Текст книги "Тяжёлая вода (СИ)"

Автор книги: Arno

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

Он занес топор и вогнал его в хребет скотины. Лошадь рухнула наземь, дергая копытами. Другие три, обезумев от ужаса, рвались задом с места, но все так же не могли порвать привязь. Джаг раз за разом обрушивал топорище на хребты лошадей, перерубая позвоночник, и они падали наземь в конвульсиях.

Он как раз закончил с последней, когда появились еще люди.

Чавалы орали что-то, но боялись вступить в бой. Объяснением тому, что они еще здесь, могло служить только то, что они не видели, что было до этого, и еще не знают, с кем связались.

И хоть не знают, но уже чувствуют. Толкутся на месте, не решаются броситься в бой, хоть их и больше.

Один юнец рванулся на Джага, но тут же получил топор в брюхо и рухнул в грязь. Джаг вытащил топор и шагнул на остальных. Те отбежали на несколько шагов, но не отступили.

– Мы найдем тебя, чавалве!

– Тебе конец! Мы тебя прирежем!

Джаг лишь рассмеялся.

– Зачем искать? Вот он я!

Он демонстративно поиграл колуном, перебрасывая его из руки в руку, потом перехватил поудобнее, и метнул.

Топорище вошло в грудь ближайшему чавалу и того аж отбросило с места. Он упал на спину и больше не дышал. Джаг был без оружия. Но по лицам чавал он видел – они не совладают с ним. Вид десятка трупов на земле и только что вот так запросто убитый побратим – и все это руками одного человека… Для них это было слишком.

Джаг с грозным ревом бросился в атаку, готовый руками растерзать любого. Чавалы тут же пустились наутек. Догонять их Джагу уже не хотелось. Кровавая ярость понемногу отступала, уступая место расчетливой злобе. Он замер на месте, прислушиваясь к звукам вокруг. Карнавальная улица гудела в ночи громким смехом, музыкой и похабными песнями, ублажая подглядывавшую с неба зеленую Ехидну. Все уже слишком набрались, никто даже внимания не обратил на какие-то крики из чавалского тупика.

Сбежавшие чавалы оставили факелы и фонари, с которыми шли на помощь. Джаг поднял факел, переступил забитых лошадей и поджег сено в кормушках. Потом подпалил шатер, гадалки и бросил его в крытую караванную телегу на больших колесах.

– Веселитесь, пока есть возможность, – бросил он карнавалу, глядя, как занимается пламя. Затем развернулся и побрел через пустырь прочь от города.

Что было дальше, Джаг вспомнить не мог. Он был почти уверен, что черные дела продолжались до самого утра, пока он, наконец, не обессилел и не забрел в чей-то двор, чтобы проспаться.

Воспоминания могли показаться ужасными. И таковыми они и были. Но по какой-то причине Джаг не чувствовал ответственности за каждого из этих людей, которых он убил, и за все те ужасы, что совершил. Воспоминания хоть и вернулись, все еще казались смутными и нестабильными, будто облака дыма из опиумной трубки.

Проходя через карнавальную улицу, Джаг отмечал места, где уже был. Вот тигры, вот силач, вот черные как смоль риванские девки с кольцами в носах и в прозрачных накидках несут на плечах больших удавов, показывая их публике. Чавалский тупик должен быть совсем рядом.

Но приближаясь к месту, Джаг все яснее понимал, что пришел зря.

Так и вышло.

Там, где раньше, как он помнил, торчала толпа, глядящая, как чавал метает ножи в девушку, никого не было.

Джаг остановился на месте и со злости сплюнул в лужу.

Чавалы, похоже, уходили в страшной спешке. Пожар сожрал большую часть их имущества – все еще можно было наблюдать обгорелые остатки палаток и телег, никто не стал их убирать, народ и так валил на карнавал толпами, немного сгоревших руин никого не смутило бы. Но даже уцелевший реквизит они все равно не взяли. Колесо, к которому привязывали чавалку, так и осталось, где было. Лавки и скамейки для публики, столы для игры в карты – все было на месте. Они все бросили.

