Текст книги "Тяжёлая вода (СИ)"

Автор книги: Arno

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

– Бросай концы! – крикнули с причала. Несколько мужиков там готовились принять концы со шлюпок Джага, чтобы пришвартовать их.

– Отдать швартовы, – скомандовал Джаг. Негры бросили веревки на причал. Мужики с берега их поймали и стали аккуратно, чтобы не перевернуть, подтягивать лодки вплотную к причалу.

Когда концы были закреплены, а лодки накрепко пришвартованы, Джаг первым ступил на берег.

Первый мой шаг по твердой земле в моей новой жизни – отметил он про себя. Хотя, в строгом смысле, это была не земля, а деревянные доски, но принадлежали они все-таки острову, а не кораблю в море.

Следом за ним на причал попрыгали негры из его шлюпки, и из других. Стоя впереди, Джаг чувствовал спиной своих офицеров – Дужо и Вабу, а также Марну, которая стояла за его правым плечом, и Сурбаллу, которая была за левым. И еще с полторы дюжины ниггеров.

Мужики, которые привязывали лодки Джага, закончив с работой, вернулись к толпе, которая была на противоположной части продолговатого причала и растворились в ней. Толпа набралась приличная, человек сто. Примерно две трети из нее были обычными зеваками или любопытствующими местными, которые пришли поглазеть на прибывших. Все же, не каждый день в порт корабль заходит. Это явление вполне естественное, – люди хотят поглядеть, что пришлые привезли и возможно что-то купить, а также узнать, в чем они нуждаются и предложить им свои товары. И конечно, узнать новости – чем живет остальной мир, что происходит на других островах или в старом свете. Прибывающий в порт корабль был единственным поставщиком информации о внешнем мире для островной колонии вроде этой.

Но, помимо интересующихся, тут были и чисто служебные люди, или, во всяком случае, пришедшие не сами по себе, а приглашенные посодействовать. Те, чью роль в государственных городах выполняли солдаты. Джаг понятия не имел, как в этом городе организована система управления, есть ли какие административные органы и силовые службы, просто предполагал. По его соображениям, постоянной профессиональной стражи или дружины тут не было, а роль ее исполняли наемные полубандиты, которые служили местному правлению за деньги. Их тут было человек пятнадцать – двадцать, разношерстно одетые и снаряженные, кто с саблей, кто с тесаком или топором. Оружие они держали убранным – мечи в ножнах, топоры за поясами, но постоянно придерживали их руками, показывая, что случись чего – тут же пустят их в дело.

Кроме того, Джаг отметил, что среди них есть еще и чернокожие. Так-так, стало быть, беглых рабов привечаете? Тогда сговориться будет легче. У меня таких – целый корабль.

Конечно, на островах Цепи нравы были не так просты, как в Старом Свете. Жизнь здесь была более опасна и непредсказуема, случалось всякое, а потому в этих морях давно перестали смотреть на негра без цепей как на чудище морское. Судьба тут могла забросить очень круто, все это понимали.

На кого конкретно работала охрана, сразу понять было трудно. Джаг мог выделить из толпы тех, кто походил на местную аристократию, но очень условно. Одежда подороже, покровительственное поведение и реакция самих охранников на них. Скорее всего, кто-то из них, а может, и все они, относились к правлению этого города и уж точно были людьми в нем известными, что даже на встрече корабля стояли во главе всех. Но это все люди вроде бы благочестивые, хотя бы на вид.

Зато кое-кто другой привлек более пристальное внимание Джага. Тип расположился поодаль от толпы, на берегу. Сидел на бочке, качая одной ногой в воздухе, и словно разглядывал грязь под ногтями, но время от времени бросал почти незаметный взгляд на новоприбывших. Он был одет в застегнутый, сильно потертый кожаный плащ бургого цвета с расширяющимися рукавами и широкополую шляпу на манер сангритских, только без пера. Поля шляпы были много раз гнуты-перегнуты, надорваны по краям, так что выглядела она тоже здорово ношенной. Особо Джаг отметил лицо этого типа. Кожа была чуть темнее, чем у Джага, может, просто загорелая. Но черты лица слишком необычные для авантийца – внешность в целом южная, губастый, широкоротый, с прямым носом, но вечно пренебрежительно сморщенным, словно верхняя губа у него дерьмом намазана.

