Текст книги "Тяжёлая вода (СИ)"

Автор книги: Arno

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)

7. Удача мертвеца

На каком-то острове, должно быть, в Море Цепей

Когда Джаг разлепил веки, первым, что он понял, было то, что он всегда ненавидел просыпаться после буйной попойки.

Черт возьми, как башка-то болит. Опять обожрался в лоскуты, прокляни меня черт!

Все тело было словно заржавевшее, скрипучее и едва двигалось. Сушняк был такой, что все лицо стянуло, как у мумии. От злости Джаг захотел заорать во всю глотку, но сумел издать только несколько слабых нечленораздельных полу-хрипов, полу-стонов.

Это еще сильнее его разозлило. Шипя, как гадюка, он перевернулся на живот и пополз по земле на звук – где-то за зелеными зарослями папоротников он слышал журчание ручья.

Очень кстати это я прилег так удобно близко к воде, подумал он. Видать, научили кой-чему годы безбожного пьянства.

Ручей оказался совсем рядом. Под скалой была неглубокая прозрачная лужа с каменистым дном, из которой тянулся крохотный ключ, нашедший дорогу среди корней массивных, поросших роскошными разноцветными мхами деревьев. Он припал к воде, делая жадные глотки. Благодатная прохладная влага освежала горло и на глазах возвращала к жизни иссохшиеся внутренности. Он почти слышал, как его организм шипит, точно раскаленные камни, на которые плеснули из ковша. Утолив жажду, Джаг окунулся в воду всей головой.

Наконец, напившись вдоволь и отмокнув, он лег в мягкой траве лицом кверху.

Его окружал лес. И этот лес совсем не было похож на леса Авантии, которые знал Джаг. В этом лесу не было ни секунды покоя.

По всему было видно, что все здесь буквально кишит всевозможной живностью. То и дело орали на разные голоса какие-то невидимые, но явно присутствовавшие где-то вокруг, птицы, звери и еще не пойми кто. Кусты и кроны каркали, пищали, ухали и квакали, и чего только не делали. По ветке дерева, которая была точно над Джагом, карабкались две крохотные мартышки. Обе размером не больше кулака, покрытые редким серым пушком, с белыми мордочками, прыткие и верткие.

Вот чудные звери, думал Джаг. Словить бы такую. Но делать это надо не с похмелья, а то недолго и шею свернуть, с дерева навернувшись. Сейчас мне на ноги бы встать – и то большое дело.

Повалявшись еще немного, Джаг собрался с силами и стал подниматься. От резкой перемены положения в глазах на пару мгновений потемнело, к горлу подступила тошнота, но он сдержал позыв. В который раз проклиная свою неумеренность в питье, Джаг покрутился на месте, разминая словно не свои кости, и стал отряхиваться. Тут то он и обнаружил неладное.

На груди в ладонь попалось что-то, напоминавшее веревку.

Сердце неприятно кольнуло.

И правда. Веревка. И идет она к шее.

Джаг стащил с себя веревку – так и есть, петля.

Сердце кольнуло снова. По коже пробежала стая длинных мурашек. Джаг лихорадочно заозирался. Он вдруг почувствовал себя крайне небезопасно.

Это кто ж мне галстук-то повязал, в оцепенении гадал он, глядя на веревку. Первоначальное волнение отступало. Джаг заметил, что веревка довольно короткая, потому что, похоже, оборванная.

Подняв глаза к тому месту, где очнулся, он увидел, что, так и есть, на суку висит вторая часть веревки.

Самое плохое было то, что Джаг решительно ничего не мог вспомнить о том, что вчера было, и как он сюда попал.

Нет, со мной, конечно, по пьяни-то, всякое бывало, елейно размышлял он, но это – что-то новенькое. Что-то зачастил я в петлю попадать. Надо это бросать. Но для начала – понять, кто эти болваны несчастные, которые даже пьяного вусмерть до конца повесить не сумели.

Выбросив веревку, Джаг направился через заросли напропалую, не разбирая дороги. Куда идти, он все равно вспомнить не мог, а потому не было разницы.

Он машинально проверил меч на поясе – меч был с собой.