Возможно, они уехали совсем недавно. Но Джаг чуял, что это не так. Он вдруг понял ловкость и продуманность их кампании по дезинформации. Собираясь уходить, они послали людей поджечь его дом и распространить среди людей слухи о том, что они ищут его в городе. А сами в это время во весь опор гнали прочь отсюда, так что теперь у них была фора почти в целые сутки.

– Значит, сдрейфили чавалы, – бросил он в пустоту и мрачно усмехнулся. Это было разумно с их стороны.

Конечно, Джаг мог спросить кого-то из местных артистов или организаторов, куда они отправились, но нагнать их ему удастся еще очень и очень не скоро.

А еще Джаг понял уже не новую, но оттого не менее важную для него вещь – он в ловушке.

Во тьме послышалось шуршание вельветовых сюртуков и изящных накидок. Из за остовов и брошенных телег показались фигуры с обнаженными мечами и рапирами.

– Джаг Марно, хочешь того, или нет, ты предстанешь перед судом чести!

Послышались щелчки затворов пистолетов и ружей.

Ну вот и все – подумал Джаг. Стрелки уже взяли меня на прицел, а я их даже не вижу. Чести в этом суде будет не больше, чем в любой моей последней драке, но парней это устроит. Наученные опытом схватки в таверне, эти барчуки не станут лезть на длину меча и теперь просто пристрелят меня из ружей и дело с концом.

Со спины послышались такие же звуки – перевод затвора в готовое к стрельбе положение. Но эти ждать не стали. Выстрелы прогремели в ночи оглушительной канонадой. Затем, почти сразу, еще раз – новый залп. Оружия у них было с собой много.

Джаг быстро упал на землю, закрыв голову руками. Он с удивлением осознавал, что ни одна пуля не попала в него. Это было ненормально при такой плотной стрельбе.

Зато было много других попаданий. Он слышал, как с той стороны, откуда ему только что угрожали судом чести, доносятся стоны и хрипы. А с противоположной стороны он слышал только шорох шагов по сухой выветренной земле.

Стреляли не в меня – очень поздно понял он, и перевернулся на спину, чтобы рассмотреть спасителей.

Над ним нависала фигура в наглухо застегнутом плаще с высоким воротником и в надвинутой треуголке. В темноте не было видно даже его глаз.

– Лонзо Валенте передает привет, – сказала фигура бархатистым голосом убийцы из переулка, и на лицо Джага обрушился сокрушительный удар прикладом.

Джаг еще помнил, как он успел глухо выдохнуть что-то, напоминающее «У-ййй», но затем наступила тьма.

***

Когда Джаг очнулся, он увидел перед глазами чистое звездное небо. Точно покрытый белесой пеленой, невидящий голубой глаз, ярко светил полный Слепец. На востоке поднимался к нему узкий, прищуренный мутно-зеленый полумесяц едва народившейся Ехидны, и желтый Приспешник висел возле нее жирной светящейся точкой. Здесь пахло гнилой рыбой, морем и законопаченным деревом. В этих признаках легко опознавались городские причалы.

Разобравшись с этим, Джаг быстро опознал мачты кораблей. Кораблей тут было полно – от крупных и величавых до утлых лодчонок, частные и государственные, новые и дряхлые – всем хватит места в глубоководном столичном порту. Всем здесь найдется свободный причал, лишь бы флаг был свой.

Работа тут шла и ночью. Корабли грузили и разгружали. Вереницы черных рабов, построенные по цепочке на трапах передавали корзины, мешки и сундуки с товарами вниз, на причал, или вверх, на борт. Столица мировой империи была центром всех колониальных торговых путей, и сотни кораблей шли через моря чтобы выгрузить свои товары в порту метрополии и загрузить другие, более важные для колоний, в обратную дорогу.

В порту Джаг чувствовал себя полностью в своей тарелке. За годы на службе во флоте он побывал во многих портах Ривы, Мантиллы и других мест, куда дотягивалась мощь Аванской империи. И все были похожи друг на друга. Все работали в каком-то ритме. Но в таком, как столичный, не работал ни один. Прибытие корабля здесь не было событием месяца или даже дня. Такой день, когда в порт пришел один корабль, большинство тут считали выходным. Обычной нагрузкой было два-три корабля в день, сорок или пятьдесят в месяц.

