Текст книги "Селянин (СИ)"

Автор книги: Altupi

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 55 страниц)

– Наш Егорушка совсем взрослым стал, – раздался из спаленки наполненный нежностью слабый голос Галины, которая после длительной паузы справилась со смятением. – И Андрейка вырос, на тебя похож. Он тебя совсем не помнит, малюткой был. А я… я совсем захворала, только обуза для них. – Голос задрожал, насыщаясь волнением. Мама Галя не плакала, но была близка к этому. Кирилл не понимал, зачем она извиняется за своё состояние, зачем унижается, говоря про сыновей. Он опять обернулся на Егора. Тот стоял без кровинки в лице, но не шевелился, выступающие вены на руках сильно вздулись.

– Не обижай их, Миша, они хорошие…

А грёбаный мудак Миша просто развернулся и устремился к выходу. Ни ответив ей ни слова! Ни слова поддержки для неё, ни слова на рассказ про сыновей! Просто развернулся и ушёл! Правда, наткнулся взглядом на Калякина и чуть убавил прыть, Егора он даже боковым зрением не задел, урод.

В прихожей Мишаня замедлил шаг, дождался, когда его догонит Ирочка. Но и она уходить из дома не спешила, полезла проверять кухню. Дивилась на печку, на скромный гарнитур, допотопный стол, на самодельные бачки для воды, вырезанные картинки на стенах, лёгкий беспорядок на столе, закатанные банки в углу. Мишаня ждал, пока она, качая головой, рассмотрит, и тоже глазел через дверной проём.

– Как тут жить можно? – повернувшись к нему, сокрушённо спросила Ирочка. – Потолки низкие, окошки маленькие… И хоть бы полы покрасили, стыдоба… Обои не клееные… Этот работящий мог бы дом в большем порядке держать.

Ах ты сука ехидная! А у него хоть были деньги на краску, чтобы полы красить? Тебе бы такие проблемы!

– Что?! – Кирилл, стиснув зубы от ярости, рванулся вперёд, но его удержали за футболку. Кирилл с тем же гневом обернулся к Егору, вопрошая всем своим естеством: «Зачем ты меня останавливаешь? Ты слышал, что она сказала? Ты будешь и с этим мириться?» Но Егор предстал донельзя измученным, и возглас Кирилла захлебнулся, так и не став полноценным криком.

Господа Мамоновы всё равно не повели ухом, до высоты их социального положения не долетали писки плебеев. Совершив экскурсию в бедняцкую лачугу, они вышли обратным путём на свежий воздух. Ещё раз повертели головой во дворе, где их наконец облаяла Найда, прошли мимо прислонившегося спиной к забору Андрея, до этого от нечего делать пробовавшего на прочность гипс. Кирилл и Егор, не сговариваясь, двигались за ними. Было предчувствие, что благодетель сейчас развяжет с охватившей его немотой и сообщит, какого хера приехал.

Мамоновы дошли почти до машины и там развернулись. Ирочке не очень удобно было стоять в туфлях на траве, каблуки проваливались в землю, ей приходилось переминаться с ноги на ногу. Мишаня стоял твёрдо, в профессиональной позе бывалого политика высокого ранга.

Парни замерли напротив, на расстоянии четырех-пяти шагов от них. Андрюшка приблизился, но из-за спин старших сильно не высовывался, наблюдал с любопытством, то трогал носком ноги вёдра с углём, то отходил к мотоциклу. Ветер трепал их волосы. Потревоженные куры издавали громкое «ко-ко-ко».

Мишаня долгим высокомерным взглядом окинул Егора.

– Подпишешь бумаги, которые тебе привезёт мой юрист, – сказал приказным тоном он. – Кроме этих денег, ты ничего от меня не получишь.

– Да, – совершенно не пытаясь, не собираясь сопротивляться, кивнул Егор. К счастью, и не начиная благодарить.

Ирочка выдохнула. Это было очень, ну прямо очень заметно. Возможно, она боялась, что первенец примется упираться и торговаться. Теперь обрадовалась, что быстро отделались малой кровью.

Легче вздохнул и Мишаня. Разительных перемен в его настроениях не произошло, однако вместо официоза возникла какая-никакая неформальность. Человечностью, правда, не пахло. Он снова оглядел терпеливо сносящего любое пренебрежение Егора.