Из леса он выбрался наудивление скоро. Не умом, так подсознанием дорогу он все ж зампонил. Лес обрывался резко, переходя в вырубку. А вдали, метрах в пятистах, виднелись дома, на берегу полукруглой бухты.

Стало быть, я все еще на Такьярманке. Это очень хорошо! Себя я знаю, в пьяном бреду меня могло утащить куда угодно, хоть за тридевять земель. Так что все пока еще складывается неплохо.

Одно только странно, думал он, приближаясь к поселению, – меч-то понятно, может моим вешателям не приглянулся. Но кошель с деньгами почему не взяли? Мертвым золото без надобности, а живым точно пригодится. Это, конечно, можно назвать мародерством, но таких слов местные не знают. Публика тут обитала простая, а законов было по минимуму – ровно столько, сколько надо чтобы на улицах людей средь бела дня не потрошили.

Странно, очень даже странно, – думал Джаг, входя на улицу.

Не успел он пройти и дюжины шагов по улице, как встретил новое свидетельство того, что вчерашняя гулянка прошла как водится – с большой бедой.

Люди, завидев его, шарахались прочь, где-то завопили.

– Буйный Джаг!

– А-а-а! Джаг идет!

Чтоб меня, каждый чертов раз все одно и то же! Что я на этот раз натворил?

Ясно, что: все, что только можно представить – все это я мог сотворить. Вот ведь лихо на всю жизнь…

Он проследовал по улице, а затем по другой, вышел на центральную площадь. Люди сторонились, глядели на него осторожно. И всю дорогу слышал одно и то же.

– Это Буйный Джаг!

– Буйный Джаг идет!

Эта проклятая кличка прилипла ко мне накрепко. Куда ни пойти – везде Буйным Джагом зовут. Но, стало быть, судьба такая. Прозвище, как известно, не выбирают. Оно само приходит, назначается по делам. А уж буянить – так в этом я весь.

Джаг направлялся в таверну «Три обезьяны», которая находилась на центральной площади Такьярманки. История умалчивала возникновение названия. Или Джаг просто не успел поинтересоваться. Хотя догадки у него имелись и так: первой обезьяной точно был хозяин заведения Робах. Внешность у него была вполне подходящая – как у тупой гориллы. Впрочем, внешность была обманчива – трактирщик хорошо запоминал всевозможные полезные сведения и слухи, и, как любой другой уважающий себя владелец питейного заведения, этими сведениями и слухами делился за соответствующую плату.

В «Трех обезьянах» народу сейчас было не много. Пить с утра могли себе позволить немногие. К обеду тут станет гораздо оживленнее за счет работников и мастеровых, зашедших пропустить по кружке пива или грога, и работяг с лесоповалов – эти работают с раннего утра и до полудня, потому как в обеденные часы, почти до самого заката на такой жаре вперед откинешь копыта, чем навалишь бревен.

Немногочисленная публика встретила его теми же взглядами, что и люди на улице.

– Принесла нелегкая, – буркнул кто-то.

Джаг оглядел их, потом взгляд его упал на хозяина заведения. Все они смотрели на него замерев, выжидающе. Джаг такие взгляды видел много раз, и знал, о чем эти люди думают:

«Чего от него теперь ждать?»

– Что вы пялитесь на меня, как будто приведение увидели? Или я тут не желанный гость?

Трактирщик раскрыл рот, сделавшись очень похожим на гориллу.

– Э… нет, конечно нет, капитан Джаг. Милости прошу, проходите, садитесь, «Три обезьяны» к вашим услугам…

– Так-то лучше, – сказал Джаг, и прошел к стойке, прямо к трактирщику.

– И нечего было так на меня пялиться. Да, я знаю, я вчера слегка перебрал с ромом. Так бывает, что с того?

– Так вы ж, того-этого… я слыхал – вы повеситься изволили!

В сердце Джага что-то мерзко трепыхнулось.

– Это что, я сам что-ли?

– Ну так… – трактирщик пожал плечами. – А уж что было до этого…

От слов трактирщика повеяло неприятным холодком, который будил холод в груди.

– Говори, живо, сколько народу я убил и покалечил?!

– Да… э… вроде никого.

– Слава те, господи.