К портам Джаг был привычен, но не был привычен к такому способу появления в них. Его волокли за ноги и за руки двое мужчин. Они направлялись вверх по трапу и тащили его ногами вперед.

– Куда плывем? – спросил Джаг.

Те, кто его тащил, сначала удивились тому, что он пришел в сознание, но затем ответили:

– На Малую Цепь плывем, – сказал ему один из мужиков.

Джаг простонал что-то невнятное. Голова еще гудела от похождений. Но кое-что он уже соображал.

Ему нужно было явиться на корабль до заката. Конечно, он немного опоздал, но все же он здесь. Ведь отплыть раньше рассвета не получится.

Он направляется в колонии, на острова Цепи.

Значит, все эти ужасы, которые он совсем недавно пережил, ему только лишь привиделись. Обыкновенный сон на пьяную голову. Джаг мог припомнить много случаев, когда в пьяном бреду видел вещи и похуже. Ему захотелось было рассмеяться, но из горла вырвались лишь неразборчивые хрипы.

Вся эта чертовщина, что происходила с ним весь проклятый день – все это просто сон?

Очень реалистичный, но всего лишь дьявольский сон. Джаг глубоко вздохнул от облегчения. Он и понятия не имел, сколько всего черного таится у него внутри. Того, что не проявляется в сознании, но выходит наружу во снах. Но кого это волнует? Главное, что он на корабле, на службе у короны, отправляется на Цепь и все хорошо.

– Парни, бросьте меня в каюте и идите. Спасибо, что дотащили. Век не забуду.

– Не переживай, дотащим.

Как знаете, ребята, как знаете. Уж кровать я точно найду, если увижу.

Конечно, несли они его не очень деликатно. Можно было бы проявить и немного больше уважения к лейтенанту флота. Но это недоразумение Джаг решил им простить. Он ведь не помнил даже, как его забрали. Наверно, его нашли уже без сознания, он пробурчал им сквозь сон что-то про корабль, и те из доброты душевной решили помочь перебравшему офицеру. О неуважении сейчас говорить было неуместно, но…

Джаг хотел было утереть заплывшее от пьянки лицо, но не смог поднять руки. Со второго раза ему это удалось, но вместе с правой рукой поднялась и левая. Они были связаны.

Несколько мгновений недоумения, и холодное чувство оживает в середине груди.

Что-то не так. Любому человеку нужна очень серьезная причина, чтобы связать офицера короны.

– Эй, вы зачем меня связали?!

– Как зачем? – удивился другой мужик. – Чтоб не убежал!

– А ну развяжите!

Мужики засмеялись.

Холод в груди дал новую пульсацию. Краем ума Джаг видел жалкие попытки собственного сознания зацепиться за то, что все по-прежнему хорошо, ничего из того ужаса не было на самом деле, просто что-то было понято неправильно, где-то произошло недоразумение.

Но оставшаяся часть сознания говорила страшную правду. Это не было понарошку. Весь кошмар прошедшего дня происходил в реальности.

И он продолжался.

Неизвестно кто тащил его, связанного, неизвестно куда.

Джаг машинально начал брыкаться. Но мужики были готовы к такому. Они бросили его на палубу и стали избивать ногами и руками. Прекратили только когда удостоверились, что у Джага напрочь отпало желание шевелиться ближайшие несколько минут.

С палубы его поволокли все так же ногами вперед куда-то вниз, должно быть, на среднюю палубу (по высоте трапа Джаг понял, что палуб у корабля или три, или четыре). Его внесли в темное помещение, освещенное лишь слабым огнем единственного фонаря, затем спустили еще ниже. Звякнули ключи, лязгнул металлический засов. Джага бесцеремонно кинули в еще более темное помещение.