Так и есть, думал Джаг, разглядывая подозрительного незнакомца, – наверняка сангрит, да еще и, как мне видится, мелкий идальго. Есть в нем какая-то манерность, что ли… Свойственная, в целом, всем, наверное, сангритам. Не то что бы наши, авантийские хлыщи как то выгодно от них в этом отличались… Просто, в чем-то мы с ними разные, темперамент, характер – на севере и на юге все иначе, и на внешнем виде сказывается обязательно. Но одно ясно совершенно точно – честным человеком его не назовешь. Разбойник, как пить дать, и не скрывается. Значит, все остальные знают и готовы с этим мириться. Все интереснее и интереснее, что ж за город такой, куда меня занесло? Но мне с того и лучше. Раз уж эти ребята тут пиратов привечают, с чего бы им возражать против меня? У меня всего-то беглые рабы…

Тем временем, по направлению к Джагу и его людям двинулась делегация города. Она состояла из шести человек – трое были охранниками, один, судя по большой книге, которую держал подмышкой, портовый учетчик. Другой – невысокий, коренастый, в богатой одежде, с правильным волевым лицом, светловолосый, с аккуратной небольшой бородкой – явно купец, человек с деньгами. Учитывая наглядно различимую специфику этого места, торговая направленность его наверное склоняется к перекупке награбленного и контрабанде. Но явно не чистый перед законом – у честных купцов нет времени зависать на разбойничьих островах, да и морда не лоснится так от лживой жеманной ухмылки. С ними – женщина. В богатом платье, хоть и уже заметно устаревшем – до колоний веяния метропольной моды доходили очень медленно, и морякам, прибывшим в Море Цепей из домашних регионов своих стран, всегда было забавно увидеть на местных женщинах одежду и украшения, которые не носят дома уж несколько лет как. Это определенно не жена или дочь контрабандиста, понял Джаг, и не по тому, что кольца на ее пальце не было. Ему стало ясно это еще до того, как он даже взглянул на ее руки. Просто от одного взгляда на нее становилось понятно, что она вообще никому не жена – не тот у нее дух, а находится тут совсем по другим причинам. То, как она держалась, как шла, не оглядываясь ни на кого, не ища поддержки и защиты в муже, как это пристало женам, а намереваясь разбираться с делами сама, как привыкла – эти черты ее позволяли не понять, а сначала скорее почувствовать чуйкой, что она далеко не симпатичная живая игрушка в дорогом наряде, как другие девушки дворянских кровей. Возможно, они с купцом были партнерами по какому-то предприятию, но если так, то, безусловно, равными партнерами.

Она была светловолосой, авантийской внешности, волосы собраны в прическу с заколками. Ее можно было бы назвать красивой, но Джаг не стал – не главное это было ее качество. Оценивать ее явно следовало по ее другим чертам, и Джаг собирался дождаться, пока она заговорит, прежде чем вынести свою оценку.

Заговорил, однако, купец.

– Приветствую вас на нашем острове, капитан. Мое имя Дольв Жузан, я купец и член совета капитанов нашей прекрасной Такьярманки.

Такьярманка – Джаг особо ухватился в мыслях за это слово. Что-то я не помню такого острова. Да и не мудрено. В Малой Цепи их аж пятьдесят с лишним, а в большой все полтораста, и на карты до сей поры не все нанесены. Но что он теперь знал точно, эта Такьярманка – не авантийская колония. Во всяком случае, не самая преданная. Таких названий, среди важных островов Моря Цепей, что подчинялись империи, он точно не слышал.

– Меня зовут Джаг Марно, – сказал он. – Это – моя команда… А это – мой корабль, Козёл.

– Не слышал о таком… – произнес Жузан, и снова надел свою жеманную улыбочку. – Должно быть, вы недавно в здешних водах?

