Текст книги "Тяжёлая вода (СИ)"

Автор книги: Arno

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

Дама Палага была известна среди фехтовальщиков и, хоть в соревнованиях не участвовала, пользовалась уважением среди мужчин вовсе не в память о покойном муже.

Женщина на мгновение замерла на месте, увидев Мигита и Греясс. Мигит поклонился ей, сняв треуголку, как и полагается приветствовать человека в рыцарском звании.

– Дама Гилеида.

– Мигит Камилари, – ответила она, вежливо кивнув на его приветствие, и на вопросительный взгляд Мигита, тут же добавила: – Вы победили на турнире в прошлом году, конечно я узнаю в лицо чемпиона турнира. Почему не участвовали в этом году?

– Я был не в форме.

– Досадно. Впрочем, нет, вы ничего не пропустили. Турниры становятся все скучнее. Хороших фехтовальщиков остается мало – такова наша судьба. Всегда найдется фехтовальщик лучше тебя. Или десяток похуже.

Мигит не мог с ней не согласиться. Он прекрасно знал историю гибели ее мужа. Эстер Палага, знаменитый на всю империю фехтовальщик, был убит в пьяной драке в деревенском трактире. Заступился за старика против толпы разозленных пьяниц. Они и драться-то толком не умели, но возобладали числом. Бесславная смерть.

Палага перевела взгляд на Греясс.

– На сегодня хватит занятий. Продолжим завтра.

– Да, дама Гилеида.

Палага ушла, оставив Мигита и Греясс наедине. Греясс предложила сесть, и Мигит согласился. Чтобы поддержать разговор, он решил поинтересоваться:

– Упражняетесь с мечом?

– Пока только с деревянным, – сказала Греясс. – Дама Гилеида все не позволяет мне перейти на настоящий. Хотя мы с ней фехтуем уже два месяца!

– Она хороша в фехтовании. Наверное, лучшая женщина-фехтовальщица. Она хорошо вас обучит.

– Да. И тогда я смогу постоять за себя.

От ее взгляда, направленного куда-то мимо, пустого и холодного, Мигиту сделалось не по себе.

Он не знал, о чем еще спросить, как поддержать этот странный разговор. Но ничего не шло в голову. Точно стена разделяла его с Греясс. И он понимал, что за стена.

Когда тяжелое молчание затянулось уже до неприличного, положение спас своим внезапным появлением Лейс.

Он стремительно и с шумом ворвался в гостиную, говоря на ходу:

– О, миссера Греясс, рад вас видеть. Прошу прощения, я вынужден украсть у вас Мигита. Тысяча извнинений и поклонов, но дело не терпит!

Он остановился прямо перед Мигитом:

– Нужно ехать, срочно. У нас появилось одно дельце, которое ждать не может.

Мигит и сам не знал, хотел он уйти, или нет, но все же поднялся, прочувствовав волнение Лейса. Греясс, внезапно, тоже встала.

– Мигит, вы еще придете ко мне?

В ее глазах Мигит увидел почти мольбу. Просьба казалась немного неуместной после произошедшего разговора. Но, в то же время, как-то очень болезненно кольнула в грудь. Слова вырвались сами по себе:

– Конечно. Так быстро, как только смогу.

– Превосходно! – объявил Лейс, – а теперь пора в дорогу. Счет идет в буквальном смысле на секунды. Я все расскажу по пути.

***

Кучер гнал так, что карета едва не разваливалась на ходу. За окном Мигит видел знакомые картины, только в обратном порядке. Они возвращались в город.

– Куда мы едем?

– Точно не скажу, какой-то дом на улице Хитрецов.

Это в городе. В самой, в некотором роде, интересной его части. Улица Хитрецов, или, в простонародье, Хитрецова, представляла собой один огромный притон, где можно было найти самое большое в Грате число способов истратить деньги на разнообразные развлечения всех степеней благопристойности, а также столь же великое число возможностей проститься с жизнью. Шваль, разбойники и бандиты, воры, проститутки, мошенникии аферисты – туда стекались все, кто хоть одной ногой побывал за чертой закона. Конечно, нельзя было сказать, что честным людям вход туда был заказан. На улице Хитрецов глядят не в лицо, а в кошель. Да даже и безденежных там ошивается немало – студенты-шалопаи, артисты-гастролеры – постоянные посетители улицы Хитрецов. Близость греха притягивает молодые и чувственные сердца. А вот какое дело в развратном улье нашлось у огромной и уважаемой компании?..

