Текст книги "Тяжёлая вода (СИ)"

Автор книги: Arno

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Об этом Мигит сказал Лейсу.

– Не выйдет.

Но тот лишь снова рассмеялся своим удивительно живым золотистым смехом и хитро подмигнул.

Мигит достаточно давно знал Лейса, чтобы как следует распознать его характер. Лейс был человеком удивительной энергии. Словно неиссякающий живой источник, он заражал всех своей сумасшедшей жизненной силой. Видеть Лейса спасовавшим – хотел бы Мигит посмотреть на такое. Это был человек – четырехлистный клевер. Человек, которого не согнуть ничем. Он действовал не по правилам не потому, что намеренно нарушал их, а потому что просто их не знал. Для него не было ничего непреодолимого, и никакая трагедия в его понимании не была окончательной, никакой успех – максимально возможным.

Но как – искренне недоумевал Мигит, – как, ради бога, как он собирается одолеть этот хлев змеиный?

Уверенное и довольное выражение лица Лейса, никогда по-настоящему не покидавшее его физиономию (он и родился, наверняка, таким же ловкачом), и его внутренне энергичное движение невольно заражало и окружающих.

Удивительная аура окружала этого подозрительно восхитительного человека, и слова «Все пройдет как по маслу» звенели в этой ауре, принося спокойствие и уверенность в сознание тех, кого он называл своими друзьями. Потому и Мигит словно бы немного приободрился, когда Лейс еще на ходу лихо выскочил из кареты и бодро зашагал ко входу в красивое четырехэтажное здание адмиралтейства, который охранялся стоящими смирно гвардейцами в парадных красных мундирах и блестящих традиционных авантийских шлемах.

И все же, как, черт возьми? Как он собирается…

Сохраняя в душе некоторый огонек веры, Мигит тем не менее, все же не изменял уверенному скепсису в отношении планов друга. И предчувствия его не обманули: когда Лейс подробно изложил свое дело, клерк, с довольным видом, ядовито-вежливыми словами назвал им список дней, по которым присутствуют все необходимые люди и комиссии. Список был длинным, а свидетельства, которые выдавали названные чиновники и комиссии, имели срок действия. Так выходило, что к тому времени, когда Мигит приблизится к концу списка, истекут сроки справок, выданных теми, что в начале.

Когда они с Лейсом отошли от конторского окна, Мигит с легким удивлением отметил, что лицо друга выражает несвойственную ему… абсолютно не свойственную ему озадаченность.

Неужели? – думал про себя Мигит с легким холодком в груди, – неужели и этого пройдоху кто-то наконец уел?

Лейс искоса глянул на Мигита. Лицо его застыло неподвижно, а уголки губ поползли вверх.

Черт! – в сердцах мысленно произнес Мигит.

– Ты поверил, – сказал Лейс, довольно ухмыляясь. – Правда! Ты поверил, что этот глист нас одолел.

Он тронул Мигита за плечо, направляя обратно к конторскому окну. Когда они вернулись к месту недавнего поражения, – поднял палец, показывая – жди и смотри, – и полез рукой во внутренний карман пальто.

Что он достанет оттуда? – гадал Мигит, – заряженную пудовую гаубицу? А может, сразу Архистратигов Меч, что поразит этот темный гадюшник светом небесным?

Будь оно так, я бы удивился меньше, – подумал он мгновением позже, пораженный до оцепенения, когда наконец увидел тайный козырь друга.

Это была твердая красная бумага с королевским львом и большой золотой печатью в верхнем левом углу.

Лейс положил бумагу на контору, и золотая печать увесисто грохнула по дереву.

– Ты знаешь, что это такое, приятель?

Конечно знает, подумал Мигит. Это все знают. Таких грамот было не больше дюжины на всю империю. Назывались они официально – Его Королевского Величества Исключительная Диплома. Название замысловатое и неясное человеку, плохо знакомому с бюрократией и делопроизводством. В народе такие бумаги получили более простое и натуральнее отражающее их суть название – королевская ломовая. Предъявитель такой бумаги по своим возможностям в империи был буквально равен королю, и лишь королевским приказом его распоряжения могли быть отменены. Размахивая ломовой бумагой, можно было ногой открывать двери парламента и банковские сейфы, требовать армии и корабли, и вообще, задействовать любые ресурсы, какие только можно себе предствить.