«Поведай нам, насколько ты лопух, и как сильно тебя можно развести» – мысленно перефразировал Джаг.

– Да… Я, знаете ли, некоторое время ходил по риванским морям. А теперь моя дорога завела меня в эти воды.

«Да, я не местный, но и не пальцем деланный. Наколоть меня у тебя не выйдет»

В разговор вступила женщина. Джаг отметил, что голос у нее мог бы быть приятным, если бы не был таким сухим и деловым. Отлично, деловая дама, стало быть. Ну что ж, пообщаемся, а там, глядишь, лед в голосе перейдет в жар…

– Мы не увидели государственного флага на вашем корабле, капитан Марно. Только желтый флаг добрых намерений. Не могли бы вы пояснить, почему шли без флага?

«А не пират ли ты часом, приятель?»

– Я, хм… Частный капитан, – ответил Джаг, нарочно грубо изображая святую непогрешимость. – А это – частный корабль.

«Да, дорогая, я пират. Как тебе такое?»

Джаг, не строя иллюзий и не надеясь, что его примут за честного малого, решил сразу и недвусмысленно разведать, быстро ли тут режут пиратов. Похоже было, что как минимум не с первых слов. Дама совершенно точно поняла посыл, но не спешила с выводами. По ней не было видно, удовлетворил ли ее такой ответ, и вообще, как она его восприняла. Эмоции она контролировала превосходно. Она продолжила:

– Ваша команда, я полагаю, набрана на берегах Ривы?

«Вся твоя команда – беглые рабы»

– Вы правы. Где угодно можно найти хороших людей с удивительными талантами, но только если хорошо поискать.

«Милая, мне вообще-то выбирать не приходилось. Какие уж есть»

– И корабль у вас – весьма интересный. По авантийской классификации, третьего ранга, не меньше. Превосходный трехмачтовый фрейг, явно боевой корабль…

«А не спер ли ты его у тех, кто захочет получить его обратно? У авантийцев, к примеру, или у заморской компании? Не явится ли к нашему спокойному острову карательный флот?»

– Вы прекрасно разбираетесь в кораблях, леди. Мы могли бы побеседовать о них…

«Не парь мне мозги, шлюха. Мой корабль – не твоя забота»

В этот момент, завидев, что разговор начинает заходить не в то русло, взял слово купец:

– Мадам Улирет вне всякого сомнения прекрасно разбирается в кораблях, и будет рада продолжить этот разговор в более подходящей атмосфере. К примеру, в резиденции нашего совета капитанов. Но только после того, как наши гости отдохнут с дороги и убедятся в гостеприимстве нашего славного острова.

«Помолчи, подруга, ты портишь мне клиента»

Она не взглянула на Жузана, хотя и смолчала. Но в ее взгляде, который она не отводила от Джага, читалось, что она видит в нем как минимум признаки проблем.

«Не вздумай устроить тут беспорядок» – говорил ее взгляд.

Джаг тоже чуть прищурился, глядя на нее:

«Я совсем немножко».

Видя, что напряжение между мадам Улирет и капитаном Марно все еще сохраняется, Жузан решил полностью взять разговор в свои руки:

– А теперь, если все вопросы улажены, и осталось утрясти формальности, давайте скорее их утрясем.

Он взглянул на стоявшего до этого момента молча учетчика, а тот только этого и ждал. Он быстро раскрыл книгу, и стал ловко вписывать туда что-то пером.

– Эй, ты чего там строчишь?! – с нажимом спросил Джаг, чуть шагнув вперед. – А ну не пиши ничего!

– Уверяю вас, капитан Марно, это лишь очередная формальность. Просто запись о том, что ваш корабль посещал этот порт. У них, у учетчиков, свои заморочки.

Жузан со своей фирменной улыбочкой, совершенно невинно пожал плечами, мол черт их разберет, этих крыс канцелярских.

– С вас двенадцать такатов, – сообщил учетчик, глянув на Джага поверх книги.