– Значит, ты пидорас? – выплюнул он, впервые проявляя интерес к жизни сына. Но каким, блять, образом! Мол, я так и знал, что ничего путного из тебя не вырастет.

Кирилл вспыхнул. Вопрос хлестнул по нему кнутом.

– Пидораса в зеркале увидишь, а мы законопослушные граждане РФ.

– Кир, не надо, – Егор тронул его за локоть.

– Надо! – отодвигаясь, двинул рукой Кирилл. – Задолбал он уже! Приехал тут, блять, ферзь великий! Он мизинца твоего не стоит!

– Не надо, Кир, – опять попросил Егор.

– Пусть послушает! – огрызнулся Кирилл. Он ходил туда-сюда и эмоционально жестикулировал. – А то, пиздец, нос задрал, фыркает! Он не смеет тебя оскорблять! И никого не смеет в этом доме оскорблять! А если ещё слово вякнет… или денег на лечение зажмёт… он знает, что будет. Я тебя предупреждаю, Мишаня, проклятие ещё не снимал! И не сниму, пока…

Ирочка негодовала, её трясло от возмущения наглой молодёжью. А ещё к ней прилип какой-то овод, она никак не могла его отогнать.

– Заткнёшься ты, шавка?! – рыкнул Мишаня. Перекошенное лицо и шея пошли малиновыми пятнами. После его окрика задрал голову и закукарекал, нагоняя мистического ужаса, ходивший с курами чёрный петух. Мамонов выкаченными глазами зыркнул на него. Калякин захохотал. Ему чинуша всё равно ничего не мог сделать: это не на своего бесправного и бессловесного сына наседать, а за Кириллом Калякиным маячил его влиятельный папа-депутат.

– Я подпишу документы, – заканчивая перепалку, ровно и твёрдо повторил Егор. Мишаня перевел на него бешеный взгляд:

– После обследования, при положительном результате жди юриста. Ира, едем.

Он открыл ей дверцу, затем стремительно обошёл машину спереди и влез за руль. Заурчал мотор, «Порше» дал задний ход, зацепил кусты, ветки зашуршали, царапая заднее крыло. Со злости Мишаня не обратил на это внимания, колтыхая по всем торчащим камням, в три приёма развернулся на узкой проезжей части и укатил. Ирочка бросила последний надменный взгляд на беспризорную деревенщину.

Кирилл вышел на обочину посмотреть, как по пасмурной улице рассеиваются клубы поднятой иномаркой пыли, да разбегаются с дороги непуганные практическим отсутствием транспорта куры и утки. Вот, блять, и встретились Рахмановы с отцом. Яблочки от яблони далеко упали.

Было так противно!

– Пойдём, Кир, – позвал Егор, – надо с углём закончить. – Он потирал тыльной стороной пальцев скулу и делал вид, что ему безразлично. Андрюшка взобрался на мотоцикл, крутил ручку газа, щёлкал тумблерами и украдкой наблюдал за братом, тоже беспокоился о его душевном равновесии, спрашивать не решался, тема отца в их семье всё ещё была под запретом.

Кирилл глубоко вдохнул, что даже услышал шум втягиваемого ноздрями воздуха. Его собственное душевное состояние требовало что-то сказать – поддержать, выругаться, оскорбить уехавших ублюдков, но он, как и Андрей, чувствовал, что Егор не хочет обсуждать, по крайней мере, пока. Всколыхнутые, как ил со дна моря, старые обиды и страхи, новые проглоченные унижения должны осесть, улечься, чтобы он смог заговорить о них вслух. Кирилл научился разбираться в его замкнутом характере и уважал его привычки. Он сам за эти полчаса стал другим, продвинулся на новый уровень развития. Скачок, который совершил после прозрения, что он прежний и все его друзья – ущербное, деградирующее быдло, теперь казался лишь крошечной ступенькой. А когда он наблюдал, как матёрый пройдоха, взрослый человек, чьи поступки не спишешь на ребячество, безжалостно давит каблуком двух сыновей, смотрит на них без единой капли любви, устраняет помеху, вот тогда его мировосприятие кардинально перевернулось. Он физически почувствовал, как это произошло – рывок и пустота, а за ними жгучее желание защищать и быть рядом, быть настоящим мужчиной, потребность в этом.