Через пять минут Лейс, по обычному крайне довольный, и Мигит – все еще потрясенный увиденным, а также задним числом официально прошедший все необходимые комиссии и слушания, и благополучно уволенный с королевской службы с повышением звания до командора, пусть и без пенсии (как уверял Лейс, она Мигиту не понадобится), уже садились в карету.

Они сели рядом, не глядя друг на друга. Карета тронулась. Лейс не спешил начинать разговор, да и вообще, судя по виду, не испытывал никакой потребности объясниться.

В голове Мигита все перемешалось от увиденного чуда, которое друг явил ему как бы между делом, и вопросы лезли на ум, перебивая друг друга.

– Откуда? – только и выдавил Мигит.

– Я бы хотел сказать, что она моя. Но это было бы неправдой. Мне ее дал один очень влиятельный миссир, с которым я собираюсь тебя познакомить. Мы как раз направляемся к нему. Ты мог слышать его имя раньше. Его зовут Иеразия Галивал.

Галивал?

Тот самый Галивал, который советник по безопасности в имперской палате заморских земель?

Тот самый Галивал, который…

По лицу Лейса Мигит понял, что выдал свой промелькнувший в голове на мгновение испуг.

– Пора взглянуть своим страхам в лицо, друг. Без этого никак. Но поверь мне, все будет не так плохо, как ты подумал. Ничего страшного в этом на самом деле нет. И юная мессера Греясс очень сильно… изменилась за то время, пока вы с ней не виделись. Я думаю, ты оценишь.

И что же я должен оценить, подумал Мигит. Прошло полгода с нашей последней встречи, и уже тогда она была вполне… Уж не пытаешься ли ты сыграть на моей прежней хлыщевской натуре? Если так, то напрасно. Я давно уж не тот. Я надеюсь…

***

Мигит давно привык думать так, словно эти мысли были его словами. По причине понятного нежелания лишний раз говорить вслух, он научился мысленно разговаривать сам с собой. Могло показаться, что такой разговор построен по всем лекалам одного из главных признаков помешательства, но Мигит ничего дурного в этом не видел. В его сознании все звучало так, словно он действительно беседовал, пусть и сам с собой. Он научился мысленно продуцировать на слова свой голос. И звучал этот голос не так, как он некогда разговаривал. Не было в нем ни самолюбования, ни энергичного и воодушевляющего звона. Он не был также и разбитым, старым. Не то, что неприятным, скорее – что-то мрачное и непонятное звучало теперь в его мысленных словах. Совсем небольшое, смутное и едва уловимое, но в то же время довольно явное. Изменился внутренний голос.

Он также научился разделять эту мысленную беседу и свои настоящие мысли. Словно у него появились две категории сознания, которые действовали независимо друг от друга, не повторяя друг друга, как часто не повторяют друг друга сказанные голосом слова и мысли внутри головы.

Настоящая речь была для него лишь небольшой частью общения. Главная же отводилась внутреннему разговору. И лишь только за ним лежали мысли, которые «думаются», а не проговариваются в голове.

Не стоит пытаться заманить меня словами о Греясс, говорил он себе. Ведь я уже совсем не тот, кем был раньше. Я не гоняюсь за девушками, а они не виснут на мне. Это все осталось в прошлом, и пора забыть об этом насовсем. Я калека, вот и все. Может быть, я не так уж и плох все еще. Может, я еще на что-то сгожусь. Но не на погоню за юбками и корсажами. Не стану. Да и не хочу. Не хочу видеть молодых и красивых лиц, наполненных жизнью и мечтами, которые искажаются от страха и отвращения, когда их взглядам открывается левая сторона моего лица. Не хочу видеть это постоянное напоминание о своем уродстве.