Ответ на этот вопрос безусловно знал Лейс. И он, по обыкновению, давал ответ еще до того, как вопрос будет озвучен:

– В тебе я не сомневаюсь, – сказал он, – но лучше лишний раз напомню. Об этом деле не должен знать вообще никто. Во всей компании пока знают только трое – Дарда, Галивалл и я. Ты будешь четвертым.

А как же без этого, подумал Мигит. Ясное дело, компания не желает, чтобы ее людей видели обделывающими дела на Хитрецовой.

Но если Лейс говорит правду, а он, как помнил Мигит, еще ни разу ему не лгал и ничего не скрывал, дело действительно серьезное. Да и исходит, к тому же, от самого руководства компании.

– Так, что мы должны сделать там?

– Если все пойдет как задумано, мы просто поговорим кое с кем и уйдем.

– А может пойти не так?

– Я думаю, нет. Но полностью не уверен. Лонзо Валенте – крайне вспыльчивый и трудноуправляемый человек.

Мигит чуть не раскрыл рот от изумления.

У компании не просто дела на Хитрецовой. У Саладея Дарды дело к бандитскому королю!

– Я надеюсь, он не партнер компании?

– До такого еще не доходило, но возможно, сегодня он им станет.

Мигит уже некоторое время как понял, что ввязался в большую и темную игру. А теперь он это еще и прочувствовал. Слов на это у него не было. Лейс продолжал:

– Дело в том, что сир Дарда уже давно разыскивает одну штуковину. Она выглядит вот так.

Он извлек из внутреннего кармана пальто сложенный лист бумаги и протянул Мигиту, тот открыл.

– Что это?

– Рисунок… чего-то. Я не знаю, чего именно. Наверно, монета или какая-то отливка с чеканкой. Для меня выглядит как монета.

На листе бумаги были два грифельных рисунка, довольно подробных, изображавших обе стороны монеты. Чеканка на ней была странная – одна сторона была покрыта надписями, идущими по кругу. Слов было много, а буквы – очень тонкими, крохотными, но превосходно отпечатанными. Настолько хорошо, что создатель рисунка прекрасно их разобрал и перенес на бумагу. Их можно было бы прочитать. Да вот только централитянского языка Мигит не знал, хотя и видел, что надписи сделаны на нем, или, во всяком случае, похожем.

Другая сторона и вовсе была полностью заштрихована. По стилю художника было видно, что это не ровная пустая поверхность, а именно штриховка, что-то означавшая.

– И зачем эта монета компании?

– А вот это – хороший вопрос, – сказал Лейс. – Видишь ли, в случае с этой штукой, не важно, что это. Не важно, даже, сколько она стоит. Важнее другое – то, что она на себе несет.

Он указал на изображение той стороны монеты, где были надписи.

– Для большей ясности, эта сторона будет королем, а другая – львом. Так вот, надписи на этой стороне ничего не значат. Буквально. Это не слова на каком-то языке, лишь бессмысленный набор букв. Саладей Дарда полагает, что это некий шифр. Разгадать его до сих пор не удалось.

– А другая?

– Штриховка? Ты ведь заметил, что это не просто ровный металл? Эта сторона монеты покрыта множеством мелких деталей. Настолько мелких и сложных, что художник не смог скопировать их и передать на бумаге.

На некоторое время в карете воцарилась тишина. Мигит пытался усвоить и осмыслить услышанное, а Лейс исследовал сосредоточенным взглядом одному ему известный узор на стене и методично постукивал тростью, словно и сам прямо сейчас разгадывал шифр.

– Так что же это в итоге? – спросил Мигит, разглядывая загадочные буквы на изображении короля монеты.