К несчастью, подумал Джаг, денег у меня нет. А значит…

– Что? – произнес Джаг, усиливая нажим. – Это за что еще?!

– За то, что ваш корабль…

– Мой корабль стоит вон там. Он не у причала.

– Но, все равно, он же в бухте, а значит, на стоянке…

В разговор с жеманной улыбкой снова вклинился Жузан.

– О, я вас умоляю, – сказал он учетчику, – наши гости затомились после долгого плавания, ради милостивого бога, не нагружайте их головы такими низменными заботами. К этому вопросу можно вернуться позже…

«Плевать на эти гроши. Дай мне время, и я обую этого кретина по-крупному…»

Учетчик повиновался и закрыл книгу. Жузан сделал приглашающий жест:

– Такьярманка к вашим услугам, капитан Джаг.

Джаг шагнул по причалу, а за ним и его команда. Жузан пропустил Джага, чтобы тот оказался рядом с ним и мадам Улирет, и так, втроем, они двинулись по причалу. За ними следовали трое их охранников, учетчик и моряки с Козла.

– Здесь у нас есть полный набор: большая таверна и не менее вместительный дом терпимости, разные магазины и ремесленные мастерские, а также большой базар, где вы найдете все, что вам нужно. Если вам вдруг понадоблюсь я, или мадам Улирет, вы сможете найти нас в резиденции совета капитанов, или же в наших домах, просто спросите любого на улице. Все знают, где мы живем. А сейчас, не смею больше вас задерживать. Насладитесь дарами нашего острова в полную силу.

Он требовательно взглянул на свою спутницу, та поглядела на Джага все тем же недоверчивым взглядом, но потом отвела глаза. Они с Жузаном в сопровождении охраны двинулись по улице в сторону двухэтажного каменного здания, которое было, наверняка, резиденцией совета капитанов.

Какой скользский тип, подумал Джаг. Пристреливается, ищет подходы, и говорит очень аккуратно. Пытается понять, на какие дела меня можно подписать, и каким способом принять в оборот. Надо будет про него побольше разузнать. И про подругу его… И про того типа, сангрита…

Джаг поискал взглядом, но подозрительный тип на бочке больше не сидел. Да и остальной народ расходился по своим делам, никто не задерживался.

Да, и про этого типа обязательно. Да и вообще, про все здесь. Черт, новый город, новый остров. Новый мир, чтоб меня…

Надо как-то осваиваться. Но сначала, конечно же, самое главное.

Джаг повернулся к своим людям:

– Короче, парни. Дуйте на корабль и передайте Мубасе – все, кто не на вахте, могут сойти на берег. Всем бухать и пьянствовать. Но утром, РОВНО В ДЕСЯТЬ ЧАСОВ будет пересчет людей, и кого на нем я не обнаружу – пусть на корабль даже не суется.

6. Монета без цены

Авантийская империя. Город Грата.

Когда-то Мигит любил зеркала. Без лишнего самолюбования, он все же не мог не признать, что ему нравилось смотреть на свое отражение. Он любил стоять перед зеркалом и корчить себе разные рожицы, пробовать разное выражение лица, примерять на себя эмоции. В других людях он всегда любил подмечать детали их реакции на события: как меняются их лица от радости и грусти, от гнева и хитрости. Он тренировался в лицедействе, намереваясь добиться полного контроля над эмоциями на своем лице.

Он любил одеваться перед зеркалом, немного любуясь, как сидят на нем камзолы и сюртуки, а особенно темно-синяя офицерская форма флотского капитана, самый эффектный его наряд. Господь наделил Мигита превосходным телосложением. Он был высок и статен, в плечах широк, а руки от природы сильны. Даже в самой простой одежде – в штанах и простом холщовом рубище – он не терял своего неотразимого очарования, и среди столичных благородных и не очень девиц слыл подлинным красавцем. На балах и банкетах Мигит никогда не оставался обделенным женским вниманием. Женщин тянуло к нему, как юных, целомудренных и очаровательно застенчивых, так и более зрелых и соблазнительно открытых. Остроты добавляло то, что Мигит не был женат. Не бедный человек с наследством, офицер короны, холостяк и просто красавец, он был мечтой любой невесты столицы империи.