Не хочу.

Все было так. И все равно он понимал, что даже в этом монологе внутри своей головы он где-то лукавит. Где-то, не ясно, где. Но он не был честен даже с собой. Ему хотелось увидеть Греясс.

И не хотелось ей показываться.

Об этом Мигит говорить другу не собирался. Раз уж не мог сказать самому себе, то других посвящать в это не следовало. Он сам не мог понять, зачем хочет увидеть ее. Между прочим, именно она стала изначальной причиной всех проблем Мигита и его новой внешности.

К счастью, Лейс не требовал никаких объяснений и вообще не шевелил тему того случая, за что Мигит был ему благодарен. Карета проехала по большой улице короля Скавра Могучего (более известного как Шепелявый), миновала большую Площадь Святителей, а за ней проезд Тюльпанов, большую площадь Трех Святых, по мосту Благоруких Каменщиков перевалилась через Тильбу, лед на которой уже немного подтаял за прошедшие теплые дни, по улицам Водоносной и Кривой добралась до Мельных врат и выехала из города в предместья, где улиц уже не было.

– Мы направляемся в поместье Галиваллов, за городом, – ответил Лейс на незаданный вопрос Мигита.

Мигит относился к этой его привычке опережать вопросы двояко. С одной стороны, очень удобно – не надо лишний раз открывать рот и ворочать языком, чтобы спросить. Но, с другой, дьявол, немного раздражает. Мало кому понравится, когда твои мысли, вроде бы надежно скрытые под костью черепа, видны твоему собеседнику как на ладони.

Предместья остались позади, и теперь за дверными окошками раскинулась зимняя природа Нижней Авантии. Снега тут было немного, местами голые камни выглядывали из него, а кое где уже виднелись темные пятна земли – растаявшей и заново замерзшей. Зима уходила, хоть и не хотела уходить. Начиналась весна.

Поместье Галивалл было, как оказалось, целой усадьбой. Дорога подходила к главному въезду – высокой арке черного кирпича. Само здание располагалось метрах в пятидесяти от въезда. Оно было трехэтажным, бледно-малинового цвета, весьма ухоженным и, безусловно, богатым. От въезда к дверям дома вела мощеная дорожка, тщательно очищенная от снега. У самого входа находился фонтан, сейчас бездействующий, но от снега также расчищенный, а вдоль дорожки проходили живые изгороди. В летнюю пору это место, должно быть, сверкало насыщенной зеленью. Сейчас же лысые деревья и кусты скорее нагоняли тоску.

Только этого сейчас не надо, подумал Мигит.

Их карету ждали. Двое слуг в расшитых ливреях и париках распахнули ворота для въезда. Карета медленно прокатилась по дорожке и дала полкруга вокруг мертвого фонтана, остановившись дверью прямо ко входу.

Мигит открыл дверцу и ступил на мощеную дорожку, вдыхая ноздрями студеный воздух и по привычке запахивая воротник, чтобы прикрыть щеку.

От ворот как раз подоспели слуги, которые провели Мигита и Лейса в дом.

Солидно здесь, отметил Мигит.

Слуги провели их в гостиную, просторное и светлое помещение с большими окнами, выходящими на другую сторону дома – в покрытое снегом ровное поле, оканчивающееся стеной черного леса вдалеке.

В помещении было много мебели. Богатой, искусной мебели. Диваны, стулья с мягкой подбивкой, из дорогой породы дерева и руки превосходного мастера. Пол из блестящего натертого паркета, на стенах несколько крупных картин, изображавших людей в мундирах, на стендах декоративные ружья, сабли, в углу даже целые стальные латы с жабьим шлемом. Невысокий столик у двух диванов, расположенных углом, был явно мантильской работы, вазы и кувшины с замысловатыми рисунками были, по всей видимости, также заморскими, да и в целом оформление помещения отдавало колониальной эстетикой.

Закономерно для человека из колониальной палаты. Сам Иеразия Галивал, как полагал Мигит, в колониях бывал не часто – должность требовала постоянно находиться в столице, при короле и парламенте. Но никто же не запрещает принимать подарки от друзей, пусть они и его подчиненные.

