Текст книги "Кровавая графиня"

Автор книги: Йожо Нижнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 38 страниц)

Лишь палатин Дёрдь Турзо задумчиво смотрел перед собой. Его мучили сомнения, которые так поглотили его, что он даже не заметил, что все встали из-за стола и окружили князя и чахтицкую госпожу. Рядом остался только секретарь, а напротив сидел самый опасный соперник, упорно добивавшийся должности палатина, любимец короля, кардинал Франко Форгач. Его удлиненное лицо было равнодушно-холодным, умные глаза пронизывали палатина.

– Дорогой друг, – заговорил кардинал, непримиримый противник евангелистов, относившийся к ним терпимо и дружески лишь для того, чтобы лучше постичь их слабости, – позвольте вам сказать, что я отнюдь не убежден в ангельской невинности чахтицкой госпожи.

– А что вас заставляет сомневаться? – спросил палатин, чтобы скрыть собственную неуверенность.

– Ничего, абсолютно ничего, – загадочно улыбнулся кардинал, – я лишь присоединяюсь к мнению своего благородного друга, короля Матьяша, который – позволю высказать свою уверенность – о некоторых событиях в Венгрии лучше осведомлен, чем вы, дорогой друг!

Дёрдь Турзо раздраженно огладил бороду.

Секретарь недовольно заерзал в кресле.

– Наивысшая для меня честь состоит в том, – возгласил кардинал Франко Форгач[56], – что его королевское величество облекло меня доверием сообщить вам о своем пожелании. Вам надлежит объяснить, что происходит в чахтицком замке, прислать королю донесение об этих событиях и о том, как вы предотвратили совершение дальнейших преступлений.

– Вы можете уверить его королевское величество, – холодно ответил палатин, – что я в точности исполню его желание. Господин секретарь, – обратился он к Юраю Заводскому, – поручаю тебе расследование чахтицких событий, а вас, дорогой друг, уверяю, что расследование закончится лишь оправданием графини, несправедливо опороченной в глазах короля.

Секретарь изменился в лице, кардинал продолжал улыбаться.

Восторг гостей стал рассеиваться, освобождая место для новых сомнений. Ошеломляющее воздействие слов князя о невиновности Алжбеты Батори постепенно теряло силу.

Тут заиграла музыка, и пары танцующих быстро направились в соседний зал.

Князь, известный противник танцев и пустых светских забав, поклонился чахтицкой госпоже и вскоре закружился с нею в просторном зале.

– Между прочим, мне следовало бы поведать вам о событиях, происшедших в вашем крае, – шепнул князь. – Правда, я опасаюсь, что вы об этом уже слышали и я ничем не удивлю вас, прекрасная госпожа!

– Я ни о чем таком не слышала.

– Тогда я пришлю к вам своего адъютанта после танца, поскольку не люблю рассказывать о поступках, которые кто-то мог бы назвать геройскими, а для меня это всего лишь пустяки.

– Что вы такое сделали?

– Пока очень мало. Об этом и говорить не стоит. Надеюсь, прекрасная вдова, что в будущем я сумею свое искреннее расположение к вам доказать более убедительными поступками.

Сердце у нее затрепетало от сладкого возбуждения.

Князь снова откровенно уверяет ее в своем расположении и напоминает ей в открытую, что она вдова. Он хочет стать ее защитником! Но каким образом?

Палатин засмотрелся на круговорот танцующих. Он искал глазами лицо чахтицкой госпожи, словно хотел на нем прочесть ответ на вопросы, волновавшие его.

– Что ты скажешь насчет приказа короля? – шепотом спросил он Юрая Заводского. – Ты веришь, что чахтицкая госпожа убивает девушек и омывается в их крови?

– Не знаю, – ответил тот растерянно. – Но я бы попросил вас, мой господин, поручить расследование этих обстоятельств кому-нибудь другому.

– Почему?

На вопрос палатина секретарь ответил молчанием.

Алжбета Батори выслушала известие адъютанта с большим волнением. Когда он ушел, она не удержалась, чтобы не оповестить о геройстве князя все общество.

У Нового Места на него напали разбойники. Со своим эскортом он поймал двадцать лесных братьев и среди них – Яна Калину и Андрея Дрозда. Связанных, он передал их пандурам в Новом Месте. Ликованию не было конца.

– Об этом и говорить не стоит, – скромно прервал восторженные возгласы князь. – Разбойники проявили больше храбрости, нежели мы, ведь нас было двадцать на одного. Сожалею, что передал властям этих бедолаг, а не отпустил их на свободу. Дело в том, что у разбойников не было никакого грабительского умысла. Схватка произошла лишь по недоразумению. Вожак, зовут его, кажется, Ян Калина, сказал, что хочет через меня направить в Великую Бытчу послание палатину.

– Уже за одну эту дерзость он заслуживает самого строгого наказания, – взорвался счастливый новобрачный Андрей Якушич, который был большим поклонником своего тестя.

– А что он мне велел передать? – спросил палатин без гнева, но весьма холодно.

– В те минуты, когда у меня на глазах его тащили в темницу, он просил вам передать, что с радостью умрет, пусть даже позорной смертью, лишь бы вы взяли под свое крыло Чахтицы и помогли им избавиться от великих страданий. Определенное дело – это сумасшедший, которому помутили разум страшные истории, выдуманные о сиятельной госпоже.

