Текст книги "Кровавая графиня"

Автор книги: Йожо Нижнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 38 страниц)

Вихрь с раннего утра ждал в стойле наготове. Получив приказ Алжбеты, конюх должен был оседлать коня. Но, ошеломленный событиями в замке, он забыл о седле. Андрей Дрозд не сводил глаз со скакуна, который то и дело бил копытами и ржал.

Досыта насладившись красотой прославленного коня, он обратился к графине:

– Великая честь для меня, госпожа, что встречаешь под звон колоколов. После такого почетного звона – сама понимаешь – не могу я идти по Чахтицам пешком, будто простой смертный. Одолжи своего коня!

И с дышлом в руке направился прямо к Вихрю. Толпа почтительно расступалась перед ним. Конюх стоял возле скакуна, точно столб. Андрей Дрозд ловко вскочил на коня. Вихрь поначалу упирался, дергался, словно бы желая сбросить непривычного седока, но тут же почувствовал крепкую руку. Через мгновение он уже летел стремглав со двора.

Никто не осмелился помешать бегству, одна Алжбета Батори с криком бросилась вдогонку за своим конем, но тщетно. Андрей Дрозд уже скакал по улице.

Разъяренная неудачей, униженная разбойником, потерявшая Вихря, чахтицкая госпожа схватилась за сердце, зашаталась и рухнула наземь. Служанки подскочили к ней, подняли, усадили в кресло.

Пока они приводили ее в чувство холодными примочками, Андрей Дрозд мчался из замка. Перед приходом он увидел Яна Поницена, выбежавшего на улицу, чтобы узнать причину набата. Когда священник узнал на Вихре разбойника, догадка осенила его – он нахмурился. Дрозд уважительно сорвал с головы шляпу, церковнослужитель молча ответил поклоном.

Долго стоял перед приходом Ян Поницен, глядя вслед беглецу. Смотрели ему вслед и жители Чахтиц, взволнованно толпясь на улицах. Люди гадали, что происходит, коль разбойники не прячутся по лесам, а осмеливаются проникать в замок.

Андрея Дрозда все знали, он всюду был свой. Но теперь, когда он проскакал на любимом коне графини, он показался каким-то далеким и чужим. Он выглядел непомерно могучим, огромным, словно высоко вознесся над ними, чуть ли не сделался господином, и теперь даже в замке трепещут перед ним.

Вскоре за Андреем Дроздом помчалась ватага преследователей.

Любовь, способная на все

Павел Ледерер проснулся поздним утром с тяжелой головой. Трактирщица, принесшая завтрак, узнала его лишь сейчас. Ночью, при свете свечи, когда он едва выговорил, что нуждается в ночлеге, она приняла его за чужестранца.

– Так это ты, Павел! – обрадовалась она. Еще учеником он полюбился ей: не раз она выказывала ему знаки привязанности, которыми бездетные женщины обычно награждают чужих детей.

Павел Ледерер натужно улыбнулся – сердце его после перенесенного удара не способно было даже радоваться встрече.

– Ты уже все знаешь? – спросила она, тщетно пытаясь его развеселить.

– Знаю, – сумрачно ответил он.

Трактирщица сочувственно поглядела на него и немного погодя сказала:

– Господь уже покарал ее за измену…

Эти слова встревожили его, но он не стал задавать вопросов. Молча вышел на улицу, не заглянув даже в конюшню – проверить, накормил ли батрак его лошадь. Он бродил по знакомым местам. Шумела ярмарка, улицы кишели приезжими. Никто не замечал Павла. А если кто, словно узнав, и обводил его изумленным взглядом, то в следующее мгновение, натолкнувшись на взгляд – отчужденный, равнодушный, – проходил мимо, уверенный, что случайное сходство обмануло его.

Одну только улицу он огибал стороной. И все же в конце концов свернул и в нее. Двигался неуверенно, словно подгоняемый неодолимой силой.

Вот этот дом. Много лет тому назад сюда привел его отец и отдал на попечение мастеру Репашу – пусть сделает из него человека. Здесь ему улыбнулось счастье, здесь в сердце родилась нежданная любовь, отсюда он ушел в мир, чтобы, вооружившись опытом и знаниями, держать в чести свое ремесло. Вот оно, это странное, темное, круглое пятно на стене, у ворот! Это след от деревянных цеховских часов, что показывали день и час, когда уважаемые цеховые мастера должны были являться на сход. Куда же подевались часы? Может, они теперь дом украшают?

