сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 40 страниц)
— Почему ты так улыбаешься? — Мадлен пристально взирает на него снизу вверх. Пушистые угольно-чёрные ресницы слегка трепещут, и она пару раз моргает, выдавая свою растерянность.
— Потому что я люблю тебя, — просто отвечает Ксавье, с нежностью вглядываясь в серьёзное детское личико.
— Я тоже люблю тебя, — отзывается она таким важным тоном, словно зачитывает отрывок из очередной научной книги. — Но постоянно улыбаться из-за этого странно.
— Значит, я странный? — он шутливо копирует строгую интонацию дочери и, осторожно высвободив свою руку из цепкого захвата маленьких пальчиков, взъерошивает её челку.
— Сам признался, — Мадлен едва заметно хмурится и сдувает со лба растрепавшиеся пряди. А потом вдруг на минуту затихает, явно что-то обдумывая, и снимает с плеч маленький рюкзачок из чёрной кожи. Сосредоточенно роется в нём несколько секунд и извлекает наружу аккуратно сложенный лист. — Я кое-что нарисовала… для мамы.
Ксавье забирает из рук девочки рисунок и разворачивает его — на белом листе изображён ворон в пикирующем полёте. Детали прорисованы с удивительной точностью. Блестящие глаза-бусинки, иссиня-чёрные перья, слегка приоткрытый острый клюв, опасно изогнутые когти, которые вот-вот сомкнутся в смертоносном захвате вокруг добычи.
И хотя психолог в детском саду неоднократно говорила ему, что изображать подобные мрачные сюжеты совершенно ненормально для пятилетнего ребёнка, Торп не может сдержать восхищённого вздоха.
— Это очень красиво, родная, — он присаживается на корточки рядом с дочерью, не опасаясь испачкать светлое пальто, и ласково проводит большим пальцем по мертвецки бледной скуле. — Я очень горжусь тобой.
Мадлен улыбается — едва заметно, самыми уголками губ — и на щёчках появляются крохотные ямочки.
Она так похожа на Уэнсдэй... Просто невероятно. Те же глубокие угольные глаза в обрамлении длинных пушистых ресниц, те же смоляные брови вразлёт, та же форма лица с чёткими выразительными чертами, тот же изумительный контраст чёрного и белого.
Абсолютно точная копия матери.
От него самого — практически ничего.
Заметив столь пристальное внимание к собственной персоне, девочка с неудовольствием поджимает губы и принимается расправлять несуществующие складки на платье в мелкую шахматную клетку. Ещё один машинальный жест, свойственный Аддамс — признак лёгкого волнения.
Наблюдая за дочерью краем глаза, Ксавье проводит пальцами над рисунком — и ворон оживает. Несколько раз взмахивает широкими крыльями, щёлкает когтями и приподнимает голову, пытаясь выбраться из белого листа.
— Когда я научусь делать также? — требовательно спрашивает Мадлен, разглядывая ожившую картинку с хирургически-пристальным интересом.
— Скоро, родная, — Ксавье мягко улыбается и отводит руку. Ворон неподвижно замирает в новой позе, слегка отличной от первоначальной задумки. — Уверен, что совсем скоро… Мы почти на месте. Идём.
Он выпрямляется, откинув назад спадающие на лицо волосы, и снова протягивает дочери руку — Мадлен с лёгким неодобрением взирает на протянутую ладонь, после чего крепко обхватывает его мизинец маленькими ледяными пальчиками.
— Замёрзла? — обеспокоенно спрашивает Торп. Аномально низкую температуру тела, как у Уэнсдэй, их дочь не унаследовала. К огромному облегчению.
Она отрицательно качает головой и, решительно забрав у отца рисунок, кладёт его в карман тёмного пальто. Коротко кивнув друг другу, они продолжают путь через вымощенную брусчаткой аллею, усеянную россыпью опавших листьев. И спустя несколько минут останавливаются у изящных резных ворот, ведущих на кладбище Марбл.
Притихшая Мадлен внимательно взирает на ровные ряды памятников, преимущественно высеченных из белого мрамора. Но никакого опасения в пристальном взгляде угольных глаз нет — только небольшая доля… интереса? Волнения? Сложно сказать точно. Внутренний мир дочери подчас напоминает бездонную тёмную пропасть, скрывающую множество тайн, разгадать которые не под силу даже ему.