Упал Джаг не на доски, а на что-то мягкое, но и неподатливое. Каждый человек может каким-то внутренним чутьем определить, когда он соприкасается с другим человеком. Наступает на ногу, касается руки или как-то наталкивается. Джаг совершенно точно знал, что упал на людей.

Никто не сказал ни слова, лишь недовольное мычание поднялось на несколько мгновений, но тут же затихло. Те, на кого он упал, быстро скинули его с себя, так что он остался лежать на досках.

– Вспоминай Лонзо Валенте, – бросил один из мужиков.

Дверь, через которую в помещение попадал хоть какой-то свет, захлопнулась. Послышался лязг металла, громыхнули ключи на связке, и шаги удалились, заглохнув в тишине.

Поднявшись на колени, Джаг утер лицо и попытался рассмотреть хоть что-то в темноте. Но тьма трюма была неприступна. Тогда он стал ощупывать все вокруг. Рукам попадались потные тела. Плечи, руки, головы. Даже голая женская грудь, обладательница которой тихонько взвизгнула от прикосновения.

Тут кругом рабы, – понял Джаг. – Я нахожусь на рабском корабле, который идет на острова Цепи.

Рабское помещение было душным и темным, оно пропиталось запахом пота и страха всех этих людей и тысяч рабов до них, проделавших путь через океан в этом темном трюме.

Джаг соображал медленно, но мысли неизбежно сходились к одной. Он теперь тоже раб. Посажен в рабский трюм и грузом отправлен на Цепь. Он слышал ту часть своего разума, которая готовилась завыть от ужаса, не в состоянии уложить произошедшее в голове. Но заглушить ее было легко.

Потому что в Джаге разгорался тот давно знакомый ему неутолимый жестокий огонь, который сейчас принимал несколько другие формы.

– Добрый вечер, черномазые, – сказал он. – Должен признать, вам повезло попасть в самую неприятную компанию для дальней дороги. В мою.

2. Тяжелая вода

2. Тяжелая вода

Где-то в море-океане

Темнота рабского трюма – это все, что Джаг видел за последние дни. Поначалу его тошнило от вони и смрада сотни заточенных здесь тел. Но вскоре он к этому приноровился: блевать было, в общем-то, нечем. Рабов кормили хорошо если раз в день, объедками и испорченной, заплесневелой едой, которую уже нельзя использовать для питания команды.

Забота о рабах здесь заключалась в том, что один раз в день приходил кто-то из команды корабля, чтобы бросить ниггерам мешок объедков. Рацион различался изо дня в день, и никогда его не хватало, чтобы заполнить пустоту в желудке. Работорговцам было плевать, если за время путешествия сдохнет один или несколько рабов. Пара-тройка мертвых негров за рейс – для работорговцев запланированные убытки. Иногда кто-то из команды спускался в их трюм и спрашивал, нет ли отъехавших. Ему отвечала негритянка, знающая по авантийски – «нет, масса». Удовлетворившись этим, моряк уходил, запирая за собой дверь.

Также, раз в сутки, приходил моряк, чтобы забрать и выплеснуть за борт ведро с нечистотами. Справлять нужду рабам приходилось в специальное ведро, которое передавалось по цепочке туда, где его просили. Рабы не могли сами дойти до ведра, потому что были прикованы к своим местам. Они сидели на полу в шесть линий, каждые две линии в шахматном порядке соединялись с единой цепью, прихваченной к полу замками с двух концов, и в нескольких промежуточных точках на ее протяжении. Цепи кандалов у рабов были в длину от метра до двух, что давало им небольшое пространство для движения, но не слишком широкое, чтобы на что-то рассчитывать.

В этом плане Джаг имел преимущество. Моряки, заходившие проверять, не очень-то обращали внимание на свой товар. Им было достаточно удостовериться, что внутри кто-то есть. В темноте трюмного помещения было трудно разглядеть, негр перед тобой, или белый. А Джаг не спешил себя обнаружить. Он уже давно понял, что работорговцы не знают о нем, и такое положение его более чем устраивало. Джаг был на этом судне безбилетником. По хитроумной задумке Лонзо Валенте, о том, что среди рабов затесался белый, работорговцы должны были узнать уже в море. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать последствия такого исхода событий.