Один лакей куда-то тихо испарился, а тот, что остался, предложил им располагаться здесь.

– Миссир Галивалл спустится к вам в самое ближайшее время, как только закончит с неотложными делами.

Лакей удалился, бесшумно закрыв за собой двери. Мигит и Лейс остались вдвоем.

– Знатные хоромы, не так ли? – бросил Лейс, и вразвалочку направился к диванам, громко щелкая каблуками сапог по паркету.

Он небрежно плюхнулся на диван, так же небрежно пододвинул к себе стол, на котором стоял графин с бледно-золотистой жидкостью и блестящие хрусталем, большие круглые стаканы. Он взял графин, пару стаканов, плеснул в них выпивки и один стакан протянул Мигиту.

– Мантильская пага, если не ошибаюсь. Крепкая штука. Поможет не свихнуться среди всего этого богатства. Знаю, все кажется вроде довольно будничным, – он движением головы указал словно бы на все окружающее, – но, на самом деле это не так, уж я тебе врать не стану. К примеру, вон та невзрачная ваза. Хочешь знать, во сколько она обошлась нашему уважаемому имперскому советнику? Тридцать тысяч такатов. А он держит ее в гостиной! Будь у меня такое сокровище, я бы его прятал… Ради бога, возьми ты уже стакан!

Мигит принял стакан, и Лейс тут же ловко звякнул по нему своим:

– За успех нашего дела.

Он одним глотком махнул выпивку. И тут же налил себе еще. Встал и принялся непринужденно бродить по гостиной, разглядывая вещицы.

– Взгляни на это, Мигит. Мне сказали, что это доспех генерала Глейда Гизольдского. Того самого, который… эм… сгинул в той войне. Или его звали Гизольд Глейдский? Я уже не помню. С чего бы эти железки вдруг так ценятся? Странные причуды у богатых людей. И кто только на все это цену устанавливает? Эй, Мигит! Да хватит тебе уже думать о миссере Греясс! Лучше выпей и не торопи события.

Мигит так и сделал. Пага была отличная – с приятным вкусом и добротной крепости. Отвыкший от спиртного разум быстро затуманился. Лейс оказался, как обычно, прав. Действительно, полегчало.

Некоторое время Лейс продолжал болтать о непомерно дорогих штуковинах, которые попадались ему в гостиной, и Мигит даже немного увлекся – хмыкал, качал головой, пожимал плечами, вместе с другом оценивая сокровища советника колониальной палаты.

От занятия их оторвал шумно ввалившийся в гостиную мужчина. Он был невысокого роста, коренастый, с заметным брюшком, обтянутым парадным кафтаном. Был он совсем не молод, но язык неповернулся бы назвать его стариком. Он был слишком подвижен и ловок в движениях для этого. Лицо его было суровым и каким-то кабаньим, с острыми бакенбардами с проседью.

– А, господа! Приветствую, – бросил он, направляясь к ним.

– Добрый день, сир, – Лейс чуть поклонился ему. – Приятно видеть, что вы здоровы!

– Господь-спаситель, – кабан на мгновение замер на месте. – Лейс, мой шкет! Вот ты вымахал, дери меня кот, тебя и не узнать! А ну иди сюда, мерзавец, я научу тебя приветствовать старых и почтенных дураков!

С этими словами он пробрался мимо диванов и столика к Лейсу, сгреб его в охапку и похлопал по спине крупными квадратными ладонями с короткими пальцами.

Мигит смотрел на это немного удивленно. Конечно, давно пора было перестать удивляться необычным связям и возможностям Лейса. Но Мигит все не уставал поражаться.

Это кабанье лицо знали, наверное, по всей империи, потому что власть этого человека равнялась власти некоторых королей, да и в Авантии он был если не вторым, то уж точно третьим человеком после Его Величества. Его звали Саладей Дарда, и был он директором Авантийской имперской заморской компании.

Директор заморской компании, повторил про себя Мигит, все еще немного ошарашенный.