Осторожно приоткрыв одну из резных створок — проржавевшие петли издают жалобный скрип — Ксавье первым ступает на территорию кладбища. Аккуратная дорожка из светлого камня почти полностью скрыта под ворохом мёртвых листьев. Кажется, все посторонние звуки на заднем плане — шум машин, гомон людей, даже их медленные шаги — затихают под гнетом плотной непроницаемой тишины.
Он медленно проходит между памятниками, сворачивает налево, потом дважды направо — давно заученный маршрут, повторить который Торп способен даже с закрытыми глазами. Мадлен больше не держится за его мизинец и молча следует за ним, словно маленькая тень.
Она всегда ходит совершенно бесшумно — ещё одна привычка, унаследованная от Уэнсдэй.
Ксавье несколько раз машинально оборачивается, чтобы убедиться, что дочь не отстала и не спряталась, как она любила делать во время прогулок по семейному кладбищу Аддамсов на заднем дворе их мрачного поместья.
Но она здесь. Крохотные пальчики взволнованно теребят пуговицу на пальто, потом перемещаются на кончик одной из косичек. Между бровей образуется едва заметная морщинка. Всё-таки она взволнована — но усердно пытается скрыть это за маской равнодушного безразличия. Какое всё-таки поразительное сходство… Просто невероятно.
Ксавье первым подходит к нужной могиле и, присев на корточки, проводит пальцами по серому надгробию. Шероховатая поверхность камня покрыта капельками от недавнего дождя, а невысокий памятник почти полностью зарос тёмно-зелёным плющом.
Прошло уже столько лет… А пребывание здесь до сих пор отзывается в душе затаённой болью.
И хотя он не знает, куда попадают люди после смерти, но точно знает, где они остаются — в самой глубине сердца. Навсегда. И воспоминания об ушедших ничем не стереть и не вытравить… Как ни старайся.
Мадлен негромко сопит и долго возится за его спиной, а потом на влажную чёрную землю плавно опускается рисунок с одинокой птицей в смертоносном пике.
Ксавье не успевает ничего сказать — в кармане его пальто оживает телефон. От неожиданно громкой трели звонка с ветки ближайшего дерева взмывает ввысь стая ворон. Мельком взглянув на экран, он проводит большим пальцем слева направо, принимая вызов.
— Торп, я точно однажды тебя убью. Почему вас нет дома? Куда ты опять потащил моего ребёнка? — в её ровном голосе как всегда звенит металл.
— Нашего ребёнка, Уэнс, — с ироничной усмешкой поправляет Ксавье, наблюдая за тем, как дочь аккуратно разглаживает слегка помятый рисунок. — Мы на кладбище Марбл. Гуляли неподалёку и решили навестить могилу моей матери.
— Ясно, — Аддамс делает короткую паузу, и стальные интонации слегка смягчаются. Но только слегка. — Я надеюсь, ты не забыл, что через тридцать минут мы должны выехать в Нью-Джерси?
— Конечно, нет.
— Тогда оставайтесь там, я соберу вещи и заеду за вами, — заявляет Уэнсдэй безапелляционным тоном и, не дожидаясь ответа, сбрасывает звонок.
— Я решила оставить рисунок бабушке. Чтобы ей не было тут одиноко, — очень серьёзно сообщает Мадлен, обернувшись к нему. — А для мамы я нарисую ещё.
— Думаю, это замечательное решение… — Ксавье чувствует, как на его губах против воли расцветает широкая счастливая улыбка, и раскрывает объятия для дочери. — Иди ко мне, милая.
Очень медленно, крохотными шажочками Мадлен приближается и обвивает хрупкими ручками его шею. Утыкается в плечо и расслабленно прикрывает глаза. Не переставая улыбаться, Торп ласково гладит дочь по блестящим чёрным волосам — от неё пахнет яблочным шампунем и немного карамелью.
И пусть большую часть черт — и внешних, и внутренних — она позаимствовала у матери, от отца тоже кое-что досталось. Способность тонко чувствовать переживания других и умение искренне сопереживать. А такое определенно дорогого стоит.
Они ещё долго сидят напротив старого надгробия в абсолютном молчании. Внезапный порыв пронизывающего осеннего ветра треплет косички Мадлен и подхватывает оставленный ею рисунок — Ксавье поспешно ловит его и кладёт поверх белого листа большой камень, найденный неподалёку. Наверное, стоило бы захватить цветы, но визит на кладбище получился совершенно незапланированным.
Он просто хотел показать дочери могилу человека, в честь которого она получила своё имя.