Ещё Кирилл понял, что ему не так уж не повезло с родителями: они оба любят его, желают блага. Какого-то своего, в их представлении, но блага.

Он немного нерешительно приблизился к Егору. Тот сразу отвернулся, попробовал спрятать глаза, отойти, но Калякин взял его за локти, повернул к себе.

– Забей на них, – сказал он, нарушая данное слово не лезть в душу. – Больше их не увидишь.

Егор мотнул головой, пытаясь разубедить, что ему хреново. Чёрные пряди взметнулись и закрыли половину лица, давая хороший повод ещё несколько дополнительных секунд, пока убирал их со лба, на то, чтобы совладать с собой и надеть маску «У меня всё окей».

– Егор, – Кирилл перешёл на мягкий полушёпот, – я же верил, что ты справишься, перетерпишь. Ты очень-очень сильный. А я очень сильно люблю тебя. Сейчас мы всё сделаем, переносим уголь, только… поцелуешь сначала меня? А то я, капец, перенервничал.

Рахманов опустил взгляд на его губы, находившиеся совсем рядом, едва заметно сглотнул, потом повернул голову к Андрею. Пялящийся на них мальчишка быстро и слишком увлечённо приступил к изучению рычагов и панели приборов «Ижа», на котором до сих пор восседал. Понятливый пацан. Улыбнувшись, Егор обвил талию Кирилла руками и с упоением занялся его губами со вкусом угольной пыли.

Они целовались. Поглаживали друг друга и тёрлись стояками. Андрюха сначала подсматривал за ними, затем ему надоело быть лишним и он, испустив горестно-упрекающий выдох, слез с мотоцикла и утопал домой. Закапал дождь. Маленький, редкими крупными каплями. Мокрые кляксы шлёпали по рукам, плечам, макушкам, тёмными пятнами расплывались по одежде. Но даже куры продолжали как ни в чём не бывало копошиться в пыли, воздух даже потеплел.

– Я бы целовался с тобой вечно, – прошептал Кирилл, когда крупная капля упала ему прямиком на нос и пришлось разорвать поцелуй, чтобы её стереть. Но второй рукой он не отпускал Егора.

– Я тоже, – признался селянин, которому в это время на щеку упали три капли.

– Но у нас полно работы, – быстро добавил Кирилл, пока этот прискорбный факт, извиняясь пожав плечами, не озвучил главный трудяга. – Всё, идём работать!

– Только домой зайду, – предупредил Егор, избегая открыто говорить, что беспокоится о матери.

– Иди, – отпустил Кирилл и, покрутившись, будто гадая, с чего начать, надел перчатки и поднял с земли два наполненных углем ведра, тяжеленных, как падлы, понёс в сарай. Высыпал в дальний тёмный угол за загородку, вернулся на свет. Дождь как начался, так и закончился, даже землю не промочил. Егора уже не было, шнырять за ним хвостиком и стеснять в обмене впечатлениями Кирилл устыдился. Рахмановым сейчас было о чём поговорить без него. Возможно, этой встречи они ждали десять лет, а она прошла так прозаично и скомкано. Он пошёл к куче угля. Работа была монотонная, для дураков – подгребай рассыпчатый уголь лопатой, сыпь в ведро да тащи. Внутренний голос молчал, хотя мог бы нудить, что хитренький Егорушка скинул свои обязанности на влюблённого простачка, что этим углём и погреться-то не придётся – когда ещё с курортов приедут, если в сентябре отчалят, то хоть бы к новогодним праздникам отыскались, а может, и всю зиму там проведут.

Голос не появлялся, но Калякин сам думал на тему разлуки – слишком долгая, как выдержать? Он нуждался в селянине каждую минуту, не смел помыслить себя без него. Прочно привязался к нему.

Егор вышел из дома, когда Кирилл уже сбился со счёту, сколько ведер перетаскал. По вискам и груди тёк пот. Куча заметно уменьшилась и теперь походила на сильно обглоданный чёрный серп луны в три-дэ-формате.

– Ого, – одобрил Егор, сразу взявшись за лопату, чтобы наполнить свои вёдра. – Извини, что я долго.

– Как она? – спросил Калякин о маме Гале.

