько пластиковых контейнеров с прозрачными крышками. Расставив еду на столе, она глубоко затягивается электронной сигаретой. Густые клубы дыма с отвратительно-приторным ароматом клубники распространяются по кабинету, и Аддамс брезгливо морщится.
Желудок вдруг сводит неприятным спазмом.
— Энид, убери сейчас же эту мерзость.
— Что? — блондинка переводит непонимающий взгляд с электронной сигареты на Уэнсдэй, которая инстинктивно прикрывает нос тыльной стороной ладони. — Тебе всегда было наплевать, что я тут курю. Ты что, заболела?
— Ничего серьезного. Неделю назад отравилась йогуртом, — Аддамс тянется к стоящему на столе стакану с минералкой и делает большой глоток, пытаясь успокоить неприятно ноющий желудок. — Чертов Торп никогда не проверяет срок годности на продуктах.
— Неделю назад, и до сих пор не прошло? — с сомнением переспрашивает Энид.
— Забудь. Я в порядке, — она до сих пор категорически не выносит бессмысленные проявления чужой заботы.
— Думаю, дело тут не в отравлении… — Синклер слегка нахмуривается, явно формулируя очередную гениальную мысль. — А в жутком переутомлении. Ты вообще когда-нибудь берёшь выходные? Зачем так себя изводить, у вас и без этого куча денег. Выглядишь, если честно, кошмарно. Хоть сейчас в гроб клади.
— Спасибо за комплимент.
Но минимальная доля правды в словах Энид всё-таки есть. Детективное агентство, изначально открытое скорее в качестве развлечения, в последние несколько месяцев и впрямь стало для Уэнсдэй практически вторым домом.
Если не первым.
Запутанное расследование о серии убийств с идентичным почерком настолько сильно увлекло её, что шесть дней в неделю Аддамс уезжала из дома ранним утром, пока Ксавье ещё спал.
Приезжала поздним вечером — уставший и сонный, он всегда упорно дожидался её на кухне с давно остывшим ужином.
А свой единственный выходной Уэнсдэй проводила за печатной машинкой — издательство заранее заключило контракт на следующие три книги, и все сроки нещадно горели.
И так на протяжении последних четырех месяцев.
Но Ксавье не возражал.
Он вообще редко ей возражал, относясь с поистине фантастическим пониманием даже к самым странным затеям.
— Тебе нужно лучше питаться. Съешь хоть одну филадельфию… — со знанием дела заявляет Энид.
И тут же настойчиво сует ей под нос пластиковый контейнер, источающий отчетливый запах лосося.
Слишком концентрированный.
Слишком… тошнотворный.
Oh merda.
Похоже, это вовсе не фигура речи.
Зажав рот рукой, Уэнсдэй стремглав бросается в смежную с кабинетом уборную.
А когда выходит оттуда спустя несколько минут, тут же натыкается на настороженный взгляд бывшей соседки. На лице той явственно написано странное выражение, не предвещающее ничего хорошего.
— Боже праведный, Уэнсдэй… И давно с тобой такое?
Что-то в тоне Синклер заставляет её невольно напрячься. Теперь Аддамс гораздо легче интерпретировать чужие эмоции — за годы работы частным детективом ей удалось идеально отточить интуитивное чутье.
— Я же сказала. Неделю, — она недовольно поджимает губы, уставившись на блондинку исподлобья.
— Слушай, я знаю, как ты к этому относишься, и не хочу тебя пугать, но… Эм. У меня было точно также, когда… ну… — Энид бросает тревожный взгляд в сторону близнецов.
— На что это ты намекаешь? — Уэнсдэй прослеживает направление её взгляда, уже предчувствуя самое худшее.
— Я не намекаю. Я говорю прямо, — Синклер понижает голос до едва слышного шепота. — Вы с Ксавье… кхм… всегда предохраняетесь?
— Разумеется. Я пью таблетки, — раздраженно отзывается Аддамс. Столь нелепые предположения звучат почти оскорбительно.
— И никогда не пропускаешь?