Когда-то так и было, безусловно, – подумал Мигит. – Но ничто не вечно.

Вспоминая те дни, он все еще видел сияние роскошных бальных зал, яркие огни люстр, отблески огней на полированном паркете, искры света в бокалах с игристым вином. Даже музыка, отдельные ее отголоски, доносилась до его сознания сквозь непроходимую глубину времен. Это было не так давно. Но, в то же время, словно в прошлой жизни. И больше этого не будет. Теперь уж никогда не будет.

Теперь Мигит не был вхож в этот мир сверкающего бриллиантами распутства. Позолоченные врата высшего света захлопнулись перед ним раз и навсегда. Вся его былая жизнь оказалась теперь ему недоступна. Все, что он имел, он разом потерял. Все это испарилось в одну секунду, и никто не успел понять этого тогда.

Много ли таких, как я? Пережеванных и выплюнутых? Невидимых людей, которые ходят по тем же улицам, что и обычные? Об этом как-то не думаешь, пока сам не окажешься среди них. Да вот только вернуться и поведать об этом уже не получится, когда сам стал привидением. Мигита передергивало, и мысли возвращались на уже ставший привычным круговой путь самобичевания:

А ведь когда-то я любил… все то, что сейчас так ненавижу.

Балы. Да, эти проклятые балы. Как я готовился к ним, как смотрел на свое отражение в зеркале, подбирая улыбку на этот вечер. Как вам такая, милые дамы? Не слишком загадочная? Или такая. О, нет, не стоит. Даже не пытайтесь. Эта улыбка значит, что вы мне не интересны. Для тех, кто мне приглянулся, есть другая, вот эта. Что, слишком ослепительная? Не падайте в обморок. Хотя, она, скорее, для простушек. Для тех, кто не так прост, есть другая. От которой падет на спину и задерет ноги даже самая неприступная красавица.

Теперь – улыбка у меня одна. Отпугивать собак.

Мигит не любил зеркал. Не любил, не хотел любить, но порой не мог возобладать над собой. Зеркало манило его, мысль о нем теснила в мозгу все другие. Какая-то страшная сила заставляла его мысли постоянно крутиться вокруг отражения. Медленно и методично склоняла к этому. Посмотреть на себя еще раз. Посмотреть и лишиться возможности отвести взгляд, точно калека, которому ядром оторвало ноги, не может отвести выпученных глаз от своих окровавленных культей.

У Мигита ничего не оторвало, ноги руки, все пальцы на них – все было на месте. Огромный толстый и уродливый шрам на левой щеке от губы до уха отрезал у него нечто другое, не физическое, не часть тела, а скорее – часть его натуры, если не всю ее.

Таких людей, как я, называют хлыщами. Именно хлыщом я и был. Причем не простым хлыщом, а самым наимерзейшим, возомнившим о себе невесть что. В голове не было ничего, кроме постоянных девиц. Целые списки девиц, даже таблицы с должностями и званиями. Я назначал роли для них. Одной суждено этим вечером отсосать мне в кустах, другой залезу под платье, а третью прилюдно огорошу и уеду с четвертой, от которой убегу на следующее утро, чтобы еще сильнее подогреть драму. Пусть поплачут. Слезы делают молодых девиц только красивее и чувственнее.

Я был высокомерной подлой сволочью. Думал, что знаю о жизни все, хотя даже не встречался с ней по-настоящему. Самодовольный, зазнавшийся, напрочь утративший всякую связь с реальностью от постоянной безнаказанности. Я уверенно полагал, что жизнь во всех ее проявлениях всецело в моих руках, а я могу вертеть ею как мне заблагорассудится, ведь всегда так и делал. Как оказалось, мне предстояло долгое и болезненное путешествие с небес на землю. Крылья сгорели, молодой смазливый повеса превратился в уродливого калеку. И все это за краткое мгновение, в одно движение тяжелого стального палаша.