Белый раб никому не нужен. Команда могла его казнить, протащив под килем, – это в лучшем случае, – или же оставить, но если к черным рабам все привыкли, то белому в кандалах было бы обеспечено повышенное «внимание» со стороны всех моряков. Его сделали бы рабом среди рабов. Скорее всего, поставили бы чистить и выносить дерьмо за неграми. Да и вся самая неприятная и грязная работа была бы его долей. Это не считая ежедневной дежурной порции унижений как от команды, так и от негров-рабов.

Сейчас Джаг сидел в клетке. Он оказался здесь по своей воле, потому что только так мог обезопасить себя в абсолютно враждебной среде черных, полных гнева на любого белого человека. Клетка была размером примерно полтора метра на два, так что тут можно было даже спать. Запершись внутри, Джаг был уверен, что до него не дотянутся. До его решетки хватало цепи только у одного раба, вернее, рабыни – молодой негритянки, которую Джаг держал в заложниках.

Клетка располагалась в дальнем от входной двери конце трюма, и моряки, заходившие проверять рабов, никогда бы его не заметили в густой темноте. Назначение ее внутри рабского трюма было совершенно непонятно, и Джаг подозревал, что это судно не всегда было оборудовано для перевозки кабальных рабов. В предыдущей своей жизни корабль предназначался для других целей, а клетка здесь была своего рода карцером для наказания провинившихся моряков, или тюрьмой для содержания пленников. По назначению ее давно не использовали – решетки заросли паутиной, как и свисающие с потолка на гнилых болтах кандалы. Неизвестно, закрывалась ли дверь. Однако, на этот счет у Джага уже имелись кое-какие соображения. По всему выходило, что клетка была наилучшим местом для этого неожиданного помещения. И вот, почему:

Не питая иллюзий относительно настроя негров по отношению к белому человеку, вдруг оказавшемуся среди них в равном им положении, Джаг понимал, что борьба за свою честь для него начнется сразу, в первые же мгновения добрососедства, и продлится всю дорогу. В первый же день у него случилась драка с двумя крупными нигерами. Биться всем приходилось со связанными руками, Джаг много раз получил по морде и в брюхо, но и сам не слабо набил черным пятаки, пользуясь тем, что они были ограничены длинами своих цепей. Ничья не удовлетворяла ни одну сторону, и этой ночью Джаг не спал – должна была последовать попытка реванша. Так и вышло. Притворившись спящим, Джаг слышал тихие переговоры нигеров. Говорили те двое, с которым Джаг сцепился. Он не понимал их языка, но общий посыл их разговора до него доходил: смерть белым людям. Шевеление прошло по цепочке – нигеры передавали заточку.

Им не повезло с тем, что наносить удар пришлось молодой негритянке, совсем еще девчонке. И хоть своими титьками она давала фору многим взрослым женщинам, по ее круглому детскому лицу было видно, что единственная кровь, что ей довелось видеть в жизни – это та, что идет у нее между ног каждый месяц. Смелости и ненависти ей было не занимать, но навыков боя не было никаких. Джаг легко обезоружил девку и захватил в плен.

Он все продумал заранее, взвесил все плюсы и минусы, поэтому понимал сложность своего положения. Он был один. И он не мог не спать неделями. Рано или поздно усталость все равно возьмет свое. Нигеры же имели подавляющее численное превосходство. Они могли организовать, и, скорее всего, уже организовали дежурство. Пока все спят, один или двое наблюдают за Джагом, выжидают, пока тот уснет. И когда это наконец случится, они нанесут удар. Время было на их стороне. Сутки, двое или трое? – сколько может человек вытерпеть без сна? Джаг не собирался выяснять. Ему нужны были гарантии.