– Расстроилась, – ответил Егор, виртуозно пользуясь умением описывать сложную ситуацию одним словом. Ждала, надеялась, наводила красоту, а мудила привёз бабу и ни сыновьям не порадовался, ни даже поздоровался.

Лопата с шуршанием вгрызалась в спрессованную груду, камешки угля позвякивали о металлические стенки вёдер.

– Зато у неё будет веский стимул вылечиться и доказать! – нашёлся Кирилл. – На одном мудаке свет клином не сошёлся. Вылечится и… выйдет замуж! Ну или просто любовника заведёт.

Егор посмотрел на него со скепсисом. Вернее, как на неисправимого дурака.

– Не надо никому ничего доказывать. Зачем?

– Но она же красивая! И ты красивый в неё.

– Я обычный, – не согласился Егор, но против воли усмехнулся лестному комплементу. Его вёдра были уже полны, и Кирилл отобрал лопату.

– Нет, ты самый-самый… я тебе зуб даю, – рассмеялся он и, заворожённо глядя на красные, чётко очерченные губы на чумазой мордахе, потянулся за поцелуем. Только Егор с лукавой улыбкой уклонился и, подхватив вёдра, зашагал к сараю. Вот так всегда!

Андрюха присоединился к ним, когда от кучи остался маленький холмик. Он приходил и раньше, но брат спровадил его варить поросячью картошку. Дождавшись, пока она закипит, пацан вернулся к людям – одному слоняться целыми днями, так можно и помереть со скуки или одичать. Конечно, ему требовалась компания. Он не носил уголь, просто сидел на мотоцикле, как на лавке, кутался в олимпийку, болтал ногами и языком.

– Кира, а… а ты… – Андрей уже не знал, что придумать. – Ты не бесишься, когда тебя таким именем называют? Кира – женское…

– Не, не бешусь, – Калякин заебался как собака, руки вёдрами оттянул, имя его сейчас заботило меньше всего. Он работал лопатой, грязными руками и подолом футболки периодически стирая пот с лица. – Сам себя иногда так называю.

– Тогда хорошо, а то я думал, вдруг тебе не нравится. Кира, а… – Пацан подался вперёд и стрельнул глазками во двор, в сторону сарая, выискивая брата. Тот только вышел из сарая, направлялся к ним. – А Егор тебе ничего не говорил про отца? – успел спросить он.

– Сегодня? – Кирилл прислонил лопату к воротине, дал себе минуту передышки. – Не, не говорил.

Подошёл Егор, поставил вёдра, взял лопату. Андрей опасливо посмотрел на него, но всё же сказал, что его терзало:

– А я отца другим представлял… Он ещё хуже, чем в телевизоре. Хорошо, что он не живёт с нами, он мне не понравился.

Стоявший к нему спиной Егор не обернулся, не прокомментировал. Загребал уголь и кидал в ближнее ведро. Андрей осмелел.

– Кира, а здорово ты его отбрил.

– Спасибо, – усмехнулся Калякин. Вечерело и начали донимать комары.

– А про какое проклятие ты говорил?

Вот тут Кирилл захихикал, вспоминая свою выходку. Опёрся на воротину, взмахнул рукой.

– Проклятие? Да так. Когда на приём в администрацию ходил… Попугать его, короче, хотел. Ляпнул, что я типа чернокнижник-сатанист, что проклял его за… ну, в общем, за то, что он козёл… и что счастья и удачи ему тридцать лет и три года не будет, сдохнет в канаве. И похоже, он испугался, в штаны наложил.

Андрей покатывался со смеху, сгибался пополам верхом на мотоцикле. Егор бросил занятие и слушал. Сдержанно, хотя и улыбался на некоторых моментах и точно был поражён изобретательностью угрозы. И смотрел так, будто открывая всё новые и новые черты своего… любимого? Кирилл не сомневался в его любви, таял под этим взглядом, плавился, как весенний снег. Тянулся к нему всеми фибрами души.

Вдруг Егор всколыхнулся, переместил лопату из одной руки в другую. Такое поведение значило, что он вспомнил что-то существенное и собирается задать вопрос.

– Кир… Помнишь, ты говорил, что родители… твои… придумали способ забрать тебя домой. Что ты имел в виду?