Окно открыто, розмарин в нем зеленеет как и прежде. Тот же розмарин, только теперь он толще, выше. Что, если сорвать веточку на память, да заглянуть в горницу?..

Только он подошел к окну, как вздрогнул, точно вор, застигнутый врасплох.

– Павел! – донесся из окна пронзительный крик, и в нем показалось потрясенное лицо Барборы.

Сперва он замер, потом его охватило великое желание пуститься наутек и уж никогда больше не видеть этого лица, не слышать этого голоса… Но тут настежь распахнулись двери, и Барбора выбежала на улицу. Она бросилась к нему на шею, обнимала его, целовала со слезами на глазах и горестно приговаривала:

– Павел, милый, ты все же вернулся!..

Неожиданная ласка смутила его. Молнией пронзило его чувство ожившего счастья. Он обнял любимую и щедро ответил на ее поцелуи. Но сладостное опьянение продолжалось недолго. Беспощадная действительность сразу отрезвила его.

– Слишком поздно я вернулся, – тяжко вздохнул он и нежно, но решительно вырвался из ее объятий. – Прощай! – сказал он глухо и собрался было уйти.

Но Барбора Репашова схватила его за руку. Она потащила его во двор, потом в горницу. Он сопротивлялся, но тщетно.

В доме они были одни.

Он молча глядел перед собой. Печаль сжимала сердце чуть ли не до слез. Словно губительную лаву, хотел он выплеснуть на неверную возлюбленную тысячи упреков, скопившихся в бессонные ночи у него на душе, но в ее печальных, наполненных слезами глазах и дрожащем голосе сквозило такое горе, что слова укоризны поневоле сменились словами утешения.

– Я думал, что ты счастливее меня!

– Я несчастна, я никогда не была счастливой! Но теперь буду, потому что ты вернулся. Я люблю тебя, и ты должен меня любить.

– Но ты клялась в верности и любви другому.

– Притворялась, а на самом деле любила только тебя.

– Почему же ты тогда вышла замуж за Мартина Шубу?

Она упала перед ним на колени. Обняла дрожащими руками и заговорила со слезами на глазах:

– Ты не знаешь его, не знаешь, что это за злой и подлый человек. Как только ты ушел, он стал подольщаться ко мне, пытался купить меня красивыми словами, всякими посулами. Потом угрожать стал. Обещал дом поджечь, а меня отдать в служанки чахтицкой госпоже. Я не поддалась его угрозам. На какое-то время он отстал, а потом вдруг опять является и показывает острый кинжал. «Видишь, как блестит. Только не всегда он останется таким. Не пойдешь за меня – подожду, пока вернется Павел, и кинжал обагрится его кровью!..» Вот я и пошла за него. А то бы убил тебя из-за угла… А теперь ты вернулся, и я буду твоей!

– Любовь принесет тебе одни страдания. Мужа ты не можешь и не смеешь бросить.

– Нет, я брошу его, – решительно заявила она. – На край света уйду за тобой. Сил не хватит умирать от тоски по тебе и жить рядом с мужем, которого ненавижу. Куда угодно пойду за тобой, и везде буду довольна и счастлива.

– Не бывать этому! – воскликнул Павел. Строгое воспитание и добрые наставления мастера были сильнее любви. – Нет, никогда не возжелаю я жены ближнего или чего-то, что принадлежит ему. Для меня ты мертва, ты должна забыть… Наши пути разошлись навсегда…

Он вырвался из ее судорожных объятий и зашагал прочь.

– Павел, не бросай меня, – взмолилась молодая женщина. – Жизнь без тебя не имеет смысла. Только о тебе я думала, только тебя ждала, ждала, как избавителя от всех мук и страданий. Наконец ты здесь, и для меня взошло солнце. Нет, ты никуда не уйдешь! Не хочешь чужую жену – подожди одну ночь, и я стану вдовой…

Павел Ледерер замер на пороге. Лицо Барборы изменилось неузнаваемо – слезы исчезли, нежные черты посуровели, в них отражалась неумолимая решительность женщины, готовой бороться за свое счастье и благополучие.