Звук входящего смс извещает о том, что Уэнсдэй уже ждёт их возле западных ворот. Ксавье быстро подхватывает малышку на руки, невзирая на её активные попытки протеста, и направляется к нужному выходу.
Аддамс стоит на парковке, скрестив руки на груди и прислонившись к своему Мазерати — но теперь уже другой модели, с двумя рядами сидений. Несмотря на пасмурную ненастную погоду, она облачена всего лишь в тонкую кожаную куртку и лёгкое шифоновое платье чуть ниже колен. Ксавье неодобрительно цокает языком, но предпочитает оставить без комментариев столь наплевательское отношение жены к собственному здоровью — спорить совсем не хочется. Хочется просто быть обыкновенной счастливой семьёй, которая отправляется на выходные в гости к родственникам. Правда, повод не совсем обычный — Пагсли пару дней назад выпустили из тюрьмы после полуторагодового заключения.
Впрочем, он ещё легко отделался.
А мог бы ещё легче, не получи та странная история широкой огласки.
— Мама! — радостно взвизгивает Мадлен, едва завидев Уэнсдэй, и принимается настойчиво барахтаться у него на руках.
Приходится опустить её на землю — и девочка молниеносно бросается к матери, ловко перепрыгивая через многочисленные лужи. Уэнсдэй взирает на такое бурное проявление эмоций с заметным недовольством, но в самую последнюю секунду наклоняется и подхватывает Мадлен на руки. И даже не обращает никакого внимания, что испачканные землёй ботиночки оставляют на её кожанке множество грязных разводов.
— Как день прошёл? — приблизившись к семейству, Ксавье слегка приобнимает жену за талию и оставляет невесомый поцелуй на виске.
— Кошмарно, и вовсе не в хорошем смысле, — она закатывает глаза, удобнее перехватывая дочь, и неожиданно склоняет голову к его плечу. — Шепард намеревается уйти в отставку и выдвинул вместо себя какого-то скудоумного… cazzone.{?}[Мудак (итал.)]
— Мама, а что такое cazzone? — Мадлен с удивительной точностью воспроизводит итальянское ругательство.
— Это непереводимое выражение, родная, — поспешно поясняет Торп, опасаясь излишней прямолинейности Аддамс. — И его лучше нигде не употреблять.
— Почему? — упрямства их дочери однозначно не занимать. На кукольном личике мгновенно появляется пытливое выражение, угольные глаза подозрительно прищуриваются.
— Потому что это плохое слово, правда же, Уэнсдэй? — с нажимом спрашивает Ксавье.
— Правда, — она явно категорически не согласна с подобной классификацией, но возражать не торопится. Удивительно. Неспроста сегодня полдня лил дождь.
— Давай я поведу? — желая сменить неловкую тему, Ксавье кивает в сторону Мазерати и протягивает раскрытую ладонь.
— Конечно, нет. Я хочу добраться в Нью-Джерси до совершеннолетия дочери.
— Мама, ну пожалуйста… Пусть отец будет за рулём, — Мадлен наигранно-капризно надувает губы и сильнее обвивает руками шею матери. — А ты почитаешь мне вслух.
Уэнсдэй сокрушенно вздыхает и закатывает глаза. Впрочем, она скорее изображает недовольство, нежели испытывает его на самом деле.
Ксавье не может сдержать довольной усмешки.
И пусть их маленькая мрачная принцесса — абсолютно точная копия матери, но она с завидным постоянством принимает его сторону практически во всех семейных спорах.
— Ваша организованная преступная группировка меня однажды доканает, — иронично заключает Аддамс и вкладывает в его протянутую ладонь ключи от машины. — Постарайся только не забывать о существовании педали газа.
— Как будто ты дашь мне об этом забыть, — Торп копирует язвительный тон жены и быстро усаживается на место водителя.
Уэнсдэй занимает пассажирское, а Мадлен устраивается сзади — и как обычно сама застёгивает ремни безопасности в детском кресле. Мощный мотор утробно рычит, и Мазерати плавно трогается с места, оставив позади резные ворота кладбища.
— Итак, что тут у нас… — Аддамс достаёт из кармана куртки телефон и начинает быстро пролистывать заголовки документов. — Компрессионная асфиксия, постгипоксическая энцефалопатия, перелом основания черепа вследствие падения с высоты, внутреннее кровотечение вследствие колото-резаной раны брюшной полости…
— Да, вот это! — Мадлен радостно хлопает в ладоши и ёрзает на сиденье от нетерпения. — Вот бы ран было несколько!