Такая важная шишка, человек такой власти, вот так запросто берет и обнимается с каким-то… с кем? Ведь я не так уж много знаю о Лейсе. Знаю только то, что видел сам, если быть честным. Кто он на самом деле? Если общается, да еще и так близко, с Иеразией Галиваллом, да и с самим Саладеем Дардой…

– Действительно счастлив вас видеть, сир! – сказал Лейс. Он повернулся к Мигиту, и указал на него ладонью.

– Позвольте представить вам…

Но Саладей Дарда не дал ему закончить, перебив на середине фразы:

– Парень, я знаю, кто это.

Он уставился на Мигита изучающим взглядом, поджал губу и запустил руки в набрюшные карманы жилетки. Сейчас, вблизи, когда выдалась неловкая пауза в беседе, нарушить которую никто не собирался, Мигиту довелось в деталях разглядеть лицо, которое раньше он видел только издалека. Действительно, лицо было далеко не из приятных. В своей прошлой жизни Мигиту случалось слышать, как этого человека звали за глаза, и прозвища, надо признать, появились неспроста. Действительно, он был похож на престарелого, злого и гадкого вепря. Мощная челюсть и низкий хмурый лоб с зализанными назад редкими волосами с проседью, острые густые и жесткие баки вдоль челюсти, большой расплющенный нос, напоминающий свиной пятак. Глаза были маленькими, а надбровные дуги непропорционально мощными, с густыми бровями толстого жесткого волоса. Его лицо постоянно шевелилось: то дернет жевалкой или скривит губу, то одним глазом наполовину подморгнет. Ни на мгновение его лицо не оставалось в покое. Такие симптомы наблюдались у людей, которые больны защемлением нерва. Но по Саладею Дарде никак нельзя было сказать, что он чем-то болен.

– Мигит Камилари.

Он словно распробовал эти слова, погонял во рту языком, прежде чем сказать.

– Да, сир.

Мигит поклонился.

– Я слышал, тебе сильно не повезло.

Мигит кивнул.

– И я вижу, ты не любишь болтать.

– Простите, сир…

– Нет-нет.

Он резко поднял руку в упреждающем жесте, и, убедившись, что Мигит не намерен продолжать оправдываться, он сказал:

– В нашем деле, сынок, это очень полезное качество. А помимо него, я слышал, ты обладаешь и некоторыми другими…

– Мигит Камилари – победитель имперского фехтовального турнира в прошлом году, – сказал Лейс, и чуть заметно подмигнул Мигиту.

– Это так? – потребовал Дарда, резко зыркнув на Мигита. – Уж извини, я не большой поклонник публичного мордобоя, пусть и такого утонченного, так что о турнирах не слишком наслышан.

– Доводилось держать шпагу, сир, – ответил он. Хотя считал, что Дарда лукавил и прекрасно осведомлен, что Мигит за человек.

– А еще он невероятно скромен, – добавил Лейс.

– Да знаю я, знаю. Я, может, и старый дурак, но ведь не настолько! Думаешь, я не в курсе, кого нанимаю на работу?

Он снова посмотрел на Мигита изучающим взглядом.

– Но так было не всегда, не так ли, парень? Я кое-что разузнал о тебе. Вернее, о том тебе, какого тебя знала вся Грата примерно сполгода назад. Безмозглый желторотый птенец, невесть что о себе возомнивший…

Саладей Дарда задумчиво замолчал на полуслове, окидывая Мигита взглядом, и судя по взгляду унесся мыслями далеко отсюда. Ждал он, как Мигит отреагирует на прямое оскорбление? Испытывал? Мигит ничего ему не ответил и через несколько мгновений взгляд Дарды снова оживился.

– Не бери близко к сердцу, парень. Не бери. Ты молодец. Я рад, что ты сейчас здесь. Знал бы ты, как нашей организации не хватает толковых людей. И как жаль, что мало кому достаточно получить железкой по морде, чтобы избавиться от спеси и прочего навоза в башке. Ты молодец. Молодец.