Джаг испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

– Из людей – никого, – продолжил трактирщик, – но… признаться честно, капитан, я такого в жизни не видал…

– Слушай вот что. Принеси-ка мне рому. Нет-нет, не пугайся, я так напиваться больше не стану. Только горло промочить. А ты в это время как раз расскажешь мне, как было дело.

Выложив на стойку монету за выпивку, и еще одну – привычную плату за информацию, за несколько следующих минут Джаг выслушал свою историю.

Началось все с того, что Джаг, уже немного поддатый, появился вечером в «Трех обезьянах», один, с кошелем монет, и в превосходном настроении, и сразу же взял целый пузырь грога, который быстро осушил один, после чего сел играть в «бабуина» – карточную игру, распространенную в авантийских колониях. Меньше чем за час он проиграл крупную сумму, такатов триста, как говорил хозяин таверны.

Чтоб меня крысы живьем сожрали, – с досадой подумал Джаг, – знаю же, что не прет мне ни в одну игру, хоть в картах, хоть в костях, да хоть бы и в монету – ежели на короля поставлю, точно выпадет лев, на льва – так жди короля. А ежели на обоих сразу поставлю – как заговоренная на ребро падает.

Но то, что рассказал трактирщик далее, было куда как интереснее. Пил Джаг в таких количествах, что очень скоро с трудом ворочал языком, и был уже практически в состоянии груза. Но, когда все уже перестали обращать на него внимание, словно какая-то тайная сила пробудила в нем второе дыхание. Джаг как с цепи сорвался – взял новую бутылку и глотая ром на ходу, выбежал из таверны и принялся бродить по городу, при этом горланил похабные песни и покрывал трехэтажной руганью все, что видел, повторялся при этом редко. И все бы ничего – перебрал, с кем не бывает. Главное, что не озоровал, а так – пусть его, бродит себе по городу. Но в какой-то момент все изменилось.

О Джаге уже все забыли, когда он явился в таверну снова, и даже принес что-то с собой.

Как оказалось позже, это была уже слегка подгнившая туша околевшей кошки. Войдя в таверну, Джаг с ни с того, ни с сего принялся вдруг с жаром охаживать мертвой тушей всех, кто ему на глаза попадался, при этом без остановки, как заведенный, изрыгая проклятия и гневную брань. Люд, недовольный таким хулиганством, и уже изрядно поддатый, немедленно намерился угомонить буйного бродягу, да не тут то было.

От озлобленной толпы Джаг преловко уклонялся, кидался в людей стульями, резво скакал со стола на стол, не забывая добавлять всем по головам несвежей кошачьей тушей. Трактирщик признал, что выгнать его из таверны не получилось бы, если бы Джаг сам не захотел уйти. Когда он выпрыгнул в окно и умчался в темноту улиц, то ругаясь на чем свет стоит, то дьявольски хохоча, все подумали, что ему просто надоело – горячечный ум нашел себе другую забаву, и слава богу.

Но, как стало понятно дальше, скучать Джаг в этот вечер не собирался, а уж тем более оставлять таверну в покое. Он вернулся под полночь, когда люд в «Трех обезьянах» был уже совсем пьян. На этот раз с собой он принес собаку, причем живую.

Он волочил ее по земле за заднюю ногу, точно тяжелый мешок. Собака изо всех сил вертелась и кривлялась, пытаясь укусить мучителя, скребла по земле передними лапами, цеплялась и скулила. Джаг то и дело швырял ее перед собой и в воздухе давал ей пинка. Ошалевшая от такого положения собака истошно завывала на разные голоса, а Джаг, как ни в чем ни бывало, продолжал орать матом непонятно на кого, проклинать бесов и нечистую силу, повторять какие-то строки как заученные.

Ворвавшись в таверну, он сразу объявил о своих намерениях:

– Всех вас ждет страшный суд, проклятые адские бесы! Нечестивые уроды, всю вашу подлую стаю перегрызет пес мой. Раздавят вас твари лесные и доедят ваши потроха черви земные! И наступит Царствие Божие, и принесу я его в мир, вас, нечестивцев поражая собакою моею!