– А! – Кирилл тоже вспомнил и цокнул языком от досады. Погрустнел. – Ну, в общем, херня это, ничего у них не получится. – Он хотел на этом закончить, но Егор ждал. От волнения речь запестрила словами-паразитами. – Короче, такая хуйня… Они, это, деньги дают, чтобы ты, блять, уехал далеко и надолго. Типа я, блять, тебя за это время забуду и в загулы, блять, опять пущусь, бабу себе найду. Ага, как же! Пусть, нахуй, обломаются! Но я им пока этого не скажу. Деньги отвалят, тогда и обрадую.

Егор сник. Свет во взгляде теплился еле-еле. Он поднял вёдра, одно из которых было неполным, и понёс. Кирилл ударил кулаком по серым грубо сколоченным доскам воротины и догнал его во дворе, отнял вёдра, плюхнул их на землю и целовал Рахманова до тех пор, пока он не успокоился.

76

Следующий день прошёл в волнениях, спешке и повторяющихся диалогах: «Ничего не забыл?», «Точно всё взял?», «Точно-точно? Проверь ещё раз», «Ладно, если что, я привезу». В город Егор ездил с братом, завозил его к травматологу, но гипс оставили ещё на недельку. Кроме того, он забрал необходимые документы из районной больницы, поставил участкового терапевта в известность о предстоящей госпитализации матери. Кирилл в это время приступил к перебиранию картошки. Сидел на маленькой табуреточке в сарае, при включённой лампочке, да ещё свет проникал туда через открытую дверь. Сортировал клубни по вёдрам: мелкие – на корм скотине, средние – на семена, крупные – на еду и на продажу. Вернее, сорок вёдер следовало сначала засыпать себе, а излишки Егор планировал сдать перекупщикам или в райпо, кто цену больше предложит.

Набрав несколько вёдер, Кирилл спускал их в погреб, вырытый под другим сараем. Тёмная жуткая яма трехметровой глубины с ржавыми металлическими перекрытиями, свисающей паутиной пахла сыростью, от земляных стен шла прохлада. Пол покрывал песок, дощатые стенки разделяли закрома под разные виды картошки. В углу стоял металлический стеллаж с консервацией. Банки с вареньями, компотами, закусками, соленьями, от полулитровой до «четверти», покрывал налёт пыли. Каждый раз спускаясь сюда, Кирилл думал, что в частном доме жить гораздо сложнее, чем в квартире, – надо учитывать тысячи мелочей и нюансов, быть мастером на все руки. И Егор всё успевал. И учил этому Андрея. Братьям повезло друг с другом, несчастья их сблизили. Кирилла радовало, что и он влился в семью, стал своим. Ну, ему хотелось верить, что это так.

Днём Егор чистил навоз, полол грядки, собирал урожай, стирал бельё и тоже перебирал картошку, желая максимально привести в порядок хозяйство и тем самым хоть капельку облегчить жизнь без себя. Но нельзя объять необъятное, особенно, когда главной задачей стоял сбор в больницу. Кирилл отдал ему свою вместительную дорожную сумку, туда поместились и одежда, и кухонные принадлежности, и медикаменты с памперсами. Егор заказал в платной клинике машину скорой помощи на семь утра. Кирилл обалдел, когда услышал сумму предъявленного счёта. Завтра он собирался ехать в город вместе с Рахмановыми, помочь устроиться в больнице, забрать свою машину, поселить Егора в квартире. Надеялся, что им удастся урвать свободный часок и протестировать на прочность имеющуюся там кровать. Хоть раз предаться сексу в нормальной уединённой обстановке.

Егор обзванивал клиентов, извинялся, говорил, что молока пока не будет. Уже вечером Кирилл заставил его поменять телефон на подаренный смартфон, научил пользоваться. И собственноручно с непередаваемым наслаждением утопил старый девайс со всеми его глюками в туалете. Всё, кончилась эпоха неудаляемого Виталика!

Андрей становился грустнее час от часа, сидел возле матери, читал ей книжку, пока брат не прогнал его спать. Сам Егор недалеко от него ушёл в плане эмоциональной стабильности: дёргался, нервничал и даже психовал. Боялся что-то упустить, забыть. Волновался за дом, за Андрея, за то, какие будут результаты обследования. За организационные вопросы тоже волновался. Наверняка, его мучила и необходимость провести несколько недель в незнакомой обстановке, в окружении посторонних людей, не зная, во сколько сегодня ляжет спать, что поест. Но вряд ли его заботила собственная судьба, пусть бы пришлось голодать и ночевать под открытым небом. Егор всегда жертвовал собой ради других.