— Конечно же, не…
Она осекается на полуслове.
Несколько недель назад они ездили на выходные к её родителям — дядю Фестера в очередной раз выпустили из тюрьмы. Проторчав допоздна в агентстве, Уэнсдэй не успела собрать вещи, и эта обязанность легла на плечи Ксавье. Конечно, он как всегда сделал всё из рук вон плохо, благополучно позабыв добрую половину. В том числе и аптечку.
Юбилейное, десятое заключение дяди Фестера проходило в Акапулько{?}[Город в Мексике.] — он привез оттуда настоящую мексиканскую текилу. И пока изрядно опьяневшие родственники лихо отплясывали традиционную мамушку, Уэнсдэй затащила Ксавье в заброшенный зимний сад возле семейного склепа.
— Подожди секунду… — сбивчиво шептал он, слабо пытаясь отстранить её руки, настойчиво расстегивающие ремень на его джинсах. — У меня даже нет с собой презервативов…
— Заткнись, — решительно отрезала Аддамс. Чертова текила бушевала в крови, распаляя жгучее желание и заставляя голос разума умолкнуть.
— Но… Уэнсдэй… — Ксавье так и не смог договорить. Последние слова утонули в низком глухом стоне, когда она опустилась на колени, и вишневые губы коснулись головки напряженного члена.
Его дрожащая рука запуталась в её волосах. Тогда Уэнсдэй в честь праздника сменила привычные косы на высокий гладкий хвост — и Ксавье с готовностью намотал его на кулак и с упоительной грубостью дернул на себя, принуждая её сильнее разомкнуть губы.
А спустя несколько минут решительно потянул наверх. Путаясь в подоле длинного шелкового платья, Аддамс поднялась на ноги, и он обхватил её за талию, подталкивая к широкому подоконнику.
Уперевшись спиной в витражное стекло, она запрокинула голову с приглушенным стоном, пока его горячие пальцы скользили вверх по разведенным бедрам, сминая струящуюся ткань.
И прикрыла глаза, растворяясь в ощущениях, когда Ксавье впился губами в пульсирующую жилку на шее и вошел одним упоительно-грубым движением.
А теперь она стоит, прислонившись плечом к дверному косяку уборной, пока шестеренки в голове стремительно вращаются, подталкивая к пугающему осознанию.
Уэнсдэй не знает, что хуже.
То, что она действительно может оказаться… беременна — даже в самых худших кошмарах она не могла представить, что однажды употребит это слово применительно к себе — или то, что это произошло по её вине.
— Может, присядешь? Ты совсем побледнела, — взволнованная Синклер подходит ближе и тянется к ней с намерением приобнять за плечи.
— Нет, — Аддамс решительно отстраняется, качая головой. — Мне нужно домой.
Сидя за обеденным столом посреди просторной столовой, Уэнсдэй уже который час не может оторвать пристального взгляда от лежащего прямо перед ней теста.
Она была почти не удивлена, когда спустя три минуты на нем явственно проступила яркая вторая полоска.
Кажется, в мозгу сработали какие-то защитные механизмы, притупляющие остроту реакции — в голове стоит плотный туман. Мысли ворочаются тяжело и медленно, подобно склизким медузам, выброшенным на отмель после шторма. Аддамс не знает, сколько прошло времени с тех пор, как она в считанные минуты долетела до их двухэтажного дома и почти бегом помчалась в ванную, сжимая в руке бело-синюю коробочку из аптеки.
Наверное, уже прошло несколько часов.
На шумный Нью-Йорк постепенно опускаются мягкие осенние сумерки — тяжелые бархатные шторы задернуты наглухо, и в столовой понемногу становится совсем темно. Но она никак не может заставить себя подняться, чтобы включить свет. Ноги словно стали ватными и приросли к полу.
Когда до её чуткого слуха доносится скрежет ключа в замочной скважине, а следом — негромкий хлопок входной двери, Уэнсдэй невольно вздрагивает.
Оцепенение мгновенно спадает.