После чего принялся, как до этого кошачьей падалью, охаживать своих врагов собакой, кучами раскидывая по углам замерших от изумления и едва способных осмыслить происходящее людей. Псиной он орудовал как огромной живой дубиной. Зубастая и вроде бы грозная скотина, напрочь осоловевшая от таких дел, уже не пыталась кусаться, а только жалобно и надрывно выла, пока Джаг махал ею, держа на задние ноги и громко взвизгивала, когда сшибала собой людей.

Совсем рехнулся капитан Джаг – подумали тогда многие, прячась по углам, и понимая, что прозвище «Буйный» капитану пришлось как нельзя в цвет. Спустя несколько минут ловкость изменила буйному бродяге. Он неловко оступился, при этом выпустив собаку из рук. Та, уж наверно и не надеявшаяся на спасение, а молившая лишь о быстрой смерти, умчалась из таверны как ошпаренная, и еще долго были слышны по улицам ее жалобные завывания. А толпа зажатых под столами и по углам уже здорово отрезвевших от небывалого лиха пьяниц стала подниматься на безоружного Джага. Люди похватали что под руку попалось, явно не намереваясь оставлять сумасшедшего в живых. И все же, поймать его им снова не удалось – тот вывернулся прямо из рук, выбежал на улицу и как кошка влез на дерево. Кто-то порывался полезть за ним и снять наглого обидчика для всеобщей расправы, но Джаг мечом обрубил за собой сучья, после перепрыгнул на другое дерево, а с него на крышу каменного двухэтажного дома, какие стояли тут по главной улице. Все это он проделал, ни на мгновение не прекращая поливать врагов своих грязнейшей бранью и проклятиями, да и вообще, с момента своего первого появления в таверне не затыкался ни на миг, даже в самые напряженные ситуации – а все ревел, орал и матерился, с мутным взглядом бормотал какой-то вздор, проговаривал раз за разом одинаково непонятные фразы, в общем, горячо бредил.

Оставшись на крыше, в недосягаемости врагов, Джаг сначала поиздевался над ними, одарив новой порцией ругани, а потом с дьявольским хохотом умчался прочь, перепрыгивая с крыши на крышу, лишь бросив напоследок:

– Крокодилами вас затравлю!

Тут уж все не на шутку перепугались. Никто не сомневался, что свою угрозу капитан Джаг исполнит, более того, никто не сомневался, что он за крокодилом и отправился. А потому толпа живо разбежалась по домам, не желая навлекать на себя пущее лихо.

На этот раз, впрочем, Джаг не вернулся. Громкая ругань и хохот слышали то в одной части города, то в другой – видать, долго не было покоя Джаговым ногам. Далеко заполночь фермер-свиновод, чей дом стоял с краю города, вышел поглядеть, что за шум у него в огороде, и обнаружил, что Джаг болтает с поросями, грязно при этом матерясь. Заметив хозяина, Джаг объявил ему, что не вынесет жить в мире, захваченном бесами, и что намерен повеситься, – авось, примет его Господь в царстиве своем. Потому потребовал веревку, получив ее, живо связал из нее петлю, накинул себе на шею и умчался в лес, громко хохоча: прощайте демоны, живите тут сами!

После этого Джага никто не видел, и все решили, что ему пришел конец. Когда вести об исчезновении капитана дошли до его команды, негры организовали прочесывание леса, и бродили по джунглям до поздней ночи, но капитана так и не нашли. А вот теперь, заканчивал свой рассказ трактирщик, капитан Джаг сам явился, живой и здоровый. И все бы ничего, если бы не одна маленькая деталь: случилось это неделю назад.

После двух дней неудачных поисков Джага сочли покойником, потому как в джунглях его, должно быть, сожрали хищные дикие звери. Останков найдено не было, но в таких случаях их редко находят, а потому корабельный священник (это кто-ж там у меня корабельным священником заделался, – между делом подумал Джаг) отпел капитану заупокойную.

Некоторое время Джаг сидел молча, осмысливая рассказ трактирщика. Потом сказал:

– Надо бы обмыть мое воскрешение, как считаешь?

Трактирщик что-то неуверенно промычал, и уже собирался было отправиться за бутылкой, но в этот момент в таверну вбежала с шумом большая толпа.