Он огляделся по сторонам.

– Кот подери, куда запропастился хозяин этих казематов? Скажите на милость, сколько можно ждать начала? Вот ведь важная птица, советник колониальной палаты. Да я такими как он даже грог не занюхивал.

С этими словами он схватил со стола графин с пагой и налил себе полстакана, немедленно выпил. Лицо его от горечи спиртного на секунду зашевелилось чуть резвее.

– Так-то лучше. Так о чем я? Ах да. Господа, вы, случайно, не знаете, как скоро ждать Иеразию?

Ему быстро ответил Лейс:

– Слуга сказал, что миссир Галивалл спустится к нам с минуты на минуту, когда покончит с важными делами.

– Чего?

Голос Саладея Дарды сделался очень недобрым:

– Так значит, этот козел бородатый уже здесь? Не могли мы с ним разминуться, это он специально подговорил слуг не сообщать мне! Вы представляете? Я приехал час назад, и все время тут торчу. Едва нашел в этих лабиринтах уборную. Думайте, что хотите, господа, а мне видится, что это зашло уже слишком далеко.

– Сир, прошу вас, – Лейс заговорил умиротворяющим тоном, при этом совсем незаметно подмигнул одним глазом Мигиту. – Я искренне уверен, что у сира Галивалла множество государственных дел, и он действительно был крайне занят…

– Вздор! – громыхнул Дарда. – Какие дела могут быть важнее нашего? А ну, за мной, парни! Я знаю, где у него кабинет. Я еще помню времена, когда открывал двери чиновником ногами, но ноги мои уже забыли, так что для этого дела мне пригодитесь вы.

С этими словами он направился к дверям. Лейс, подмигнув Мигиту, решительно шагнул следом, и Мигиту ничего не оставалось, кроме как последовать за ними.

Вот дела, думал он. Еще вчера я валялся на кровати мешком и думал, перевернуться мне на правый бок, или на левый, а теперь иду врываться в кабинет к советнику колониальной палаты в его же доме под командованием директора заморской компании.

Они прошли по коридору, а потом по лестнице наверх. Саладей Дарда привел их к двери, ничем не отличавшейся от остальных. Он без стука и без капли сомнения распахнул ее и резво вошел внутрь.

Мигит сначала не решался войти следом – все же, приличиям его научили как должно. Но Лейс его обнадежил:

– С этим человеком нам можно все.

И сам первым переступил порог кабинета Галивалла.

Мигит, бросив размышления, тоже шагнул за ним.

В этот момент Саладей Дарда как раз стоял на середине кабинета, уперев руки в боки.

– Иеразия Галивалл, как не стыдно. Я старый человек!

Глядя через плечо Дарды, Мигит увидел в комнате двух людей. Тот, что сидел за столом в высоком кресле, был, несомненно, Иеразия Галивалл, советник по безопасности имперской палаты заморских земель. Раньше Мигит может и встречался с ним, может, видел его где-то на банкете или балу, но в памяти это не отложилось. В те времена ему были гораздо интереснее девичьи груди, на грани неприличного поднятые тугими корсетами. Сейчас ему довелось рассмотреть его вблизи. Иеразия Галивалл имел крайне аристократическое утонченное лицо. Ему было далеко за пятьдесят, но возраст нисколько не тронул тонкие и прямые благородные черты, да и формой тела он не выглядел старым. Под стать лицу, худой и высокий, это было видно по нему даже когда он сидел. Разве что аккуратная бородка выдавала его годы прожилками седых волосков. Одежда советника Галивалла была также безукоризненна, как и его черты: темно-коричневый кафтан, белоснежный узел галстука, разве что без парика, но в своем доме он имел полное право его не носить.

Вторым человеком в комнате был коротко стриженный, небольшой человек, тоже почтенного возраста, что было видно по тронувшей его волосы седине, но, очевидно, несколько другого положения.

С появлением Дарды и Мигита с Лейсом, Иеразия Галивалл поднялся из кресла, как полагается приветствовать гостей.