Ночью он не мог уснуть. Обычно, изнурённый, отключался, как только уронит голову на подушку, а сейчас лежал уже полчаса, на спине, заложив руку за голову и пялясь в тёмный потолок. Калякин ужасно хотел спать, глаза слипались, мозг выключался, но он терпел, не мог заснуть, пока любимый не спит и даже не делится тревогами и переживаниями.

– Егор, – не выдержал он, позвал тихо, придвигаясь к нему.

Рахманов встрепенулся:

– Я думал, ты спишь. Спи.

– И ты спи. Не бойся ничего: я с тобой.

– Я не боюсь, – отрешённо ответил Егор. – Просто… просто пытаюсь запомнить день, когда моя мечта начала сбываться. Мне сложно поверить…

– Она сбудется, мой… – Кирилл запнулся и постеснялся произнести слово «милый», которое рвалось с языка, но Егор, скорее всего, этого не понял, не услышал. Егор повернулся к нему, уткнулся носом в плечо, поёрзал и засопел. Завтра придёт новый день, а с ним новый этап в его жизни, хорошо, чтобы счастливый, удачный. Тогда они смогут чаще проводить время вместе, целоваться, ходить в кино, ездить в путешествия, наслаждаться покоем и регулярным страстным интимом. Фантазируя о романтике, Кирилл уснул.

Наедине

Из больницы Кирилл уехал на такси – деньги у него были. Он приучал себя к экономии, однако заставить себя поехать на троллейбусе не мог, ну не для него был общественный транспорт с вечной толкучкой, злобными бабками и прочей шантрапой. Такси хоть и дороже, зато доставит до подъезда и не будет мозг ебать.

Пока ехали, Кирилл смотрел на город. Совершенно забыл суету, нагромождение каменных многоэтажных лабиринтов, проспекты и площади, нормальный асфальт, светофоры, рекламные щиты. Шум, гам, беготня, нервозность. А на улице лето, светит солнце, плывут облака, цветут красивые цветы на разбитых коммунальщиками клумбах – и ни одного улыбающегося лица. Все хмурые, озлобленные или пьяные, опустившиеся. Кирилл нутром ощутил разницу между крупным городом и крохотной деревней. Конечно, и в деревне особо не встретишь радостных людей, но те немногие, что живут в глубокой глубинке, хоть любят её искренне. Та же старая карга Олимпиада не рвётся к детям в городскую квартиру, живёт без воды, газа, главное, что на родимом клочке земли. А здесь все только и делают, что ругают власти, срутся друг с другом и мечтают свалить в Москву или за границу. В деревню надо ехать, там переосмысливать себя, обретать нормальность. Тогда ещё можно спасти этот мир.

Увлёкшись философией, Калякин и не заметил, как прибыл к родительскому дому. К одной комфортабельной ячейке в общем имуществе трехсот тридцати шести собственников. Да, были времена, когда он считал деревенских аборигенов психами и не понимал, зачем Егор похоронил себя в отстойной дыре.

– Двести пятнадцать, – сказал таксист.

– Чего? – не понял Кирилл, он ещё был полностью погружён в мысли, потом до него дошло, где он и что от него хотят. – А! Да, сейчас. – Он приподнял от сиденья зад, залез в карман джинсов и протянул три купюры по сто. Таксист, ворча, отсчитал сдачу мелочью, едва ли не рублями. Монеты оттянули карман. Не сказав ни слова на прощанье, Кирилл вылез из машины.

Осмотрелся, пока такси, скрепя рессорами, уезжало, задрал голову к своему окну на четвёртом этаже – последний раз из квартиры он выбирался как раз через него. Но никто из гуляющих во дворе не помнил его подвига во имя любви, не подбегал за автографами, вообще никто не обратил на его приезд внимания. Вот так вот в большом городе – живут в одном доме, а друг друга не знают. То ли дело деревня, где слухи распространяются со скоростью света!

Кирилл ностальгировал по деревне, но возвращаться туда в отсутствие Егора не хотел. Знал, что придётся, но не горел желанием.