За сутки в трюме глаза привыкли к темноте. Помещение оказалось не таким уж и глухим. Днем очень слабый свет все же проникал сюда через дыры в потолке, которые служили для подачи в помещение воздуха. И была еще одна дырка – в борту. Довольно большая, толщиной с палец. Моряки с судна не могли не знать о ней, но, почему-то решили оставить. Судоходности она не угрожала, зато через нее в душный, смердящий дерьмом и мочой трюм поступало хоть немного свежего воздуха. И еще, через нее можно было смотреть на море. Крупный бритый налысо, угольно черный негр, один из тех двух, с которым Джаг дрался в первый день, постоянно смотрел в дыру. Он сидел прямо под ней, вместе с парой везучих рабов, которые в любой момент могли вдохнуть через отверстие свежего воздуха.

Рассматривая свою тюрьму, Джаг вскоре заприметил клетку в дальнем конце помещения, родил свой незамысловатый, спорный со многих точек зрения план, и заранее лег поближе к ней.

Захватив в плен рабыню, Джаг закинул руки ей на шею, так, чтобы его связанные запястья были у нее перед лицом, и приказал поднять заточку.

– Режь веревку.

Нигеры наблюдали за ним в зловещей тишине. Заточка была тупая, как валенок, и еле резала. Несколько минут прошло, прежде чем разрезанные путы упали с рук Джага. Он схватил рабыню и потащил к двери клетки. Дверь оказалась не заперта. Войдя внутрь, Джаг оставил рабыню снаружи, удерживая ее сквозь прутья за волосы. Другой рукой он сорвал свисающие с потолка кандалы и защелкул один браслет на запястье негритянки, а второй на пруте решетки. Нужно было как-то закрыть дверь. Ключа от замка у Джага, конечно, не было. Тогда он вырвал из потолка еще один свисающий набор кандалов и скрепил браслетом прутья дверной решетки и косяка.

С тех пор жить стало немного легче. Засыпать и просыпаться было уже не так боязно, как раньше. С самого начала Джаг понял, что негры в трюме – сброд. Собранные с миру по нитке рабы, которые, тем не менее, долгое время пробыли вместе и организовались в некое подобие стаи. Порой между ними вспыхивали споры и перепалки, но они проходили на словах, без перехода к более весомым аргументам. Отчаяние перед лицом ужаса рабского существования не до конца сломило их волю, а может быть даже и заставило сплотиться. Этого не могло произойти без сильного лидера или лидеров. Выявить их не составляло труда. Те двое крупных черных, которые напали на Джага в первый день, были одними из заводил в этой толпе. Но самой главной у них была женщина. Небольшая негритянка, невысокая и худая. Мужчины были вспыльчивыми и с крутым нравом, они часто громко гундосили меж собой и с другими рабами на своем негритянском, должно быть о том, почему им приходится терпеть наглого белого. Она же, напротив, говорила всегда мало, мягко и спокойно, но в словах ее был вес, потому что слушали ее в тишине. Она могла перебить любого из мужчин, угомонить, заставить прекратить спор. Что-то умное было в ее лице.

И именно она разговаривала с Джагом, когда тот предъявлял свои условия.

Условия были простыми: не забывать о Джаге во время дележки еды, не пытаться наезжать и не докладывать о нем работорговцам.

– Отпусти ее, – сказала главная негритянка.

– По двум причинам я не могу этого сделать. Во первых, мне так спокойнее. Во вторых, я просто не могу. Оковы можно защелкнуть, но чтобы открыть, нужен ключ.

Негритянка некоторое время молчала. Потом коротко кивнула. Крупные негры, опешив от такого ее решения, принялись ее урезонивать. Но та парой фраз отшила обоих.

Черные соблюдали свою часть договора, а Джаг свою. Дни складывались в недели, и вскоре счет времени Джаг потерял.

Рабская кормежка была не то что скудной – ее едва хватало на один зуб. Воды тоже было мало. Моряки приносили каждый день по два ведра. На сотню душ выходило по глотку. Джаг, конечно, пил больше. Это выводило из себя тех двух здоровяков. Первый – Ваба, тот, что сидел у дырки в борту. Второй – Дужо. Он был с длинными волосами, заплетенными в дреды и вытянутой, как у камбалы, мордой. Джаг его так и прозвал – Камбала.