– Трудно сказать. Есть только догадки, теории. Никто не знает точно. Ясно одно – эта вещь не принадлежит ни одной существующей цивилизации мира. Она слишком сложна, слишком комплексна, слишком красива и слишком уж до неправильного, до странного хороша. Самое любопытное – эта штриховка. На свете не существует такого мастера, который нанес бы на металл узоры, что невозможно изобразить на бумаге. Здесь увеличенное изображение, на деле же она действительно размером с монету. Однако, я твердо уверен, что она не является денежным знаком или неким платежным средством. Саладей Дарда уже давно изучает ее. Он сказал мне, что с некоторых пор склоняется к тому, что эта монета – нечто вроде ключа к землям древней заморской цивилизации. Он думает, что лев – это карта, а король – инструкция, как ею пользоваться. Он считает, что эта вещица создана централитянскими раскольниками, язычниками, которые противились принятию эйясианства в своей древней империи, а потому отправились за великое море и выстроили свою империю в изгнании, на островах новых земель. На тысячу лет раньше, чем узнали об их существовании в Старом Свете.

– Ты думаешь, это все правда? Что это за раскольники такие?

Мигиту было трудно всерьез воспринять эти слова. Они казались вздором, сущей выдумкой. В детстве Мигит слышал сказки о раскольниках, безбожных чудовищах, врагах эйясианской цивилизации и всего рода людского. Но это были именно что сказки. Их можно воспринимать серьезно в возрасте, когда ты можешь не нагибая головы зайти под стол. И теперь их рассказывает Лейс.

Лейс отвечал, не глядя на Мигита, все так же изучая невидимый узор на стене.

– Мало кто знает, оно и понятно. Церковь скрывает некоторые неприятные страницы истории. Централитянская империя не сразу приняла эйясианство. Этому предшествовали долгие годы раздоров, основанных на вере. Фундаментальные язычники не желали принимать веру в Господа, отторгали ее. Это привело к расколу внутри империи. Начались междуусобные войны, в которых эйясиане брали верх. Тогда раскольники совершили Исход. Есть несколько исторических документов, которые говорят об огромном флоте в тысячи и тысячи кораблей, а скорее даже о нескольких таких флотах, на которых народ раскольников отправился за море, чтобы спастись. Эти события Сантрийская церковь подвергла анафеме. Все сведения о тех событиях были уничтожены. Почти все. Есть несколько свитков, рассказывающих истину, и события, описанные там, находят подтверждения даже в нашем мире. Самое позднее из них – постройка флота, непостредственно предшедствовавшая исходу. Степные равнины Мональфийской Ривы в те времена были лесами. Но все они были вырублены и пущены на постройку флота Исхода. И действительно, исследования тех земель показали, что в глубине, под слоями сухого песчаника находится слой почвы, похожий на лесную. Во множестве там находили следы древних вырубок – оставленные инструменты, хорошо сохранившиеся скелеты крупных лесных животных, которые никак не могли существовать в степи. Но главное, Мигит, самое главное – есть подтверждения и гораздо более новые. На черном рынке появляются украшения и произведения искусства, статуи, посуда, привезенные из за моря, но явно централитянской манеры. Большинство людей, исследующих острова Моря Цепей не в состоянии понять, что перед ними находка, гораздо более ценная, чем есть в ней весом золота. Потому такие вещи и попадают на рынки, где уже подлинные мастера определяют принадлежность их к централитянской культуре и никому об этом не говорят. И еще, это пока не подтверждено, но по тайной информации от осведомителей в Оройо, сангритам удалось найти в тех краях нечто такое, что крайне заинтересовало церковь и даже Инквестрию. Мы не знаем даже примерно, что за находка – степень секретности такая, какой не обеспечены даже сведения о караванах груженых золотом геваров, идущих из новых земель в Сангритскую Империю. Я считаю, все это как-то связано. Монета, раскольники, эта сангритская находка. И мы не должны упустить шанс.

– И что же вы хотите найти?

– Как что? Скоровище, конечно. Горы сокровищ древней империи раскольников. Их города, их творения. Все это стоит огромных денег. Все это станет залогом господства Заморской Компании в Море Цепей, единоличного и безраздельного господства. Кроме того, сейчас компания в огромных долгах из за этой операции, и их придется платить. Ты же не поверил, что Дарда действительно хочет наторговать на кофе и пряностях десятки миллионов такатов?

Мигиту нечего было ответить, потому что Дарде он поверил.

– Это все – все эти планы по обустройству наших колоний, по созданию плантаций и прочего – это не просто слова. Это все действительно будет реализовываться и работать, будет приносить золото. Но это – просто игра для отвода глаз. Способ объяснить другим, что мы делаем в Море Цепей. Огромное, крайне масштабное и затратное, но всего лишь прикрытие для истинной цели компании. Пусть и довольно прибыльное прикрытие. Нам ведь нужны средства, которыми мы будем оплачивать наши исследования и операции на пути к цели. А первый шаг на пути к ней – это.