Джаг повернул голову, чтобы рассмотреть прибывших. В дверях стояло с дюжину запыхавшихся негров, и как он определил по доносившимся с улицы оживленным голосам, снаружи их было еще больше. Возглавляла толпу слегка запыхавшаяся Марна. Она смотрела на Джага расширенными от изумления глазами, невольно приоткрыв рот. Другие негры тоже пораженно на него таращились.

Джаг, глядя ей в лицо, поднял кружку с грогом, словно произнося тост:

– Привет с того света, миссир Марна.

***

Когда первоначальное изумление прошло, и можно было говорить по делам, Джаг первым делом выяснил, действительно ли Марна провела по нему заупокойную службу. Та, заметно оробев (такого от нее Джаг не ожидал), призналась, что да, провела – отпела как полагается.

– Прости меня, капитан… – произнесла она.

Сказала она это крайне серьезным тоном. Таким тоном, что было ясно без лишних слов, она и вправду чувствует за собой какую-то вину, и вину, судя по всему, немалую.

Джаг этому удивился:

– Чего? Марна, ты что, сопли решила развесить? Вот уж от кого, а от тебя я такого не ждал, чтоб меня бесы обслюнявили! Я живой, все путем, чего горевать? Ну, подумаешь, отпела живого – бывает и такое. Когда я в Риве служил, наш полковой капеллан целую компанию отпел, восемь десятков рыл – а они через месяц объявились живые и радостные в Порт-Сартранге. Пять сотен миль по саванне оттоптали. Заплутали, вот и все.

– Я не только поэтому…

– Да? – спросил Джаг. Ее тон, будто бы извиняющийся, теперь заставил Джага по-настоящему насторожиться.

– А ну, выкладывай.

– Команда разбежалась, – произнесла она.

Все возможные ужасы, какие только Джаг успел себе навоображать, мигом померкли. Вот это – действительно беда.

Он оглядел стоявших вокруг негров. Больше двадцати, меньше тридцати. Черт. ЧЕРТ!

– Я надеюсь, это не все, кто остался?

– Еще несколько человек стерегут корабль и кто-то в городе… Джаг!… – Она почти прокричала это, и Джаг аж вздрогнул.

– Я не смогла… – проговорила Марна. Она не смотрела на него, стояла, повесив голову, плечи ее безвольно опустились.

– Я их не удержала. Когда ты умер… То есть… Когда все подумали, что ты умер, я думала, я стану капитаном… Но они меня не послушали! Они стали разбредаться, а я не могла их удержать… Я не смогла, я думала смогу, но не смогла…

На Марну было жалко смотреть. Она очень тяжело переносила случившееся. Да и Джаг, признаваясь себе, не знал, что теперь делать.

А ведь как хорошо все шло! С самого момента прибытия на Такьярманку, Джагу несказанно фартило. Сначала пообжившись немного в новых землях и вкусив воли, команда бывших кабальных рабов живо засветилась молодецким задором. Кроме того, ему несказанно повезло волею судьбы оказаться на острове, который центральной авантийской властью почти не контролируется. Таких островов было не так что бы мало, но ведь можно было приплыть и в государственную колонию, а то и на саму Муйянку, прямо в теплы рученьки заморского генерал-губернатора, и уж тогда, если Джагова Козла не разнесли бы на куски батареи тамошних фортов, то уж точно на хвост ему плотно села бы карательная бригада из пары-тройки крепко сбитых авантийских фрейгов. Так что и это можно было смело считать роскошной удачей. Здесь не то что гарнизона, даже имперских чиновников не было. Вся власть принадлежала морской компании Трувора Улирета «Трувор и Дочери», и как раз одна из дочерей того самого Трувора, Орфея Улирет заведовала здешним представительством компании, организовав правительство острова и окружив себя так называемым советом капитанов. Как понял Джаг, все у папаши и дочек было с авантийцами на мази – он отстегивал им некоторую сумму сверху постоянного налога, а за это корабли империи не показывались вблизи островка, что делало его превосходным местом для свободной торговли – так предпочитала дочка Улирет называть покрывательство всяких сомнительных кораблей под самыми сомнительными флагами, а может даже и без флага вовсе.