– Барбора, ты что, ты могла бы…

– Да, я бы смогла…

Опомнившись от потрясения, он твердо проговорил:

– Дочь почтенного мастера Репаша не смеет даже в помыслах обагрить руки кровью ближнего. Барбора, дьявол искушает тебя и отравляет твою душу. Мы должны разойтись, иного выхода нет. Терпи, как терплю и буду терпеть я, но с поднятой головой и чистой душой. Я покидаю тебя не во гневе, а жалеючи, я несчастен, потому что у тебя нет счастья…

– Павел! – умоляюще кричала она. – Я иду с тобой!

Но дверь за ним уже захлопнулась, и его быстрые шаги по узкой улочке стали вскоре стихать вдали…

Вдова Репаша, вернувшись с рынка, нашла дочь в слезах. После долгих расспросов, Барбора наконец ответила:

– Он вернулся и снова ушел…

А после минутного молчания добавила решительно:

– Но я все равно пойду за ним!

Встреча на опушке леса

Далеко за Чахтицами, когда Вихрь был уже весь в пене и из-за деревьев выглянули башни врбовского храма, Андрей Дрозд придержал коня и огляделся. Далеко вокруг – ни единой живой души, разве что кое-где надсаживался одинокий пахарь, целиком погруженный в работу Преследователи потеряли след: сразу же за Чахтицами Андрей свернул с дороги и поскакал через поля, луга и пастбища. Окольным путем он попал на противоположную сторону Нового Места. Гайдуки видели, как разбойник несется через поля, но встречаться с ним у них не было никакого желания.

Пока скакун спешил вольным аллюром, Дрозд утирал вспотевший лоб. Атаман улыбался, представляя себе удивление товарищей, когда он прискачет на знаменитом коне чахтицкой госпожи и расскажет обо всем пережитом. Он начал весело насвистывать, но тут же умолк.

Из-за поворота дороги, петлявшей по лесу, нежданно-негаданно появилась девушка на коне.

Он изумленно остановился, девушка тоже. На безлюдной дороге эта встреча была уж совсем неожиданной.

Но Андрей Дрозд тут же опомнился и тронул коня.

А девушка продолжала стоять, с удивлением разглядывая незнакомого всадника на знакомом коне.

Вихря она сразу узнала.

Дрозд припомнил, что он нередко видел в Чахтицах это стройное милое создание в врбовском уборе и в красных сапожках. Он знал и имя ее, но поскольку о женщинах меньше всего задумывался, оно стерлось в памяти.

Но его остановил раздраженный голос:

– С добрым утром, почтенный господин!

Андрей Дрозд не только остановился, но повернул коня в сторону девушки и засмотрелся на нее. Она также повернула своего бегуна и гневно уставилась на Дрозда. Сперва он не знал, чем вызвано ее недовольство, но потом понял.

– Так ли ведет себя всадник, встречая на пустой дороге одинокую всадницу, даму? Ни шляпу не снимет, ни доброго утра не пожелает? – крикнула девушка и в гневе дернула ногой в стремени. Будто капризно топнула о землю.

Выражение удивления исчезло с лица великана, он рассмеялся звонким, добродушным смехом.

– Скажите пожалуйста! От горшка два вершка, а уж из себя изображает даму! У нас такие дамы еще в песочек играют, за мамкину юбку держатся и не осмеливаются верхом на лошади скакать за околицу.

Смех и слова всадника кровно обидели девушку. Щеки у нее заалели огнем румянца, она раздраженно кинула:

– Грубиян, нахал неотесанный!

Однако хорошее настроение не покидало Дрозда. Девушка явно была ему по вкусу. Сколько жизни в этом хрупком создании, как она мило сердится, каким гневом горят ее глаза! И на лошади сидит, словно приросла к ней.

Он приблизился к девушке. Остановился, когда кони оказались совсем рядом.

– Тише, моя девочка, не то дяденька может рассердиться! – пригрозил он ей пальцем.

Поведение всадника возмутило гордую девушку. Она охотно бы бросилась на него, точно дикая кошка, запустила бы в чуб пальцы и своими розовыми коготочками расцарапала бы ему круглую, как полная луна, физиономию, да и насмешливые глаза в придачу.