Он указал на рисунок монеты, который был все еще в руках Мигита.

– Монета. Она – ключ ко всему. Она укажет нам путь. Когда мы ее получим, мы узнаем больше, разгадаем ее шифр. И вот тогда-то государство раскольников в новом свете приоткроет для нас свои тайны. Однако, сперва монету нужно найти. И по слухам, такую видели у людей Лонзо Валенте. Мы как раз выяснили, где он находится: собрал сходняк своей организации малым кругом на Хитрецовой. Удачный случай, там только главари и охрана, если бы приехали банды в полном составе, было бы труднее, а так, я имею смелость предположить, все пройдет довольно тихо.

Мигит свернул изображение монеты и вернул Лейсу.

Сокровища. Раскольники. Древняя таинственная империя. Он не пытался обдумать это. Просто молча смотрел в окошко кареты.

И по коже то и дело пробегал неприятный холодок.

***

Странно чувствовал себя Фирак, постоянно ловя себя на мысли, что нервно поглядывает в окно. Он много раз оказывался в беде, казалось бы, в полной безнадеге, в окружении людей, которые не задумываясь порезали бы ему глотку при первой возможности. Каждый раз госпожа Удача оказывалась к нему благосклонна. Потому-то Фирак и дожил до сего момента. Однако, такого позора он давно припомнить не мог.

Вроде бы, охрана достойная, набранная из толковых людей, которые улицу знают, в людях разбираются, и шпика чуют за версту. На легавых у местной братвы нюх хороший, и чуть что – дали бы сигнал. Полностью полагаясь на них, (и ведь ничто не предвещало зла – достойных врагов у организации сейчас не было ну никаких, а о тех, что были, известно было все наперед и в подробностях) малый состав банды собрался на сходняк с главарем для обделывания насущных вопросов. На насущные вопросы кабан с собой имелся по всем правилам солидный – сорок тысяч такатов в чистых облигациях и еще мелочью около десяти тысяч золотом. Налетчиков бояться – себя не уважать. Никто не рискнет напасть на сходняк Лонзо даже зная о таком сказочном наваре, потому что все в городе знали, что будет с теми дураками, кто осмелится. Вернее, все знали, что никто не знал, что с ними случается. Пропадают вдруг, и все тут.

Нет, ослаблять меры безопасности никто и задней мыслью не думал. Правило Лонзо было железное, и с человеком из организации, который переступит хоть через один пункт, случалось всегда то же самое, что и с дураками. Все было чин по чину, так же, как и на других сходках. По всей улице – фартовые бродяги, на вид совершенно не при делах, но готовые свистнуть в нужный момент. Вокруг здания – дюжина людей на шухере. Внутри – шесть человек деловых с батареей заряженных пистолетов наготове, на тяжелый случай имеющие бомбы с вкрученными фитилями, а в доме напротив – подмога на самое черное дело, два десятка бойцов, вооруженных до зубов и готовых к драке не на жизнь, а насмерть. Фирак был совершенно точно уверен, что никто не пил, не курил дурман (за это на деле – смерть), да и не могло так совпасть, что полсотни людей на стреме разом набухались. В охране дома Фирак был уверен больше, чем в том, что он рожден женщиной из брюха.

Так вот поди ж и разыщи хоть одного охранника? Куда все они подевались, сволочи такие? Ни единого знакомого лба на улице, одни шпики в плащах и треуголках, нарочно не скрываясь, глаза мозолят. И до чего же ловко обложили, поганые собаки! Никто и пикнуть не успел! Явно не легавые работали. Легавым до них – как моему херу до моего пальца.

Фирак посмотрел на обрубок мизинца. Палец его остался где-то в Риве, отрубленный негритянским копьем, еще в те времена, когда он служил в армии.

Вот, что я думаю, сказал он самому себе подводя итог мрачным чудесам, которые наблюдал последние несколько минут: всех ребят наших на самом деле перерезали. От конца и до края улицы, и до края. Пятьдесят душ – Козлу на стол. А этот щегол – гонит. Невозможно так чисто сработать против большой толпы. А он говорит, мол никого не убили. Вранье. Триста раз вранье.