Улирет оказалась далеко не такой сукой и стервой, какой показалась Джагу на первый взгляд. Хотя, сукой и стервой она, без сомнения, являлась. Однако, это никак не мешало вести с ней дела. Договорившись за весомую, но, в пределах разумного, не грабительскую мзду, пользоваться ее островом в качестве безопасной гавани, а взамен не иметь вопросов к своим делам, Джаг порешил, что следует начать новую жизнь со старого доброго разбоя.

Пожив две недели на берегу, и дав своим верным, как он полагал тогда, морякам как следует разгуляться на последние деньги, он вскоре объявил о выходе в море. Набив трюмы горохом, зерном и маисом, закатав бочки с солониной и наловив черепах, команда взошла на борт и отправилась в море, в первый свой разбойничий рейд.

По началу дела шли не слишком радостно. Почти целый месяц Козел мотался по морю без толку, ни один парус не попадался марсовым на глаза, как бы они не таращили их в подзорные трубы. Но вскоре удача им улыбнулась, и немалая.

Двухмачтовая глеевиса под Антелузским флагом, направлявшаяся с острова Эчеверия Санти в саму Вечную Сантру, столицу Антезулы. Корабль был хоть и торговый, а скорее даже, грузовой, недостатком вооружения не страдал. А в трюмах его ждала хорошая добыча – это было понятно по тому, как яростно огрызались антелузские орудия.

Артиллерийская дуэль затянулась почитай на шесть часов, и сколько было сделано залпов, Джаг потерял счет. Глеевиса ничуть не уступала Козлу в маневренности, но была заметно легче его, да к тому же на одном из этапов сражения угодила в легкую воду и почти оторвалась от преследования, разогнавшись узлов под двадцать. Однако, уйти им было не суждено: последний залп пушкарей Мубасы оказался крайне метким – пара книппелей ополовинила у антелузцев грот, и скорости кораблей скоро уравнялись. И даже при этом маневрировали они так ловко, что на абордаж подойти не удавалось. Обмен залпами прекратился только под сумерки. Глеевиса – судно быстрое, но крайне хрупкое и капризное. То ли дело – четырехпалубный фрейг. Он – как кулачный боец, способен выдержать множество ударов. Потому-то, к вечеру, судьба антелузских дожей была решена: когда Козел сблизился с глеевисой настолько, что мог прицельно поразить ватерлинию, купец выбросил белый флаг.

Поднявшись на борт, Джаг принял парадный меч, который поднес ему, учтиво улыбаясь, капитан корабля – массивный своими жирами, и в богатой позолоченной ливрее, с белоснежным жабо и кружевными рукавами.

Сдачу судна Джаг принял весьма мирно – никого не убили, и избивали не сильно. И правильно сделали, подумалось Джагу, когда его негры вытащили на палубу первые грузы из трюма. Помимо мешков крокодильих шкур и множества тяжелых рулонов дорогих роскошных тканей, в трюме обнаружили четыре сундука с ценным коралловым камнем, а в капитанской каюте – рундучок с жемчугом. И хотя обижаться на купца, безусловно, было за что – ядра, которые летели с его глеевисы, порядком погубили народу на борту Козла. Одних только покойников за борт улетело в саванах из парусины тридцать два рыла, да упокоят их души Хозяин Морей и Господь. Но, при всем при этом, добыча была более чем достойная. Антелузцы, по всей видимости, были рады, что уйдут живыми, и с сокровищами расставались не сильно жалея, что было с их стороны крайне разумно и практично. Джаг же, удовлетворившись награбленным добром, велел никого на палубе захваченного корабля не трогать, корабль не забирать, команду в рабство не угонять, а отпустить своей дорогой.

Делая это, он думал о том, о чем в жизни ни разу не задумывался – о своей репутации. Пускай Море узнает, что есть разбойник и бандит Джаг Марно, Буйный Джаг, который, несмотря на свое прозвище, с удовольствием примет сдачу любого судна и за благоразумие отплатит сполна, пощадив жизни команды и капитана.

Оставив разграбленное судно его капитану и команде, Джаг надеялся привлечь к себе внимание. Ведь разговоры пойдут, совершенно точно пойдут. И люди будут знать, что тех, кто сдастся Буйному Джагу по своей воле, ждет более щедрая награда, чем два метра парусины в последний путь.