Каждое утро, когда сквозь дырку в борту в трюм начинали пробиваться не лучи, а скорее крупицы света, со стороны Камбалы доносился едва слышимый хруст – он считал дни и делал ногтями заметки на доске под собой. Занятие, с виду, бесполезное, но чем еще заниматься, будучи рабом в трюме? К тому же, так проще не сойти с ума. Джаг поздно оценил ценность такого занятия. Он уже не мог с уверенностью сказать, не обманывает ли его разум.

– Камбала, сколько дней мы в море? – спросил Джаг.

Сначала Камбала молчал, но потом все таки решил ответить.

– Пять и пять и пять.

– Пятнадцать, значит.

Камбала умел считать только до пяти. Может, он умел и больше, но не знал других цифр по-авантийски.

Для Джага дни и ночи уже давно потеряли смысл. Он чувствовал, как ослабел от истощения. Съесть те крохи и выпить воду, что доставались рабам, стоило больше труда, чем они восполняли сил. Взгляд сделался мутным и невнимательным. Существование превратилось в сплошной мучительный полусон.

Время шло незримо, то растягиваясь в вечность, то рывками прыгая сразу через несколько дней.

Уже минуло двадцать, потом и двадцать пять. Скоро Камбала должен был закрыть шестую пятерку. Обессилевшее сознание играло с Джагом злую игру. То засыпая, то приходя в себя, и проваливаясь в мутные невнятные сны вновь, он уже не мог точно сказать, где наваждение, а где реальность.

– Сколько дней, Камбала, – спрашивал он.

Камбала говорил, – пять по пять, и пять, и три. Выходило тридцать три.

Спустя какое-то время Джаг повторял вопрос.

Камбала отвечал: пять по пять и два. Двадцать семь.

Время шло назад.

Либо Камбала сошел с ума.

Либо сошел с ума я.

Сойти с ума было страшно. Эта мысль привела Джага в чувство.

– Сколько дней, Камбала?

– Пять по пять, и пять и один. Тридцать один.

И это повторялось снова и снова. Во снах Джаг вновь и вновь задавал вопрос, а Камбала насчитывал ему то двадцать, то сорок дней. Иногда Джагу снилось, что он проснулся и задал этот вопрос, а Камбала снова говорил другую цифру. И Джаг не был уверен, что это ему не снится.

Этой безумной игре сознания не было видно конца. Она давно превратилась в пытку и больше всего на свете Джаг хотел положить ей конец.

Но что-то шептало ему: продолжай.

Продолжай задавать вопрос. Каким бы ни был ответ, что тебе с этих цифр? Какая разница, сколько дней ты в море?

Камбала ненавидел его, за то, что он белый. А Джаг ненавидел его за то, что он черный. Каждый из них мог прекратить это, просто не говоря ни слова. Но, тем не менее, оба до сих пор продолжали играть в эту игру, потому что понимали – вдвоем больше шансов не свихнуться.

Возможно, так удастся протянуть дольше.

И Джаг продолжал спрашивать. Каждый день, или по несколько раз в день. В ответах Камбалы не было никакого смысла, но Джаг упрямо повторял вопрос, когда находил в себе силы разлепить глаза и выдавить из себя пару звуков.

Сколько дней, Камбала?

Сколько чертовых дней?

В ответ он слышал цифры, набранные пятерками, и преобразовывал их у себя в голове. Получалось то двадцать восемь, то сорок два, то тридцать шесть.

Снова все повторялось по кругу. Словно соленые морские волны, накатывающие на песчаный берег и отступающие обратно в океан, время в трюме то устремлялось вперед, то вдруг отскакивало назад, и снова, и снова.

А Джаг все спрашивал и спрашивал.

Пока однажды ответом ему не стала тишина.

***

Джаг проснулся и разлепил тяжелые веки. Хотя он давно уже не верил, что может проснуться по-настоящему. Происходящее снова показалось ему глупой шуткой. Будто он напрасно переполошился, и сейчас дежурно прозвучит ответ Камбалы – что-то типа пять по пять и пять и пять и четыре.