Впрочем, и в этом Фирак немного сомневался. Всю свою жизнь он считал, что никто не сможет войти в дом, где находится Лонзо Валенте, не будучи приглашенным. Однако, сейчас он лицезрел перед собой двух человек, которые приглашены не были, а явились сами, предварительно ловко окружив дом вооруженными шпиками. Они желали обратиться к Лонзо, от лица, дескать, какой-то морской компании. Что за компания, Фирак не знал, но, теперь, решил, что точно узнает. Люди на эту компанию работают высшего качества.

Сам Лонзо сидел в кресле за столом, и по виду его никто посторонний не мог ничего сказать. Рядом была его собака – мускулистая, остромордая гончая, которая смирно сидела на месте, подле хозяина, не обращая внимания на происходящее. Все было похоже на мирный разговор, но Фирак, в организации служивший давно, а потому и доросший до членства в малом составе, практически в семье, знал накрепко, что когда у Лонзо дергается веко на левом глазу, белом и слепом, совсем неподвижном обычно, не двигающемся вместе со здоровым, – это значит, что он в крайней форме бешенства. Лонзо молча изучал бумажку, которую ему дал другой, второй из пришлых.

Их было двое: один говорил, второй не проронил ни слова. Первый был ну прямо актер. Пальто на нем – с мехом, богатое, такатов за сто тридцать уйдет фармазону. А трость со львиным набалдажником – за полтинник. Собой хорош, бабам угоден. А другой – сразу видно, боец. Весь в черном, плащ глухой, сам стоит – не шевельнется, треуголка надвинута так, что почти и глаз не видно. Под накидкой держит руку на мече. И хоть ворот у него высок, видно на левой щеке громадный впалый шрам. Кто-то ему по-злому железкой в морду заехал, да так, что едва челюсть пришили.

А хотели эти наглые ребяты – чтобы Лонзо взглянул на их бумажку, не видал ли у себя такой цацки. Потому, как очень здорово они ее хотят у него купить.

Лонзо как раз отложил бумагу на стол:

– Нет, – сказал он люто спокойным голосом. – Такую не видал.

От такого звериного спокойствия в его голосе коленки затряслись бы даже у самого давнего служаки Лонзо.

Ясное дело, сказал про себя Фирак. Конечно, не видал. Вы к кому, дураки, приперлись? Вроде бы контора солидная, а болваны такие, каких поискать. Лонзо к товару и близко не подходит! Хоть к какому, не важно, будь то пойло, дурман, шлюхи или цацки. Ничего он и пальцем не трогает, ни о каких таких мелких делах и знать не знает, и даже кабаны со звонкой монетой к нему не напрямую едут, а через цепочку людей. На все дела у него назначены помогальники, а у помогальников – свои помогальники. И ежели кого легавые и смогут за дело принять (хоть ума у них на такое ни в жисть не хватит), то только помогальника. А сам Лонзо – чист да свеж, как и всегда.

Другое дело – лонзовский подбочный ювелир, Халагай Кота. Этому все ведомо – где какая цацка находится, во сколько стоит, и стоит ли чего, кому лучше продать. Он стоял неподалеку, как и все остальные высшие бандиты группировки Лонзо. Но голоса подать не смел – никто ни слова не вымолвит на сходняке, пока свое слово не скажет Лонзо. И ведь Лонзо прекрасно понимал, что не может знать о цацке, которую морская компания ищет. Но Коту не позвал. А, стало быть, не в кассу разговор.

Вместо этого, он аккуратно свернул бумажку, которую ему дал артист, и протянул ему. Но артист не взял:

– Оставьте себе. На тот случай, если ваше мнение изменится. Мы не настаиваем на моментальном решении. Вы можете поразмыслить. Поискать. Спросить своих людей. Мы не требуем от вас ничего, только лишь рассчитываем на взаимопонимание. Потому что, как я сказал ранее, компания готова предложить за эту вещь весьма серьезную сумму.

Лонзо был вынужден положить бумагу на стол. От того, как у него задергалось левое веко, Фираку сделалось не по себе.

– Увы, но нет, дорогой друг, – сказал он, – у меня и у моих знакомых такой штуковины я не замечал.

Фирак едва не дернулся от неожиданности.

Дорогой друг – так Лонзо называл самых ненавистных ему людей. За этим обычно следовала жестокая и кровавая расправа. Фирак было приготовился, незаметно сжав пальцы на ножах в рукавах, и заметил, как почти незаметно приготовились к бою и другие фартовые из его банды – Хьерда, Туктук и Клешня.