После этого набравший добра Козел повернул обратно, к берегам Такьярманки. До этого Джаг на берегу времени зря не терял, почитал книжки, которые достались ему от прежнего хозяина корабля, нашел среди них учение о морской навигации, и понемногу стал обучаться мастерству штурмана. И даже в этот раз ему повезло. Спустя неделю Козел достиг знакомой бухты Такьярманки и торжественно причалил. Базары колонии наполнились ценными шкурами, тканями и жемчугами, которые охотно брали местные жители и валом скупали купцы из совета капитанов, а казна Джага – звонкой монетой, которую он, по негласному пиратскому закону, делил между собой, командой и нуждами корабля.

Когда половину товаров разобрали, выходило так, что у каждого моряка было при себе не меньше чем двадцать такатов, а у самого Джага (капитанскую долю он постановил как сорок моряцких) – их скопилось уж больше тысячи. Для негров, бывших рабов, в жизни своей денег не имевших, эти суммы были весьма серьезными. На такат можно пить целый день, не просыхая. Моряки этим, по началу и занялись. Но через пару дней Джаг быстро всех одернул, велел собраться на корабле и распорядился выволочь его на песок для ремонта. Битва с антелузским купцом не прошла для Козла бесследно.

Тогда застучали на берегу молотки и топоры, а лесоповалы в обширных лесах Такьярманки вновь обжились бригадами дровосеков из местных, которые получили солидные денежные заказы. На ремонте и обслуживании судна Джаг решил не скупиться и долю добычи в учет общих расходов постановил как пятьдесят моряцких, да и из своего кармана не пожалел приплатить – на первое время много денег ему было не нужно. Потому, с легкой руки он заказал лучшего бруса и доски на восемь сотен такатов, докупил ядер и книппелей – уж очень они были удобны при точной стрельбе по парусам, а также оставил запас на закупку провианта – на суше пират живет, но в море – кормится.

Черт возьми, думал он, как же хорошо все шло. Как же удачно складывалось. Ни пьянства, ни прочего непотребства в команде не было. И тут, надо же было – пойти да напиться так, что пропал на целую неделю.

– Марна!

Он схватил ее за плечи и тряхнул, заставляя посмотреть на себя.

Она подняла глаза.

– Скажи, кто остался. Из офицеров.

– Мубаса, – сказала Марна слабым от расстройства голосом. – Он сейчас на корабле.

– А остальные что?

– Дужо… Он ушел с большой группой людей.

– Куда ушел?

– На корабль… На тот, другой. Тех людей, которые напали на наш корабль, когда мы освободились.

Ага, подумал Джаг. Фариз Улькаир. Стало быть, они тоже тут пасутся. Их былой капитан Барбо Нурга отправился на тот свет, это Джаг сам видел, и об этом рассказал в таверне. Видимо, им тоже посчастливилось выбраться из тяжелой воды, хоть и гораздо позже нас. Но теперь у них за главного – Сухой, тот, с которым я сидел рядом, когда нас повязали. Стало быть, Дужо с компанией ушел к нему. Не понравилось ему у меня. Ну и скатертью дорога. Я его тоже не больно любил.

– Где остальные, Марна?

– Сурбалла Бесстыжая осталась…

Марна подняла на него взгляд.

– Она все время говорила, что ходит в лес на охоту с другими людьми. С Мубасой, и другими… Но они всегда приходили без добычи. Говорили, что не везет. Но они не брали мушкеты и копья, Джаг. Только ножи и мечи. А с ними много дичи не побьешь. Потому что они не охотились, они искали тебя. Когда мы уже перестали, они все равно искали… Сурбалла – так вообще из леса не выходит.

Джаг почувствовал давно забытое чувство – сердце его кольнуло от гордости и еще какого-то странного, болезненного ощущения.

Мои ребята, подумал он. Да, это мои моряки. Мубаса – отличный парень. А в этой козе, Бесстыжей, я вообще не сомневаюсь. Это точно моя девчонка.

Пересиливая эмоции, он спросил:

– А Ваба где?

Лицо Марны изменилось. Почти что до повседневного выражения.