Воспоминания о дне, подарившем Мигиту его новую улыбку, проскакивали как отдельные картинки. Сознание в ужасе прятало от него те минуты, и лишь обрывки мгновений просачивались сквозь незримые умственные барьеры.

В темноте затхлой, грязной таверны было хорошо видно глаза чудовища, большие, на выкате, бешеные белки с тонкими точками зрачков. А в них – злоба. Чудовищная и свирепая, нечеловеческая, овладевшая всем его телом. Его крупно трясло от дикой злобы, на шее натянулись вены и жилы, а зубы его были так стиснуты в зверином оскале, что побелели десны.

Он ударил так, как бьет лапой тигр или медведь. Со страшной силой, заключенной в какой-то неказистый, вроде бы неуклюжий, но на самом деле крайне опасный удар. Человек так не бьет. Ни один мечник не может так ударить, потому что все они научены людьми, другими мечниками. Научены фехтованию, одним и тем же приемам, которые с годами отрабатываются в тренировках или боях до автоматизма, так что биться можно, совсем не думая, а полагаясь на память мускулов. Тот бил не так. В его ударе не было ничего особенного, но каким-то образом сознание ясно понимало, что этот выпад не похож ни на что известное. Такому не учат, это не результат тренировок и превосходного владения мечом. Это было чистейшее наитие, инстинкт, тот же самый, благодаря которому любой зверь знает, как пользоваться своим естественным оружием – лапами, когтями и клыками. Его меч был словно продолжением его руки. Не тем оружием, что сковано человеком, и которым нужно учиться владеть, а словно бы когтем, которым зверь владеет с самого рождения. Огромным когтем, мастерство владения которым не опиралось ни на что кроме инстинкта, рожденного мрачной, недоступной нормальному человеку злобой и яростью.

Взгляд в зеркало как всегда заставил трепыхнуться прохладное чувство в груди. Рубец был большим и уродливым. Вдоль него, по обе от него стороны располагались двадцать шесть пар дырок от крупной иглы. Висевшую челюсть пришлось пришивать к остальному лицу крепкой ниткой, и никто не давал гарантий, что плоть срастется. Так что, в некотором смысле, можно было говорить об определенной удаче.

Прошло много недель с тех пор, как Мигит бился в рыданиях, впервые увидев свое обезображенное лицо, когда сняли с него повязки. Боль, жгучая бессильная досада, ощущение полной опустошенности, и главный вопрос – как такое могло случиться со мной? Ведь я ничего… Ведь я никогда… Почему именно я?! Я! За что?!

Это медленно проходило.

Медленно и болезненно, Мигиту приходилось принять свое новое лицо.

Хотя порой он не чувствовал никакой необходимости действительно мириться с этим. После того, как его во второй раз с момента драки в той таверне вытащили из петли, Мигит понял, что на самом деле не хочет покончить с жизнью, иначе уж как-нибудь смог бы организовать все так, чтобы ему никто не помешал. От этого сделалось еще поганее на душе за собственное малодушие и самообман. Но вместе с этим пришло наконец и понимание своей беды:

Даже уродливым калекой я все еще хочу жить.

Даже утратив всю свою прошлую жизнь. Потеряв красоту и привлекательность – все то, чем был раньше. Даже так. Все равно, хочется жить.

С этой мыслью он попытался прожить следующий день. И жить оказалось не так погано, как он раньше предполагал.

А потом, появился он.

Человек, которому было наплевать на изуродованное лицо Мигита, и который никогда не лгал ему об этом. Человек, из за которого Мигиту захотелось попытаться, просто попытаться пожить по-новому…

Мигит бросил последний взгляд в зеркало, коснулся пальцами разрубленной и сросшейся щеки, за которой взамен размолотых мечом в кровавую кашу зубов стояли железные зубные протезы.

Видок – просто отпад, решил он.

Смотрю и любуюсь. Только бы челюсть не отвисла.