Но приходилось давать выход гневу только в словах:

– Если бы твоя внешность не выдавала дворянина и не сидел бы ты на прекрасном коне чахтицкой госпожи, я сказала бы, что ты обыкновенный разбойник, а то еще кто-нибудь и похуже. Ты дворянин только по одежде, а повадки – мужицкие. Нет, не стоишь ты того, чтобы Вихрь носил тебя!

Андрей снова рассмеялся, да так, что по лесу прокатилось эхо Нагнувшись к разгневанной девушке, он поднял ее из седла. Чем испуганней она на него смотрела, тем неуемнее становилась его веселость.

Он держал напуганную девушку, сжимая ее плечи, словно букет цветов.

– Ну ты, малышка, этак можешь изобидеть человека. Я – и дворянин! Да где там: не дворянин я и никогда им не буду. Останусь тем, кем я есть, какой бы наряд на себя ни напялил!

Злость девушки уступила место страху.

Да это же ужасный человек! Прочь от него, поскорей прочь!

Она отчаянно забилась в его руках.

Андрей пожалел перепуганную красавицу и снова опустил ее на седло. При этом он посерьезнел и умолк. Таким молчаливым и серьезным он показался девушке еще грознее.

– Кто вы? – робко спросила она, увидев, что он собирается отъехать. Она уже не осмеливалась говорить ему «ты».

Лицо у Дрозда вновь прояснилось.

– Если скажу тебе, кто я, боюсь, совсем заробеешь, а матушка твоя далеко. Но раз уж ты такая любопытная, скажу, что я ничуть не хуже разбойника, потому как не могу быть хуже того, кем я стал. То бишь я и есть разбойник!

– Разбойник? – повторила девушка и недоверчиво уставилась на него.

– Именно так: разбойник, и честное мое имя – Андрей Дрозд. – Силач гордо выпрямился в седле.

Она была так потрясена, что не смогла произнести ни слова. Она боялась, что разбойника покинет веселое настроение и он станет мстить ей за прежние наскоки. И зачем только она так на него напустилась? Отчего не ускакала прочь, как можно дальше и как можно быстрей?

– А ты кто? – спросил он, все еще улыбаясь. – Ты собиралась учить меня хорошим манерам, а теперь поменяемся местами. Разве не положено назвать свое имя тому, кто тебе представился?

– Я Эржика Приборская из Врбового, – покорно ответила она. Она уже не осмеливалась сердить его ни малейшей дерзостью.

– Дочь Беньямина Приборского?

– Да.

– Того самого крепостного, что пробился в дворянское сословие, а теперь копит богатство?

– Именно, – подтвердила Эржика Приборская.

– Его-то я знаю! – нахмурил лоб Андрей Дрозд.

Беньямин Приборский когда-то работал на барских полях в Чахтицах с его покойным отцом, который не раз о нем рассказывал. С тех пор как у него родилась дочка, его сопровождало загадочное счастье. Незабвенный граф Надашди, сказывали, согласился, по просьбе госпожи, возвести его из крепостных в дворянское сословие. Потом он переселился в Врбовое. Одни говорили, что Беньямин на поле брани набрел на какой-то тайный клад, другие – что чахтицкая графиня осыпает его милостями. Он поставил дворянский дом, прикупил к нему изрядно земли и теперь добавляет участок за участком. Только в декабре отхватил луг за тысячу золотых. Откуда у него эти деньги? Теперь уж перестали говорить, что Приборский нашел клад – такая удача выпадает раз в жизни, – скорее всего он – любовник чахтицкой госпожи. А почему бы и нет? Могла же она прилюдно, без всякого стыда обниматься с простым батраком Железоглавым Иштоком с Нижней земли, который так же неожиданно исчез, как и появился. Отчего же не мог ей приглянуться такой высокий, статный муж, как Беньямин Приборский? Скорее всего, так оно и есть. Ведь Приборских принимают в замке и привечают, словно каких графов, да и чахтицкая госпожа нет-нет да и почтит их своим посещением. В этих отношениях есть что-то таинственное, необъяснимое.