Но собаку Лонзо не погладил. Если бы он так сделал, это был бы знак к атаке в любое удобное время. Убить тех, кто перед ним. Расправиться. Сделать все, чтобы они не ушли живыми.

Но он не погладил собаку.

Да что за чертовщина происходит, думал Фирак. Этих поганцев надо было выпотрошить еще на дальних подходах к дому. Разве что, компания иха так уж велика, что и на самого Лонзо подействовать способна. Но что это тогда за компания такая?

Артист, тем временем (нет бы ему уйти по добру, по здорову со своим уродливым приятелем), продолжил:

– Я очень надеюсь на вашу помощь, миссир Валенте. Я на нее рассчитываю больше, чем на что-то другое. Потому, я очень надеюсь, что вы очень скоро поставите меня в известность, если вдруг узнаете что-то об этой вещи. И я также надеюсь, что вы не станете утаивать от меня сведения, которые сможете найти. Потому что этого я вам делать очень не рекомендую.

Ну все, подумал Фирак. Это уже ни в какие ворота.

Вот сейчас. Я даже не стану ждать лишнего. Как только ладонь коснется головы собаки – вот тогда-то и конец этим идиотам. Никто не смеет угрожать Лонзо. Никто. Даже король. Даже сам господь, мать его, спаситель.

– Вы не рекомендуете? – спросил Лонзо, поставив обе руки под подбородок.

Артист пожал плечами:

– Не только я. Раз уж я явился к вам с таким делом, как работник компании, вы должны понимать, что каждое мое слово, в данном случае, это слово Саладея Дарды.

Секунду Лонзо молчал. Вся банда, как видел Фирак, была наготове. Только скажи, атаман, только дай знак.

– Хорошо, – проговорил Лонзо, – Я сообщу, если что-то узнаю.

От того, как у него задергалось мертвое веко, Фираку чуть было не сделалось дурно.

Это удовлетворило гостей, и они, молча кивнув ему – даже не кланяясь, повернулись и зашагали прочь. Фирака такое действо оставило в полной прострации. Он совершенно не понимал, что происходит, и происходит ли это в реальности. Он не мог себе представить, чтобы орава шпиков прошла через всю Хитрецову, не вызвав даже малейшего подозрения. Но то, чтобы Лонзо Валенте сдал назад…

Да я, черт возьми, сплю! Не сплю. Такого и во сне не привидится.

Однако, Лонзо все еще оставался до лютого спокоен.

Спустя минут пять, когда отправленные Фираком люди доложили, что шпиков и след простыл, а также то, что все люди из охраны валяются штабелями, чем-то усыпленные, но живые, и даже немного просыпаются, Лонзо наконец произнес свое первое слово перед сходняком.

– Что это было, еб вашу мать?

Отвечать на вопрос никто бы не решился. Ответ и не требовался. Лонзо взял бумагу, которая так и осталась лежать на столе. И протянул Коте.

– Халагай, приятель, скажи мне, имеется ли у нас такая вещица?

Халагай Коца был по нации – ера, человеком народа воистину без родины. Еру не любили во всех странах, в каких-то больше, в каких-то меньше. Не любил еру и Фирак. Уж больно хороши они считать, да обсчитывать. А потому, случались нередко в городах Авантии, да и других божьих стран, погромы еры. Уж как ждал Фирак, когда же погромы дойдут и до Граты, чтобы собственноручно этого ушлого еру прирезать тупым ножом.

Коца, во время беседы с людьми из компании жавшийся в угол, резво подскочил к столу атамана и принял бумагу. Руки его, как видел Фирак, слегка тряслись. Но через пару мгновений затряслись еще сильнее.

– Что-то плохое, да? – любезно поинтересовался Лонзо. От пули может сдохнуть корова или лось. От этой «любезности» околело бы целое стадо.

– Как бы сказать.

– Говори, как есть, собака!

Фирак был доволен тем, как затрясся ерский гаденыш.

– Она у нас… б… была, а… атаман.

– Что значит была? Продана? И ты, идиот, не увидел ее истинную цену? Ее настоящую цену, за которой ко мне приходят два козотраха в кафтанах из компании Саладея Дарды и деликатно просят ее им продать!