Довольный своей шуткой, он криво ухмыльнулся правой, здоровой стороной лица, после чего поднял высокий воротник черного плаща, закрывая лицо до самых глаз, надвинул на лоб черную треуголку.

На спинке стула висели богато отделанные ножны с парадной шпагой. Трофей за титул лучшего фехтовальщика Авантийских островов. Было время, когда Мигит не подумал бы даже показаться на улице без этого меча. Богатый дар, который вручил ему лично лорд-адмирал, тогдашний распорядитель турнира. Этот меч всегда сверкал золотом на поясе тогда еще повесы Мигита, под стать его красивому и яркому бархатному наряду.

Теперь же Мигит смотрел на парадный меч с немного пугающим его самого равнодушием.

Ушло время безделушек, подумал он.

Вместо парадного меча он выбрал из своего арсенала простую, но прекрасно отбалансированную и остро наточенную рапиру в неброских ножнах, прицепил себе на пояс, под накидку, и вышел из комнаты, спускаясь вниз по лестнице.

На первом этаже его ждала служанка-домоправительница, не рабыня, нанятая за деньги.

– Карета ждет вас у дома, миссир, – произнесла она. Мигит кивнул ей, не говоря ни слова, и прошел к выходу.

– Благослови вас господь, – сказала она ему вслед. Он не ответил.

На улице было прохладно. В воздухе кружились редкие снежинки, изо рта шел пар, но не большими клубами, как в мороз, а так, лишь слегка.

Карета и правда ожидала его.

Дорогая, закрытая кожаной крышей, с зашторенными окошками, запряженная четырьмя лошадьми, дважды по две.

У кареты стоял состоятельный на вид человек в пальто с мехом и в морской треуголке, похожей на ту, что носил Мигит. Он постукивал тростью и чуть пританцовывал на месте, согревая ноги, а когда услышал слабый скрип двери дома Мигита, повернулся на звук энергичным движением всего тела.

Его лицо расплылось в блестящей дружеской улыбке.

– Если мне не изменяет рассудок, я вижу Мигита Камилари в компании его обворожительной улыбки, отчего-то скромно укрытой этим неказистым воротом. Друг мой, вы столько времени не иначе на бал собирались, и под этой мрачной одеждой я увижу роскошный костюм? Признаться честно, я уже бросил ждать вас и решил дожидаться скорее лета.

Мигит пожал плечами и повел рукой, мол, ничего особенного, бывает.

– Поверьте, мой друг, глупая это затея. Ни одна из этих банкетных профусеток не оценит ваш заметно заметно посуровевший облик.

Мигит закатил глаза и промычал невнятный, но пренебрежительный звук.

Тот, в ответ, рассмеялся и хлопнул Мигита по плечу.

– Да бросьте, дружище. Давайте, скажите уже что-нибудь. Вам все равно придется время от времени это делать.

– Здравствуй, Лейс, – недовольно проговорил Мигит, и мысленно добавил:

Черт, как же я не люблю говорить.

Говорить он не любил отнюдь не из прихоти. Тот удар клинком в таверне, почти отрубивший ему челюсть, задел еще и основание языка. Крови было до жути много, однако в итоге сросся он быстро, во рту любые раны заживают раз в десять быстрее, чем на всем остальном теле. Но сросся как-то неправильно. От каждого произнесенного звука язык сильно кололо в месте раны. Эта проблема никак не заявляла о себе, пока Мигит молчал. Но стоило ему заговорить, каждое слово давалось только через эту колющую боль. В этом он видел мрачную иронию.

Судьба научила меня не болтать. Ведь именно из за лишней веры в болтовню я и получил мечом по зубам.

На эти его слова Лейс чуть прищурился, и снова приветливо улыбнулся.

– Так-то лучше, дружище, намного лучше. Что ж, не будем тянуть.

Он отворил перед Мигитом дверцу кареты.