– Господа, – сказал он. – Я не хочу показаться негостеприимным, но разве вы не могли подождать, пока я сам к вам…

– Ради бога, Иеразия, что за дела? Я жду уже целый час! Я едва нашел уборную в твоем доме. Никто мне не помог! Никто!

– Прошу, Саладей, еще пару минут, и мы с доктором…

– Нет-нет!

Небольшой седой человек тоже встал из своего кресла.

– Сир Галивалл, я вижу, вас ждут неотложные государственные дела, потому, я не смею больше вас задерживать. В любом случае, мы сможем вернуться к нашему разговору как только вы пожелаете, в любое удобное вам время. Моя работа – дело небыстрое, несколько дней в данном случае не будут играть существенной роли.

– Если так… – Галивалл произнес это с видимым нежеланием, – то пусть так и будет. Если вас устроит, я хотел бы перенести наш разговор на вечер среды, когда нас точно никто не потревожит.

Он исподлобья глянул на Дарду. Если бы этот взгляд умел поражать так же, как пушечный выстрел, подумал мимолетом Мигит, то ударной волной убило бы заодно и его, и Лейса.

– Более чем, – сказал доктор. – А теперь, господа…

Он направился к выходу, а Саладей Дарда чуть отступил в сторону, давая ему дорогу. Когда дверь закрылась, он посмотрел на хозяина кабинета.

– Доктор? – спросил он с сомнением. – Иеразия, вы больны?

Галивалл ответил ему холодно:

– Нет, Саладей. Я не болен. Этот доктор – психотерапист.

В помещении повисла тягучая тишина. Услышанное заставило всех задуматься и медленно понять, зачем здоровому Галиваллу такой доктор.

Психотерапист, – даже в мыслях Мигит произнес это шепотом, – господи…

За вторжение сделалось вдруг стыдливо, и Мигит как-то понял, что не ему одному.

Первым нарушил тишину сам Галивалл.

– Итак, господа, я полагаю, раз вам так не терпелось, то следует заняться делами?

– Да… – сказал Дарда, чуть замявшись. – Да, если никто не возражает.

Возражать было некому: Лейс уже несколько недель сводил все свои загадочные речи к этому моменту, а Мигиту просто нечего было сказать.

– В таком случае, я должен предложить вам перейти в более просторную залу, чтобы собрать там также и тех, кого ожидание отяготило не так сильно.

Надо было признать, Галивалл имел полное право на эту колкость. Никто не возразил, лишь Дарда позволил себе уточнить:

– В картографическую залу, я полагаю?

***

Картографическая зала представляла собой большое помещение с высоким, наверное, в два этажа, потолком. Убранство ее было гораздо более впечатляющим, чем то, что видел Мигит в гостиной. Это был настоящий музей.

– Взгляни на карты, – шепнул Лейс. Но Мигит и без того только на них и смотрел.

По стенам были развешаны многочисленные карты, самого, порой, невнятного происхождения, и описывающие едва угадывающиеся земли. Собрание карт советника Галивалла не могло не впечатлять. Здесь были карты древних материковых варваров, выполненные на кожах, которые рисовались, должно быть, травой и человечьим дерьмом, с неказистыми и словно нарочно неестественными изгибами побережий и рек, карты старых королевств, исполненные неестественных пропорций их родных стран по сравнению с остальными и даже карты древних централитян, сработанные в удивительных подробностях, изящные, изумительные в своих деталях, в том, как повторяют они истинные формы береговых линий и относительное расположение пропорциональных точек.

Были и карты современные. Те, что составлены исследователями и мореходами недавних веков. И их точность приближалась к точности централитянских если не напрямую заимствовала ее.

Удивительно, думал Мигит, как же так вышло, что древнее, давно павшее государство составляло карты такой точности, какой с трудом добиваются даже теперь.

Централитяне были для многих не более чем мифом. Истории о них – байками. Но вся мореходская наука до сих пор строилась на их опыте и их картах! Впрочем, не всегда. Будучи прежним Мигитом, он легко избегал крамольных мыслей и огораживал свою голову от них, а свое общество – от тех, кто их продвигает. Но теперь, когда выделываться вдруг стало не перед кем, он уже не мог просто так игнорировать то, что на самом деле знал всегда.