– Твой отец был когда-то простым человеком, – глухо отозвался после минутного молчания Андрей Дрозд, – а вот с тех пор, как заделался господином, стал хуже собаки. Подлый он живодер, как и вся господская свора.

– Мой отец и теперь порядочный человек! – взорвалась девушка, оскорбленная словами великана.

– Оставим твоего отца в покое, – махнув рукой, сказал Дрозд и снова повеселел. – Передай ему от меня поклон, скажи, пусть никогда не выходит из дому с пустыми карманами, потому как я не прочь с ним разочек повстречаться.

– Вы что, и моего отца ограбить собираетесь, а то и избить, как поступаете с господами? – ужаснулась она. – Нет, ни за что не поверю.

– Ха! Девушка милая, только что ты говорила, что я хуже всякого разбойника, а теперь норовишь сделать из меня кроткого ягненка! Господин он и есть господин, все они для нас одним миром мазаны.

Она слушала его, страх ее все нарастал, даже слезы на глаза навернулись.

– И ты тоже теперь из господ. Я-то хотел объехать тебя – женщин мы не трогаем. Только одну хотелось бы встретить на безлюдной дороге, ты скажи это ей, скажи чахтицкой госпоже. А вот с тобой что мне делать, коли не я на тебя напал, а ты – на меня?

Он с улыбкой наблюдал ее смущение и страх.

– Но чтобы неповадно тебе было обижать разбойников, в наказание пойдешь домой пешком. Твоя ладная лошадка сгодится нам. Один из наших ребят свалился с дерева, хромает, так мы хотя бы вознаградим его.

Она и глазом не успела моргнуть, как он легонько, словно перышко, поднял ее с седла и опустил на землю. Потом потянул за собой коня и сделал вид, что хочет отъехать.

С Эржики Приборской сошла вся гордость. Она расплакалась, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

А силач растерянно смотрел на плачущую девушку. Он уже сожалел, что так огорчил это милое создание. Разве мог он забрать у нее коня?

Он поворотил вороного, соскочил с седла. Растерянно встал рядом с ней – с какой радостью погладил бы ее по голове, утешил бы: «Не плачь, девочка, вот твоя лошадка, бери ее!»

Но он был не приучен таким образом выражать свои чувства.

– Такая дама – и разревелась! – сказал он с деланной строгостью, потом взял ее за плечи и посадил на седло.

– А теперь скачи, покуда я не передумал!

Но девушка не сдвинулась с места. Она так отчаянно плакала, что казалось, ничто не может ее утешить.

Растерянность Дрозда возрастала. Смущало его то, что девушка не хватает уздечку и не пускается вскачь подальше от него, счастливая, что так легко отделалась. Нет ничего хуже, чем иметь дело с плачущими женщинами!

Он собрался было податься прочь, да что-то мешало ему. Бросить эту жалкую, несчастную девушку на пустынной дороге! Вспомнилось, как он дома успокаивал плачущего братишку: сунет ему что-нибудь, что было под рукой, пусть самую безделицу. Не перестанет – еще что-то добавит, и так далее. Может, и с этой девушкой так попробовать? Но что, черт возьми, он может ей предложить? В карманах пусто, вокруг – хоть шаром покати.

Вдруг осенило:

– Возьми моего коня!

Девушка – словно он волшебной палочкой коснулся ее – сразу ожила, выровнялась в седле, глаза заискрились.

– Своего коня отдаешь? – Вспыхнув от внезапной радости, она снова обратилась к нему на «ты». Ее расширенные глаза выражали нескрываемые удивление и восторг.

– Сказал же: бери его.

И он сунул ей в руки уздечку Вихря, повернулся и твердым шагом пошел прочь.

Эржика Приборская никак не могла прийти в себя. Если бы не сжимала в ладони уздечку Вихря, то ни за что не поверила бы, что все это въявь. То-то обрадуется тетя, когда она приведет ей обожаемого чудо-коня!