Он вынул смартфон из кармана, посмотрел на время – одиннадцать часов почти. Надо идти. Кирилл ещё раз задрал голову к окну и пошёл к подъезду.

Поднимаясь в лифте, он понял, что ещё чуть-чуть и круто лопухнётся. Надо было бы сначала позвонить родакам, предупредить. Вдруг матери нет дома? Вдруг ключи от машины только у отца? Кстати, посмотреть, на месте ли машина, он тоже забыл. Совсем отвык, и мысли заняты только Егором.

На площадке Кирилл остановился. Кто-то шаркнул парой этажей выше, вызвал лифт. Внизу лязгнула чья-то дверь-сейф. У непосредственных соседей шумел пылесос. Как зовут этих соседей Кирилл не знал.

Выбросив всякую пошлость из головы, Кирилл повернул ручку двери родительской квартиры. Она не подалась. Тогда он нажал на кнопку звонка, услышал приглушённый «дин-дон». А потом шаги – лёгкие и мелкие. Значит, мать дома, хорошо. Через секунду она открыла дверь. Вся безупречная, до тошноты. Уставилась на него, затем за его спину, никого лишнего типа деревенского оборванца там не нашла и отодвинулась в сторону, приглашая.

– Кирилл… Ты задержался.

– В смысле? – он нога об ногу скинул кроссовки, которые стырил с полки в день побега. Теперь они заметно истрепались, запылились, что не преминула отметить мать.

– Я ждала тебя на час раньше, – сказала она, пропустив, однако, упрёки за кроссовки, направилась в гостиную. Кирилл пошёл за ней, вспоминая музейные интерьеры, тяжёлый помпезный стиль богатых домов. Квартира давила на него. Крикливые политиканы в телевизоре раздражали.

– Ждала? – рассеянно переспросил он.

– Хватит тупить! – мать уселась в кресло, взяла со столика журнал и положила себе на колени. – Сегодня среда. В среду инвалидку…

– Галину, мам. – Кирилл развалился на диване, головой на подлокотник, достал из-под задницы пульт и переключил бесящий канал.

– Инвалидку, – упрямо повторила мать, сделала нажим на слово, – кладут на обследование. За ней будет присматривать сын. Не будешь же ты сидеть в глуши без него? Ты поедешь за ним. Вот я тебя и ждала.

– А, – протянул Кирилл. Сел, как положено, убрал пульт. – Тогда дай мне ключи от машины и квартиры, я поеду туда.

– Прямо сейчас? – в голосе матери зазвучало недовольство.

– Да, сейчас. Хочу убраться перед приходом Егора, продуктов ему купить.

– Так, что это значит? – мать выпрямила спину, вытянула шею, будто жердь проглотила, уперла кулаки в мягкое сиденье кресла. Глянцевый журнал соскользнул с коленей и спланировал на пол.

– Ничего не значит. Егор будет жить в моей квартире. Что тут непонятного?

– Нет.

– Да.

Они скрестили взгляды. В гляделках мать всегда была как тяжёлая артиллерия, но в этот раз Кирилл чувствовал, что не имеет права на поражение. Он применил все свои упорство и беспринципность, с которыми задирал слабых и безвольных. Теперь направил их в благое русло, на сильного, но неправого противника. И удача пошла ему в руки.

– Кирилл, что скажут люди? – мать откинулась на спинку кресла, будто не заметила, что победа досталась сыночку. – Ты не можешь привести домой парня!

– Люди? – Калякин расхохотался. – Какие люди? Уже давно никто друг друга не знает! Я не знаю вообще, кто в том доме живёт!

– Они тебя знают! И отца! Отца все знают!

– Да мне похеру на отца! И на этих людей! Пошли все в жопу! – Кирилл встал. – Короче, давай ключи и не ссы… не бойся, то есть, я с Егором там жить не буду, я уеду к Андрюхе в деревню.

– Зачем? – В вопросе из одного слова сверкали миллионы молний.

– Помогать, конечно! Что я, пацана в одиночестве на хозяйстве оставлю?

– Ты с матерью, как с дурой, не говори!

Кирилл стиснул зубы, рыкнул. Как она его достала! Он перевёл дух, встряхнул волосами.