Сангриты. Что бы о них ни говорили, они великие мореходы. Всегда первые в своем деле, и этого не отменит никакой указ короля. Да, сангриты продвинулись в мореходстве гораздо дальше нас. Гораздо, гораздо дальше. И гораздо дальше централитян. Все карты адмиралтейства перерисованы с сангритских, которые невесть каким способом попадали в руки Авантии. И такое было, как слышал Мигит, редчайшими случаями. В Сангрии карты морей составляли государственную тайну, и того, кто осмелится передать любую такую карту, или хоть ее часть врагу, ждет неминуемая смерть. А вместе с ним и всего его семейства, и всей его родни. А вдобавок к тому – проклятье божье, с которым не добиться благословения. Причем, распространялось это не только на подданных сангритского престола, а на любого человека, в том деянии уличенного. Потому и дрались сангриты на своих кораблях всегда как отпетые, а карты свои защищали ценой своей жизни, и никак иначе, потому и морские пираты, в жизни бога не славившие, осеняли себя тристным знамением и молча уходили прочь от предложений захватить сангритские сведения. Ценность сангритской морской карты исчислялась суммами, которые никто не посмеет называть иначе как шепотом. И случаев их продажи было совсем немного, потому что благоденствовали продавшиеся всегда крайне недолго. По слухам, у сангритской Инквестриа Оптима было особое подразделение, занимающееся ликвидацией людей, предавших государственную тайну. И люди, которые действовали под ее покровительством, могли тайно находиться в каждом углоке Всея Земли.

Но главным экспонатом картографической залы несомненно была карта, расположенная в дальнем ее конце. Она была такой огромной, что до верхнего края не всякий человек достанет даже указкой. В высоту она была метра три, а в ширину – все шесть. Это была карта мира. Наверно, одна из самых полных и подробных во всей империи, во всяком случае, Мигиту не доводилось видеть ничего даже отдаленно на нее похожего. Она представляла собой скорее произведение искусства, нежели рабочую принадлежность и ценность ее, как и многих вещей в доме советника Галивалла, находилась далеко за пределами платежеспособности обычного человека. На ней были нанесены и подписаны красивой каллиграфией все города известных земель. Наиболее изученной была Ампара, область, окружавшая Центрамару – именно здесь зародилась и развивалась современная цивилизация. Плотность подписей в этом регионе карты была такой высокой, что можно было задуматься, а не отмечены ли на ней даже села и деревни? Мигит легко узнал Авантию и Сангрию, Эндермею, Мональфу и Антелузу, Авантийскую Риву, Берег Бивней, Мантиллу, что далеко на востоке, за Ривой. Но больше всего внимания по обыкновению привлекал запад – Море Цепей. Злые языки поговаривали, что название свое оно заслужило оттого, что ехали туда все больше в оковах. Но авантийское географическое общество придерживалось другой версии, весьма наглядной: Море Цепей назвалось так за то, что в нем располагалось множество островных длинных островных архипелагов. Были в ней Малая Цепь, которая именовалась в народе Авантийской, Большая Цепь, полного контроля над которой не имела ни одна держава, Дальняя Цепь, сангритская, уходящая на тысячу километров на юг, к берегам Рахии – Южного материка новых земель, названного в честь сангритского же морехода и первооткрывателя Валаско да Рахи. Была там Жемчужная Цепь, Акулья Цепь, Золотая и Серебренная Цепи. И была Россыпь – громадное скопление сотен крохотных островов, разделенных порой всего парой километров моря, так, что от одного клочка суши к другому можно добраться даже на самодельном плоту. В Россыпи имели небольшие владения разные морские страны, но официально она не принадлежала никому.

В зале тем временем собирался народ. Здесь в несколько рядов были расставлены удобные кресла, числом около тридцати. Из них сейчас было занято уже не меньше половины, и люди все приходили.