Но что же это за разбойник? Не только не ограбил ее, но еще и позволил себя обобрать! Сам высоченный, что гора, а лицо у него улыбчивое, незлое. А как нежно он дотрагивался до нее! Никакой неловкости она не почувствовала, все равно что отец или мать погладили. И как он жалел ее, когда она заплакала! Конечно, не так жалел, чтобы это можно было словами выразить, она просто сердцем это чувствовала. И коня преподнес ей, Вихря, хотя Бог весть каким образом заполучил его. Странный человек. Пошел себе пешком, ведь прекрасно знает, что пешего гайдуки легче настигнут. С десятком преследователей он наверняка справится. А вдруг с двадцатью повстречается, как она – по другую сторону леса? А то, глядишь, их и побольше нагрянет. Нет, не может она принять коня, хотя чахтицкая госпожа, ясное дело, была бы несказанно рада. Пока в голове у нее мелькали подобные мысли, Андрей Дрозд скрылся за деревьями.

– Не надо мне твоего коня! – крикнула она ему вслед.

Но ответа не дождалась. Из притихшего леса доносились до ее слуха лишь звуки шагов удалявшегося человека…

И она еще раз во всю мощь крикнула:

– Осторожно, на той стороне гайдуки!

И тут же осознав, что упредила разбойника об опасности, густо залилась румянцем.

Почему она предостерегла разбойника, почему не желает ему гибели? Ведь еще до сих пор все в ней восстает при мысли о нанесенных ей оскорблениях…

3. Перед зеркалом

Наедине с собой

Когда после побега Андрея Дрозда графиню привели в чувство, она увидела над собой фиолетовый небосвод балдахина и озабоченные лица Доры, Анны и Илоны, прибежавших во двор, как только на колокольне их сменил старый звонарь.

Во всем теле Алжбета Батори ощущала страшную тяжесть, но все же вскочила с кресла.

Слуги были все в сборе. Они еще не осмеливались обсуждать последние события и напряженно ждали, что предпримет графиня.

– Пусть каждый, кто в силах бежать, спешит на поиски коня! Того, кто приведет Вихря, ждет награда, какая ему и не снилась! – выговорила она скорей просительно, чем повелительно.

Фицко стоял, прислонясь спиной к дереву. Стоял один, покинутый всеми, никто не обращал на него внимания. Минутами, когда боль в конечностях становилась нестерпимой, на лице его появлялась злобная гримаса. Он скрипел зубами и проклинал весь свет за то, что не в силах сделать ни единого шага именно теперь, когда мог бы так легко снискать расположение госпожи и при этом сказочно заработать. Он опасался, что Алжбета Батори заметит его жалкое состояние и снова над ним взовьется ее смех, словно удар кнута. Но она не обратила на него никакого внимания и сразу же вернулась в свои покои.

Дора, Анна и Илона смотрели вслед госпоже с выражением радости, которую не могли скрыть даже глубокие морщины на лицах. Казалось, госпожа еле держится на ногах и смотрит куда-то вдаль, в неведомые миры.

Три самые преданные служанки знали, что их время снова настанет. Скоро придется утешать хозяйку замка советами, за хорошее вознаграждение нашептывать ей, каким путем разрядить накопленный гнев. Илона Йо недавно выдала дочь замуж. Госпожа подарила в приданое пятьдесят золотых и четырнадцать юбок. У Анны Дарабул нет дочери, но звон денег ей также мил, а там, в тайнике за домом садовника, она уже давно не закапывала ни одного динария… Именно ей должно перепасть большое вознаграждение – ведь Илона Йо не раз похвалялась приданым дочери, чтобы Анна знала, кто теперь в глазах графини наиглавнейшая. Да и Дора Сентеш не гнушается звонкими монетами.

Толпа на дворе молча смотрела вслед госпоже, скрывшейся за дверью замка. Потом люди разошлись, на дворе остались только крестьяне, работавшие в замке, да челядь. Несколько девушек, пользуясь случаем, собрались было бежать, но Дора, Анна и Илона следили за каждым их движением зорче стервятников.

Графиня прошла прямо в спальню на втором ярусе. Это был самый тихий уголок замка. Хотя два окна выходили на улицу, внутрь не проникал ни малейший звук. Сквозь вечно закрытые ставни и тяжелые бархатные портьеры грохот самой звонкой телеги просачивался сюда в виде тихого отдаленного шума. Стены были увешаны прекрасными настенными коврами. И пол также покрывали дорогие, усеянные цветами ковры.