Торп наблюдает за бурным восторгом дочери в зеркало заднего вида — но уже давно без малейшего удивления. Подобное чтиво с самого младенчества заменяло ей стандартные детские сказки о принцессах и драконах.
Когда Ксавье впервые застал Уэнсдэй за чтением отчёта о вскрытии над детской колыбелью, он был слегка шокирован. Но только слегка — за долгие годы совместной жизни у него выработался иммунитет к пугающим выходкам жены.
Но уточнить всё же решился.
— Ты читаешь нашему ребёнку отчёт о вскрытии? Серьёзно? — он медленно прошел в комнату и остановился за спиной Аддамс, ошарашенно взирая на мелкие печатные буквы.
— Ты чем-то недоволен? — она и бровью не повела. — Это очень качественный и подробный отчёт.
— Не сомневаюсь, — Торп машинально покачал головой и потёр переносицу двумя пальцами. — Но… Уэнс, тебе не кажется, что это немного неподходящая литература для годовалого ребёнка? Может быть, попробуем сказки? Например, Спящую красавицу…
— И чем это лучше? — Уэнсдэй обернулась к нему, отложив в сторону чёрную папку. — Принц изнасиловал погруженную в летаргический сон принцессу, а через девять месяцев у неё родились близнецы и от голода начали сосать её пальцы. Таким образом, яд из её организма был удалён и…
— Не продолжай. Я понял, что нам с тобой в детстве читали немного… разные истории. Впрочем, чему я удивляюсь? — тяжело вздохнув, он присел перед женой на корточки и положил ладони на её колени, скрытые шелковой тканью длинного халата. — Но есть и другие сказки. Как насчет Золушки?
— Её старшая сестра отсекла себе пальцы на ногах в попытке надеть туфельку, — категорично отрезала Аддамс и спустя секунду, словно первой части сказанного оказалось недостаточно, твёрдо добавила. — А младшая — пятки.
— Ну а Русалочка? — он всё ещё верил, что надежда умирает последней.
— Покончила жизнь самоубийством, потому что не смогла перерезать горло принцу, — Уэнсдэй медленно провела по его шее указательным пальцем. От прикосновения чёрного ногтя в форме острого стилета по спине Ксавье невольно пробежали мурашки. — К слову, совершенно иррациональное решение, учитывая, что он женился на другой.
— А ты бы смогла перерезать мне горло, если бы я женился на другой? — Торп усмехнулся и, перехватив тонкую руку Аддамс, на мгновение припал губами к изящному запястью.
— Ты бы не смог жениться на другой, — она выразительно изогнула смоляную бровь. — Я бы перерезала ей горло задолго до свадьбы.
А потом Уэнсдэй резко подалась вперёд и впилась в его губы жадным глубоким поцелуем.
Дорога до Нью-Джерси занимает чуть больше часа. Под неодобрительным взглядом жены Ксавье немного превышает скорость, и плывущие за окном деревья сливаются в сероватую монолитную стену. Утробный рык мощного мотора, плавные переливы классической музыки из динамиков и ровный голос Уэнсдэй, зачитывающий подробный отчёт о многочисленных колото-резаных ранах — всё это действует на их дочь получше любого снотворного. Уже спустя двадцать минут пути Мадлен начинает клевать носом, поминутно роняя голову на грудь и тут же вскидывая обратно со всем присущим ей упрямством.
Но в конце концов сдаётся во власть Морфея — откидывается на спинку детского кресла и окончательно закрывает глаза.
Аддамс тут же тянется к колёсику слева от бортового компьютера и убирает громкость музыки почти до минимума. А затем к кнопке климат-контроля — чтобы прибавить температуру в салоне. Эти маленькие проявления заботы настолько трогательны, что Ксавье не может сдержать блаженной улыбки.
Уэнсдэй, всегда кажущаяся такой холодной и равнодушной, неожиданно сумела стать по-настоящему прекрасной матерью — в меру строгой, но невероятно заботливой. Готовой защищать свою семью до последнего.
А ведь когда-то он так не считал — после рождения Мэдди Торп не разговаривал с женой практически два месяца. Не мог простить ей безответственности, едва не ставшей фатальной для них обеих.
Даже теперь, по прошествии пяти с половиной лет, он с содроганием вспоминал то страшное время, когда их жизни буквально висели на волоске. Многочасовая операция, огромная кровопотеря у Уэнсдэй и две остановки сердца у Мадлен.