– Этот вечно торчит в борделе, – холодно сказала она.

Джаг хмыкнул.

– Вот с него и начнем.

***

Здание борделя являлось одним из крупнейших в колонии Такьярманка. Оно располагалось на главной улице, чуть поодаль от центральной площади, что выходила на причал, и найти его было совсем нетрудно по вульгарно разукрашенному фасаду и яркой призывной вывеске.

Быстро прояснив для остатков команды, что работы все еще не початый край, и теперь, когда он вернулся, отлынивать не получится, Джаг отослал всех на корабль, а сам, в компании Марны, направился прямиком в бордель.

У входа в заведение Джага встречала компания проституток-зазывал. Девки носили яркие вызывающие платья, которые сидели на них как парик на корове, да и сами работницы были явно не первой свежести, а если задуматься, то и не второй, наверное. Но свою прибыль заведение, все же, имело. Моряки, сошедшие на сушу после долгого плавания, обычно на морду не глядят. Гораздо важнее, чтобы была дыра, куда можно елду запихать. В общем, работал в этом заведении и стар и млад. На витрину, конечно, ставили девок помоложе, по возможности, с приятной наружностью и в лучших платьях. Но и стоили они дороже. Для тех же, у кого карман не глубок, а глаз не притязателен, внутри тоже найдется способ утолить страсть.

Девки, стоявшие у входа, завидев, что Джаг шагает прямо к ним, живо подтянулись и принялись обрабатывать:

– О, Джаг, ты выглядишь умученным. Говорят, ты повесился, а потом воскрес. Хочешь почувствовать себя живым снова?

– Уйди с дороги, обезьяна облезлая!

Джаг отмахнулся от проституток и прошел мимо них в бордель.

Внутри пахло вонючими духами и какими-то благовониями, – видимо так шлюхи пытались придать своему хлеву более приятный вид. Сверху, со второго этажа, слышались приглушенные стенами охи и ахи, скрипела трухлявая кровать и в потоках света, падающих в помещение через наполовину задернутые окна, было видно, как с потолка в такт тамошнему действу сыплется пыль и мякина.

По лестнице вниз спускалась одна из местных девочек. Приглядевшись, Джаг понял, что «девочке» было хорошо за сорок лет, если не за полсотни. Морда ее была обвисшая и поганая, во рту не хватало много зубов, а те, что остались, были помойно-желтого цвета, кожа на шее и в глубоком вырезе на груди была дряблая и обвисшая. Открытое девичье платье, которое она носила, делало ее еще омерзительнее. Джага аж передернуло.

Шлюха же, завидев его, скривила и так гнусную морду, ускорила шаг и разинула рот для брани:

– Глядите-ка, буян явился! Каков гад, а?! Как людей-то невиновных мутузил, гаденок, а как скотину мучил?! Ух ты поганец, а ну прочь иди отсюда, а не то стражу позову!

Старые бабы – самые гнусные существа, каких только земля носит, подумал про себя Джаг. С годами растеряв силу и красоту, баба обретает чернейший и противнейший ум, превращается в ворчливую ядовитую каргу и начинает отравлять жизнь всем вокруг, плеская своим ядом по любому поводу. Своей руганью и ворчанием они словно кровь сосут из окружающих людей. А все от того, что завидуют своим молодым товаркам – потому как не нужны больше мужикам их дряхлые кости, не станет никто за ней увиваться, бить себя кулаком в грудь и бросаться за нее в драку. Делать это мужики будут для других, молодых и красивых баб, а на них – даже и не взглянут. Не подарят цветов, не позовут на сеновал, не оттрахают как следует, и даже из ревности не прибьют ножом. Потому, так и тащат некрасивые, бледные, в страшных зеленых венах, костлявые одрябшие ноги по земле четвертый, пятый, а то и шестой десяток лет такую вот склочную и скандальную погань, у которой единственная радость – кому-нибудь нагадить, облить руганью, опомоить, очернить, распустить скверные слухи, унизить и растоптать. Но, поскольку мужикам они насолить уж едва ли могут, то все свое тайное зло срывают на своих молодых, пустоголовых и привлекательных приятельницах, плетя интриги и строя им козни.