– У нас с вами сегодня очень много дел. Полезайте в карету, время не ждет. Для начала заедем в адмиралтейство, чтобы официально покончить с вашей службой во флоте. Довольно вам уже носить этот скучный синий мундир. Надо будет подписать несколько бумаг, немного посидеть в коридоре, ожидая, пока клерки все сделают. Совсем недолго, я вам клянусь, мы все успеем, и у вас даже останется еще немного времени, чтобы попугать своим видом каких-нибудь чудовищ в подворотнях, перед тем как…

Их с Мигитом взгляды встретились и задержались друг на друге. После недолгой паузы Лейс пожал плечами и слова заговорщицки ухмыльнулся:

– Впрочем, вы и без меня все знаете. Ведь я вам рассказывал это миллион раз.

Знаю, – мысленно буркнул ему Мигит, залезая в карету.

Не знаю только, почему я на это подписался и откуда вообще все это на меня свалилось.

***

Дела в канцелярии адмиралтейства обещали затянуться. Мигит не помнил такого случая, когда высокомерные адмиралтейские клерки делали что-то быстро. Все, кто работал в адмиралтействе, обладали той или иной принадлежностью к богатым и знатным родам Авантии, в том числе и столицы. Мало того, их чванливость усугубляло то, что все они были помешаны на чувстве собственной важности и оттого воображали о себе неизвестно что. Стоило получить им даже самый небольшой пост при адмиралтействе, – и все, начиналось. При этом собой они ничего не представляли – так, обычные зазнавшиеся черви, больные к тому же манией величия. Проблема крылась в том, что все они были обычно пятыми-десятыми сыновьями, внучатыми троюродными племянниками или еще какой водой на киселе. Влиятельные правители кланов могли бы не обращать на них внимания, и пристраивали их обычно по слезным просьбам какой-то дальней родни. Любимые дети высокопоставленных людей обычно занимали должности не в конторе, а получали офицерские чины, в которых быстро росли по протекции. В Авантии такое кумовство старались не обсуждать публично, а негласно оно уже получило статус традиции: первый сын обычно шел во флотские офицеры, быстро вырастал от командования мелкой лоханью до капитанства на крупном боевом корабле, потом переходил в управление адмиралтейства крупным начальником, либо становился командиром флотского подразделения. Второй сын традиционно шел в армию и становился обычно кавалерийским офицером, где так же вырастал от «простого» драгуна до командира эскадрона, а там либо переходил в штаб, либо так и оставался в войсках, пока не подходил срок примерить уже генеральские погоны. Третий сын – чиновник, на выбор в казначейской, торговой или промышленной палате имперского министерства экономики. Следующие сыновья уже пристраивались на менее крупные должности, хотя, и это по разному. Но обычно кланы, давно поделившие меж собой власть в имперской иерархии, старались не загребать себе слишком много, оставляя возможность назначений и для других семейств, чтобы не портить давно оформившегося статуса-кво. Схема эта была непостоянной, и варьировалась в зависимости от того, где сейчас идет война – на суше, на море, или не идет вообще. Влиятельные люди не любили подставлять своих любимых деток под пули и ядра, а потому берегли их от участия в сражениях. Что же касается тех, кто служил в конторах адмиралтейства клерками, – всем и вся на них было плевать, и это не могло их не злить. Завидуя самой злейшей черной завистью своим более успешным по праву рождения братьям и родственничкам, но не обладая никакими способами изменить свое положение (на самом деле способы были, но не такие, которые подошли бы этим трусливым ничтожествам), они изливали свою злость в единственный доступный им канал – на людей, которые приходили к ним по делу.

Любой офицер флота хоть раз да бывал в адмиралтействе, а любой, кто там бывал, не любил там бывать и стремился избежать появления там всеми доступными способами. Мигит не был исключением. Он на личном опыте убедился, что даже самые простые просьбы эти позорные обезьяны могли растягивать на долгие дни, чиня искусственные препоны, чтобы потешить свои гнилые душонки. А уж что касалось такого дела, как увольнение из флота Его Величества…

Нет, успеха тут точно не добьешься. Невозможно добиться такого меньше, чем за месяц. Надо быть реалистом, а с точки зрения объективной реальности это попросту нереально.