– Нет, нет, не продана! – возвопил уже наверно молящий о быстрой смерти Кота. – Миссир, позвольте мне объяснить…. Позвольте мне…

– Так я и жду от тебя этого, болван!

– Миссир, она… она украдена.

– Что?

Это слово было страшнее, чем самые громкие и разъяренные ревы атамана. Столько тихого гнева было за ним, сколько Фирак не видал за всю жизнь, даже на работе у Лонзо.

– Она… Эта вещь… Она была в ломбарде на Дубовой улице… В том, который летом… э… ограбили…

В комнате воцарилась могильная тишина.

Фирак мечтал оказаться в любом другом месте, хоть в тюрьме, хоть на риванском руднике в кандалах рядом с неграми, только не здесь и сейчас. И его напарники – Хьерда, Туктук и Клешня, по виду их физиономий, были того же мнения.

Но Лонзо, вопреки всему, ответил спокойно.

Нельзя было не подивиться. Уже в который раз за этот проклятый час Фирак наблюдал от своего атамана какое-то несвойственное ему спокойствие. Это было странно. Это было ненормально.

– Я помню, – сказал Лонзо. – Да, было дело. Этот, как его… Джаг Мурло, или как уж его…

Одноглазый взгляд Лонзо упал на Фирака.

Не зная, что ответить (про тот случай он знал, но не помнил имени), он глянул на Туктука, а тот, почти сразу – на Клешню.

– Джаг Марно его звали, – сказал Клешня.

– Точно! Джаг Марно. Как я помню, он оттуда вообще все вынес, до последней гнутой монеты. Но это же Дубовая. Там у нас лежал один шлак да стекло. Сколько это все дерьмо стоило?

– Около двухсот такатов за все, – сказал Кота. – По большей части золотом, то, что из выручки. В том салоне были одни пустышки, атаман, ничего не стоящие. Настоящих камней не было ни одного.

– Да, верно, я помню. Потому то я и сказал просто убить его, украденное не искать. Интересно, где он сейчас? На дне Тильбы гниет? Или, может, выловили его? Как я помню, валить его мы отправили Виченцо?

На этот раз решил высказаться Туктук:

– Да, атаман. Да только не завалил он его. Ты ж знаешь, Виченцо в фарт до одури верит. А тут – два раза подряд промазал из своих любимых пистолетов. Так что бросил он сразу это дело, и деньги вперед уплаченные вернул. Не фартовый случай выдался. Потому довершали работу Клешня с парнями.

Лонзо уставился на Клешню.

– Ты его завалил?

– Ну… так-то да…

– ДА ЕБ ВАШУ МАТЬ! – взрверел Лонзо. Но быстро успокоился и сел обратно в кресло:

– Что-то мне, нахрен, подсказывает, что ты его не завалил.

– Атаман, ну ты же сам сказал, мол убить его так, чтоб самой поганой смертью. Мы Виченцо заплатили сверху по сто такатов, чтоб его выследил. Привел он нас к самому карнавалу, что у колокольных врат, в этом закутке раньше чавалы табором стояли. Его там как раз какие-то индюки хотели грохнуть, но мы по ним пальнули пару разов, да и взяли этого Джага живьем, Виченцо его вырубил. Сперва мы его собакам на овчарне кинули, да те чегойто жрать не стали – перепугались наверно нас. Завизжали, попрятались. А потому, порешили мы так: отволочь его на пристань, да там забросить в трюм рабскому кораблю. Пускай ниггеры его живьем сожрут. Вот и будет ему самая поганая смерть!

Некоторое время Лонзо молчал, обдумывая сказанное.

– Выходит, он единственный человек, который знал про украденное из салона на Дубовой. И выходит, также, что нет гарантий, что он кормит червей.

Все молчали, ожидая гнева Лонзо.

В который раз удивляя всех пристуствующих, атаман ответил спокойно:

– Все вы. Все, нахер, вы. Прямо сейчас дуйте к своим людям. Ко всем людям нашей организации. И скажите им узнать, на какой корабль вы этого гада посадили, и куда он направлялся. Сдается мне, вы поступили правильно, парни. Вы поступили правильно. Не убили того, кого не надо было убивать. А значит, у нас есть шанс. И подсказывает мне чуйка, это самый большой шанс, какой вы вообще в жизни видели… А еще, нам надо купить корабль.