– Хорошо! Буду как с умной! Я не понимаю, что ты кипешуешь? Какая тебе разница, что Егор у меня поживёт? Я же у него живу! Ничего с квартирой не случится. В конце концов, это моя квартира. А вы с отцом потерпите малость. Вот уедет Егор за границу… Сами, короче, говорили…

– Ты про него забудешь раз и навсегда? – в лоб спросила мать.

Кирилл запнулся. Покачался с пятки на носок. Но пауза затягивалась, и его мысли становились очевидными даже при молчании. Но ответ пришёл сам собой:

– Ну, туда за ним точно не поеду.

Он прошёл по комнате, встал к окну в нескольких сантиметрах от дизайнерской шторы. По ту сторону стекла жарило солнце, ветер качал желтеющие листья берез и провода. В доме напротив по кирпичной кладке бежала трещина – может, она и не опасна.

Мать вот не задержалась со следующим изумительным вопросом:

– Тебе он ещё не надоел?

– Почему Егор мне должен надоесть? – Кирилл сунул руки в карманы и повернулся к ней лицом. – Я люблю его, разве я не говорил?

С матерью чуть удар не случился. Она схватилась за сердце, за голову, начала всхлипывать, будто дышать разучилась. Впрочем, это была отработанная тактика. Кирилл на неё ещё с детства перестал вестись. Не было мать жаль нисколечко: не уважала она других людей, своих близких, думала всё время о каких-то других «людях». Это горько, но терпимо.

– Ма, хорош дурака валять, дай мне ключи, да я поеду. Пару недель там Егор поживёт и всё. А вы не вздумайте туда ходить и контролировать. Я буду паинькой, я обещаю.

Елена Петровна выдержала паузу, пытаясь бороться за своё главенство. Однако преимущество она растеряла ещё в предыдущем раунде. Теперь ей осталось только встать и выполнить просьбу, очень смахивающую на приказ. Она медленно, не признавая поражения, с гипертрофированным чувством собственного достоинства подошла к горке, открыла дверцу. Кирилл со своего места увидел, что ключи лежат на стеклянной полке между шкатулочек, коробочек, футлярчиков, в которых хранились недорогие драгоценности и дорогая бижутерия. Мать взяла их оттуда, кинула через полкомнаты. Связку ключей от квартиры он поймал, а вот ключ с брелоком от машины проскочили мимо и шмякнулись на паркет.

– Ну аккуратней же! – закричал Кирилл, поднимая. Опасался, как бы брелок не заклинил. Запихнул всё в и так огромные карманы. Ключи звякнули о монеты. – Ладно, я погнал. Вечером в деревню. Отцу привет.

– Ты не вернёшься? – выпучила глаза мать.

– А чего возвращаться-то? На тебя я посмотрел, отцу привета хватит. Звоните. – говоря это, Кирилл направлялся в прихожую, пока не останавливали. Не включил там света, в полумраке принялся за надевание кроссовок, присел, завязывая шнурки, на корточки – всё это позволяло не смотреть на мать и её кислые возмущённые мины. Он обувался так быстро, как только мог.

– Кирилл, ты поступаешь неправильно…

– Правильно, ма, правильно. Я помогаю Егору, ему больше некому помочь. Послушайте, оставьте его в покое, дайте ему уехать, а потом посмотрим. Не мешайте нам сейчас, пожалуйста. Будьте людьми. – Калякин встал в полный рост, одёрнул футболку и заглянул родительнице в глаза. Он был намного выше неё. – Ма, я прошу, дайте Егору с Галиной спокойно уехать на лечение, а потом… потом я сяду дома, хотите, даже здесь, под вашим присмотром, а не у себя.

Нет, эту броню не пробить. А Кирилл так надеялся! Его даже не поняли.

– А сейчас ты где будешь сидеть? Опять в колхозе? У тебя институт через десять дней! Может, они вообще не уедут! Может, там уже некого лечить!

– Они уедут! – заскрежетал зубами Кирилл, ткнул в мать указательным пальцем. – Уедут. А тебе… тебе воздастся за все грехи! – яркой вспышкой вдруг пришло воспоминание про простой крестик на груди Егора, с цепочкой, которую ему подарил. Он верил, что всё будет хорошо, и никому бы не позволил утверждать обратное. Злой и раздражённый выбежал из квартиры.