На столе не угасал язычок серебряной лампы, наполненной пахучим маслом. В спальне царил приятный полумрак и пахло благовониями. Алжбета Батори проводила в тщательно защищенной от дневного света комнате долгие часы. Никто не знал, чем она там занимается, только слуги шепотом говорили, что она якобы сидит нагая перед зеркалом.

После подобных часов вся челядь бывала на ногах. Вокруг хозяйки суетились служанки и портнихи. Одна причесывала, другая натирала волосы пахучей водой, третья вплетала в них нитки жемчуга или золота. За самой невинной промашкой следовало жестокое наказание.

Один приказ сменял другой, и после нескольких часов лихорадочной суматохи служанки вконец выбивались из сил: бегая из комнаты в комнату, они приносили и уносили нужные госпоже вещи, при виде которых она, однако, отворачивалась. В дикой спешке они одевали графиню и тотчас же раздевали, примеряя десятки платьев.

Девушки немели от страха, боясь что-то перепутать, допустить малейшую оплошку. Руки у них тряслись, и неудивительно, что, причесывая госпожу, иной раз дергали волосинку, не то роняли ленту, заколку, булавку или что-нибудь подобное. Наказание обрушивалось на них незамедлительно. Случалось, госпожа всаживала горничной булавку под ногти, а когда та, теряя от боли и вида брызжущей крови сознание, вытаскивала ее, следовало новое наказание за строптивость. Раздетую догола девушку старые служанки вместе с госпожой опрокидывали на пол и стегали прутьями по пяткам, пока она не впадала в беспамятство. Другим жертвам разрезали кожу между пальцами или всаживали иголки в молодые груди. По замку разносились крики страданий и ужаса.

И под конец, когда госпожу уже наряжали, точно юную девицу, Анна, Илона и Дора оттаскивали по ее выбору отчаянно сопротивлявшихся девушек в подземелья замка. И на следующий день служанки не могли доискаться двух-трех своих подружек.

Особую жестокость при этом проявляла Дора, которую несколько лет назад нашла Илона и устроила на работу в замок.

Словно сам дьявол вселился в эту могучую, мужского склада бабищу. Она так изощренно истязает жертву, в способах наказания столь изобретательна, что Анна и Илона взирают на нее с ужасом и завистью, а графиня – с восторгом. Она относится к ней все более и более приязненно, как к равной себе.

Никто не знал, что происходит в подземельях. Илона, Анна, Дора и Фицко ни словом о том не заикались не только потому, что это им было строго заказано, но и по личным причинам. И все же страшные слухи ширились, и девушки держались от замка подальше…

Алжбета Батори тщательно закрыла за собой дверь спальни, повернула в замке ключ, потом подошла к высокой кровати. На четырех медных столбах над ней возвышался, играя многоцветьем, расшитый балдахин. Она взошла на ступеньку, отодвинула мягкие боковые занавеси пурпурного бархата и, упав в пуховые перины, целиком в них погрузилась. Тихая спальня огласилась судорожным, безутешным плачем.

Были ли это стенания господской гордости, так неслыханно униженной разбойником? Плач ли женщины, у которой отобрали самое любимое существо? Или, возможно, отчаянная скорбь по всей прожитой жизни?

Когда же она спустя изрядное время встала с кровати и прошлась по ковру, ей казалось, что цветы на нем оживают под ее ногами и горько стонут в какой-то таинственной печали…

Алжбета схватилась за голову – казалось, рой мыслей разорвет ее на части. Подошла к окну. Не собралась ли она отворить его, распахнуть ставни, дабы в комнату прорвались лучи ясного солнца и одолели сумрак? Нет, нет…

Там у окна, в огромном венецианском зеркале, впитавшем в себя полумрак комнаты, графиня увидела себя во весь рост…

Она пристально всмотрелась, подошла к зеркалу еще ближе, словно спрашивая, кто, собственно, в нем отражен.

Хозяйка Чахтиц опустилась на высокую, туго набитую подушку и пристально осмотрела свое отражение на блестящей поверхности. Она увидела овальное лицо с мягкими чертами, бледное, холодное, как мрамор. На этом белом овале броско алели нежно очерченные губы. Большие темные глаза, обрамленные синими кругами, казались еще темнее. Волосы, черные что вороное крыло, расплелись и буйным потоком спадали по плечам и спине. Она смотрела в свои лихорадочно блестевшие глаза, прижав лицо к зеркалу так, что оно запотело от дыхания.