Она машинально убирает тест себе на колени и мысленно считает до трёх в бесплодной попытке привести в порядок тотальный хаос в голове.
Топая как слон в посудной лавке, Ксавье входит в столовую и щелкает выключателем.
— Господи, Уэнсдэй! — он вздрагивает и инстинктивно отшатывается. Насыщенно-зеленые глаза удивленно распахиваются. — Почему ты сидишь тут в темноте?
— Я убью тебя, Торп. Медленно и мучительно, — она называет его по фамилии в самых исключительных случаях, и Ксавье мгновенно напрягается, предчувствуя неладное.
— Что случилось? — он сводит брови, явно пытаясь припомнить все свои промахи за все последнее десятилетие.
Вместо ответа Уэнсдэй швыряет на стол положительный тест.
Ксавье несколько раз открывает и закрывает рот, не проронив ни звука, после чего очень медленно приближается к противоположному краю стола, неотрывно взирая на тест, словно на смертельно ядовитое насекомое.
— Что это, Уэнсдэй? — совершенно севшим голосом спрашивает он.
— Очевидно, что не градусник, — шипит Аддамс похлеще разъяренной гадюки. Тонкая рука рефлекторно дергается в сторону небрежно брошенного неподалеку ножа.
— Эй, ты что? — Ксавье угадывает её намерения за долю секунды и ловко перехватывает нож первым. — Успокойся.
— Я абсолютно спокойна.
Это ложь.
Она чувствует, как руки бьёт мелкой дрожью, и, пытаясь скрыть это, машинально сжимает ладони в кулаки.
Он аккуратно обходит стол и останавливается на безопасном расстоянии в несколько шагов. Сосредоточенно потирает переносицу, взъерошивает распущенные каштановые волосы.
Молчание затягивается, становясь гнетущим.
— Я… я думаю, стоит перепроверить, — не слишком уверенно заявляет Ксавье спустя несколько минут. — Слышал, тесты не всегда бывают точны… Вдруг бракованный попался.
— Все восемь? — Уэнсдэй едва не скрипит зубами от раздражения.
— Оу…
— Это всё, что ты можешь сказать? — она снова бросает быстрый взгляд на стальное лезвие ножа, теперь лежащего слишком далеко.
— Конечно, нет. Я… просто в шоке. Никогда не мог представить, что такое случится. Но… — Ксавье делает очередную короткую паузу, машинально проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть растерянное выражение. А спустя секунду на его губах расцветает совершенно счастливая широкая улыбка. — Черт, да я просто ужасно рад. Раньше я думал, что наша свадьба будет самым счастливым днем моей жизни, но теперь… Уэнсдэй, я так сильно тебя люблю, ты даже представить не можешь…
Он делает решительный шаг вперед, намереваясь заключить её в объятия.
Уэнсдэй молниеносно подскакивает со стула и резко отшатывается назад.
Улыбка на его лице медленно гаснет.
— Эм… что-то не так?
— Ксавье… — она медленно опускает немигающий взгляд в пол. — Я хочу сделать аборт.
Комментарий к Часть 1
Вот и новая работа, как и обещала)
С нетерпением жду вашего мнения 🖤
========== Часть 2 ==========
Комментарий к Часть 2
Саундтрек:
Sofia Nikol Candiani - Run Away
Приятного чтения!
Age: 24
Обычно Ксавье всегда просыпается на пару часов раньше Уэнсдэй. За исключением тех дней, когда она особенно занята очередным расследованием — тогда назойливая трель её будильника, подозрительно напоминающая похоронный марш, начинает безбожно звенеть с семи утра.
В такие дни она вяло выползает из-под огромного чёрного одеяла — за несколько лет совместной жизни у них накопилось столько комплектов постельного белья чёрного цвета, что впору выделять отдельный шкаф — и несколько минут сидит на краю кровати, свесив ноги на пол. Ксавье твердо знает, что в такие моменты трогать её смертельно опасно — Уэнсдэй чертовски ненавидит ранние подъемы, но график у лучшего частного детектива во всем Нью-Йорке зачастую бывает нестабилен.