Но нет. Ответа не было. И Джаг начинал понимать, что на этот раз он действительно не спит. Все было не так, как в других его снах.

Изморенные рабы лежали без чувств, уронив головы друг на друга. Камбала спал.

Все рабы спали. Но Джага что-то потревожило. Истощенный ум работал вяло, с трудом производя хоть какие-то мысли. И лишь спустя долгие, напряженные мгновения Джаг понял, что было не так: весь корабль гудел.

Наверху много бегали. Топот множества ног соединялся в единое непрекращающееся гудение, сквозь которое были слышны приглушенные слоями дерева крики и другие отдельные звуки, более гулкие и увесистые, будто что-то тяжелое ставили на пол или волокли рывками.

Почему никто не просыпается? Разве я один это слышу? А не сошел ли я с ума?

Это было просто проверить.

Джаг потянулся к негритянской девке, которая спала, привалившись спиной к его решетке. Она так и провела всю дорогу пристегнутой за руку к пруту.

– Эй, девка. Просыпайся.

Она застонала сквозь сон и пошевелила плечом. Джаг подполз поближе и тряхнул ее за руку.

Она взглянула на него из под полуоткрытых век мутным, изможденным взглядом.

– Слышишь?

Джаг показал пальцем на свое ухо, потом указал вверх. Так должно быть понятно. Через несколько долгих мгновений до рабыни начало доходить. Ее глаза расширись от волнения. Джаг даже выдохнул с облегчением. Если она это слышала, значит, все было в действительности.

– Давай, буди остальных. Что-то происходит.

Причин не доверять Джагу у нее было выше крыши, но в этот раз она решила, что надо последовать зову рассудка. Она осторожно подергала за цепь. Это разбудило ее соседей.

Негритянка что-то пробубнила им на своем языке, показав взглядом наверх. Те прислушались, убедились, сообразили быстро и стали будить остальных, по цепочке передавая информацию. Скоро волна дошла и до Вабы, главного смотрящего в дыру, чего Джаг сильно ждал.

– Эй, здоровый нигер! Лысый. Как тебя там… Ваба!

Негр уделил ему внимание. Джаг показал ему жестами, что делать – сложил указательный и большой палец буквой «о» и поднес к глазу, прищурив другой.

– Посмотри, что там в дыре.

Ваба, на мгновение задержав на нем сердитый взгляд, все же припал к дырке и пару мгновений разглядывал вид за бортом. Когда он отпрянул от дырки и повернулся, его лицо изменилось. Оно выражало смесь волнения и испуга. Он тут же громко заорал на своем:

– Уааа! Бай бао вабао набай!

Волнение быстро охватило всех рабов в трюме. Еще недавно едва ворочавшие конечностями, они теперь оживились настолько, что повскакивали с мест и заголосили на разные тона. Те, кто сидел далеко, требовали разъяснений, им пересказывали увиденное.

Вот черт, подумал Джаг. Я не понимаю ни слова!

– Что там, дьявол вас раздери!

Но всем было уже не до Джага. Рабы принялись обсуждать что-то, и это был лучший момент, чтобы наглядно рассмотреть структуру лидерства в их кругах. Главной была та низкорослая негритянка, которую Джаг заприметил до этого. Она сейчас отдавала распоряжения. Негры Ваба и Дужо-Камбала были генералами, поддерживали ее слова и поясняли конкретные моменты. По всему трюму было не меньше десятка других рабов-лейтенантов, которые образовывали вокруг себя ячейки – их задачей было поднимать остальных людей.

Негры готовили бунт, причем давно. Краем глаза Джаг заметил, как в руках рабов мелькали, откуда ни возьмись, дубинки, заточенные куски железа и даже целый топор.

Все это время у них было оружие. Уголком сознания Джаг выхватил также и отдающую холодком мысль – все это время они также могли легко меня прикончить. Но на обдумывание их мотивов не было времени.

Что же произошло такого, что они решили подняться именно сейчас?

– Да что вы там увидели? Отвечайте, собаки черные, мать вашу!

На него по прежнему никто не обращал внимания.