Кровь бросилась в лицо, бледное лицо вспыхнуло! Еще несколько морщин прибавились вокруг глаз и губ!

Еще недавно она могла их сосчитать…

А сегодня они змеятся вдоль и поперек, и их бессчетное множество – где коряво стягивая кожу, где нежной дугой углубляя бороздку от ноздрей к уголкам рта. И на лбу годы крест-накрест прокладывают свои следы. Высокий лоб словно сузился, и все лицо неузнаваемо морщится. А там, в темных волнах буйных волос, насмешливо серебрятся белые нити, словно чья-то злобная, невидимая рука с неодолимой настойчивостью вплетает их. Алжбета Батори нетерпеливо вырывает волосок за волоском, но с каждым мгновением их становится все больше. В руке у нее уже целый клубок этого серебра, и все равно там-сям белеют новые нити…

Внезапно из ее возбужденно вздымавшейся груди вырвался крик, будто графиня увидела призрак. Рядом с ее лицом возникло другое – изъеденное прыщами и оспинами, безжалостно обезображенное старостью. И уста призрака извергли чудовищное пророчество:

– Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!

Графиня и в самом деле видела это грозное лицо, видела его только вчера.

Хозяйка Чахтиц возвращалась на Вихре из Бецкова. Она уже скакала через Вишневое, когда перед нею словно из-под земли выросла старая Цвенгрошиха, сгорбленная высохшая нищенка с рябым лицом, опиравшаяся на суковатую, кривую палку, и ее губы прошепелявили учтивое приветствие:

– Дай Господь Бог тебе доброго дня, милостивая госпожа!

Пораженная неожиданным приветствием, графиня придержала скакуна. Почему-то ей показалось, что отвратительное лицо старухи ухмыляется. И она погнала коня на нее. Вихрь сперва заартачился, но, пришпоренный, все же послушался.

– Прочь с дороги, мерзкая ведьма! – крикнула хозяйка замка.

Она услышала всплеск: нищенка упала в канаву, полную воды после недавнего дождя. И тут же всадница ускакала прочь. Но нестерпимый для ее слуха голос настиг ее:

– Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!

Оглянувшись, она успела увидеть, как нищенка, мокрая с ног до головы, выбирается из канавы и с красным от гнева лицом грозит ей суковатой палкой. Это лицо въелось ей в память. Ночью она просыпалась несколько раз и видела ее перед собой, видит она ее и сейчас и слышит этот пророческий голос из беззубого рта: «Ничего, гордая госпожа, однажды и ты будешь так выглядеть!»

Ужас ее усиливался: из зеркала на нее смотрели два лица и с каждой минутой они все более походили друг на друга. Графиня закрыла лицо руками. Затем, словно задыхаясь, быстро расстегнула на стройной шее застежку кружевного воротника и обнажила грудь.

И с облегчением вздохнула. Признаки глубокого потрясения, отраженного расстроенными нервами в зеркале, рассеялись как дым. Женщина ладонью отерла лоб, словно после тяжелого сновидения.

Она внимательно осмотрела свои груди. Белые, как и ее лицо, еще минуту назад строптиво натягивавшие корсаж, они теперь устало повисли, словно увядшие розы.

При виде своих расширенных, черных глаз и увядавшей груди графиня ясно осознала, что стареет, но вместе с этой мыслью, как и всегда, когда она обнаруживала на своем теле отпечатки годов, в ней просыпалось сопротивление. Неприятие извечных законов природы, неизменного круговорота человеческой жизни. Каждая жилка восставала в ней против старости. Чтобы не поддаваться ей, Алжбета каждый день купалась в отваре чудодейственных трав, трепетным шепотом проговаривая на загадочном языке колдовские заклинания. Она не понимала смысла слов, но их звучание и таинственная музыка сладостно возбуждали ее. Каждый год в мае она бродила изо дня в день в высокой траве, переливавшейся росою, и нагая каталась по ней. Твердо веря в магическую силу майской росы, она с величайшим наслаждением охлаждала свое распаленное тело на травянистом ковре.