Поэтому он всегда делает вид, что спит, чтобы иметь возможность незаметно любоваться ею без риска для жизни. Украдкой приоткрыв один глаз, Ксавье с жадностью разглядывает трогательно-острые плечики, изящные тончайшие запястья и чуть растрепанные после сна волосы, спадающие иссиня-чёрным водопадом ниже поясницы.
Ему всегда до жути интересно, о чём Аддамс думает в такие моменты.
Вероятнее всего, она строит грандиозные планы на грядущий день — о том, как с утра поедет на место очередного громкого убийства, чтобы с маниакальным фанатизмом рассматривать кровавые лужи и ошмётки органов где-нибудь на паркете. И как потом отправится в своё обожаемое агентство, захватив по дороге тройную порцию эспрессо, и будет сидеть там дотемна, копаясь в занудных талмудах, именуемых материалами дела.
А возможно, она думает вовсе не об этом. В самых смелых мечтах Ксавье упорно воображает себе, что она размышляет об их почти семейной жизни. Например, о незаконченном ремонте в их доме на севере верхнего Ист-Сайда{?}[Один из самых престижных районов Нью-Йорка.], который Аддамс в момент покупки презрительно обозвала «обителью снобов».
Но всё-таки поставила резкую размашистую подпись в конце договора купли-продажи и даже бровью не повела, когда смс на телефоне оповестило о списании с их общего счета суммы в три десятка миллионов долларов. Впрочем, такие пустяки никогда не были способны вывести её из несокрушимого душевного равновесия.
Зато сам Ксавье в тот момент был на седьмом небе от счастья — ведь тогда у их временами штормящих отношений появился первый весомый якорь в виде совместной недвижимости.
Впрочем, вряд ли подобные житейские мелочи занимают хоть немного места в её странном мышлении. Вернее, в рациональном мышлении — именно так Уэнсдэй обычно называет плоды собственных умозаключений, шокирующие всех нормальных людей жестокостью и цинизмом.
Всех нормальных людей, кроме него.
Он давно привык.
Да она и выбора никогда не оставляла.
Но сегодня совершенно иной день.
Сегодня все будильники на телефоне Аддамс отключены.
Сегодня они ночуют не дома, а в поместье её родителей, мрачная атмосфера которого уже давным-давно не пугает Торпа.
И сегодня он просыпается первым и, осторожно приподнявшись на локте, долго разглядывает свою… невесту. Ксавье позволяет себе называть её так исключительно мысленно — подобное обращение вслух может оказаться весьма чревато. И пусть на её тонком пальчике уже несколько месяцев красуется помолвочное кольцо с редчайшим чёрными бриллиантом, Аддамс категорически пресекает большую часть разговоров, затрагивающих свадьбу.
Но сегодня все будет иначе.
Сегодня Уэнсдэй не сможет напустить на себя суровый вид и резко оборвать нежелательную тему.
Ведь сегодня тот самый особенный день, когда она ответит «Да», стоя у алтаря.
Наверное, ответит «Да». Когда имеешь дело с Уэнсдэй Аддамс, никогда нельзя быть до конца уверенным.
Именно эта аксиома стала причиной того, что ночь перед свадьбой они провели вместе, вопреки устоявшимся семейным традициям. Впрочем, это был один из немногих моментов, где они пришли к согласию сразу и безоговорочно.
Пусть и по разным причинам.
Уэнсдэй — из-за презрения к банальным пережиткам прошлого. А ещё потому, что о «важнейшей семейной традиции» сообщила её мать, на которую младшая Аддамс решительно не хотела походить даже в мелочах.
Ксавье — потому что просто-напросто боялся, что третья их попытка связать себя узами брака закончится также плачевно, как и две предыдущие. Правда, они ещё никогда не заходили так далеко — в прошлые разы все благополучно летело к чертям собачьим ещё на моменте предложения. Но Аддамс вполне могла передумать и сбежать даже в ночь перед свадьбой.
Он бы ничуть не удивился такому исходу.
Но она не сбежала.