Вот уж и впрямь удивительное дело! Как будто князь Ян Христиан, поклонник чахтицкой госпожи, нарочно старался заставить каждого присутствующего вновь и вновь мысленно обращаться к чахтицким событиям. И хотя всякий раз он подчеркивал невиновность графини, якобы слепо веря в нее, в других он пробуждал все более тяжелые сомнения. Палатин хмурился, мрачнел, ощущая на себе иронический взгляд кардинала Франко Форгача.

– Не сожалейте о своем поступке, дорогой князь, – возгласил он. – Вы предали разбойников справедливому суду, стало быть, им не избежать уготованной им судьбы.

– Ян Калина – не сумасшедший, – воскликнула Алжбета Батори голосом, переполненным такой ненависти, что все поразились, – Это мятежник, самый подлый негодяй!

– Господин секретарь, распорядись, чтобы разбойников препроводили сюда, и созови суд.

Предстоит суд над разбойниками!

Глаза свадебных гостей алчно загорелись. Предстояло редкое развлечение! Одна Алжбета Батори ничуть не обрадовалась. Она знала, что без допроса разбойников не казнят, а этого как раз она и страшилась. Гости с большим любопытством выслушают все, что скажут разбойники, осужденные на смерть. И узнают все…

Дама и двое господ

Во всех залах вновь поднялся шум и говор, в танцевальном зале гремела музыка.

За едой, питьем, пением и танцами гости забыли обо всем постороннем. За исключением некоторых. Чахтицкая госпожа поймала на себе взгляд секретаря палатина. Она встала из-за стола и вышла. Он тоже встал и двинулся за ней. Графиня вышла на подворье. Дул холодный ветер, но в темных уголках прижимались друг к другу парочки. Никто не мешал им.

– Прежде всего хочу попросить тебя о небольшой любезности, милый друг, – нарушила молчание чахтицкая госпожа. – Пошли гонца в Новое Место не сегодня, а завтра.

– Почему? – удивился Юрай.

Она обняла его.

– Потому что я прошу тебя об этом.

Он почувствовал, как она вся дрожит.

– Я весьма сожалею, но, будучи секретарем палатина, обязан в точности исполнять его приказы.

– В данном случае сделаешь исключение. Пошлешь гонца, который должен препроводить разбойников в Великую Бытчу, но сделаешь это только завтра. А почему? Сейчас увидишь. Потерпи!

Она отошла и спустя минуту вернулась с гайдуком.

– Я поручаю тебе дело, о котором ты никому и словом не обмолвишься. Проговоришься – смерть!

Юрай Заводский напряженно следил за каждым ее словом.

– Немедленно отправляйся в Чахтицы и передай мой приказ Фицко. Пусть предпримет что ему заблагорассудится, лишь бы разбойники сюда не попали. Можно их отравить или выпустить на свободу. Мне это все равно. Только пусть не ведет их в Великую Бытчу.

Гайдук тут же отправился в путь, а Юрай Заводский с раздражением отозвался:

– Гонец палатина отправится в Новое Место немедля. Уверяю вас, что он доставит сюда разбойников, как того желает палатин.

– Тогда ты влипнешь в пренеприятную историю, милый друг! Разбойники будут рассказывать вещи, от которых у гостей волосы встанут дыбом, и я буду искать у тебя поддержки! Как-никак я твоя любовница. Наша связь – я так выражусь о твоем или нашем приключении – не может навеки остаться тайной. Тем более что плод ее – дочь.

– Моя дочь? – ужаснулся он.

– Да, твоя дочь, которую я ненавижу и мысленно уже приговорила к смерти!

У него закружилась голова. Сокрушительная новость! У него дочь, и он не имел о ее жизни ни малейшего представления. А мать уже обрекла ее на смерть!

– Где она скрывается, под каким именем?

– Я скажу тебе, поскольку убеждена, что со мной ты связан крепче, нежели с палатином. Это Эржика Приборская, которая вышла замуж за разбойника Андрея Дрозда!

Ни чахтицкая госпожа, ни ее собеседник не заметили, что в тени неподалеку стоит темная фигура.

– Ну что, мой друг? Ты все еще полон решимости отправить гонца? – спросила она насмешливо.

– Несомненно, – ответил он. – В жизни я допустил только единственный поступок, достойный осуждения, ваша милость. И я заплачу за него. Из страха перед ним я не стану никого обманывать. Наши дороги разошлись навсегда.

Он повернулся, но она крепко обняла его.

– Нет, ты так не уйдешь от меня, Юрай. Ты обещал мне, что однажды, один раз ты придешь ко мне, когда я тебя позову. Один-единственный день твоей жизни должен принадлежать мне. Если ты не придешь, тоскуя по мне, ты накажешь себя, и уже это одно принесет мне удовлетворение.

– Когда, в какой день я должен посетить вас? – спросил он холодно, нахмурив лицо.

– В последний день этого года, – ответила она после минутного раздумья. Если бы он сейчас видел ее лицо, он испугался бы.

– Приду, – ответил он и ушел.

Она смотрела ему вслед молча, стиснув губы и сжав кулаки.

– О, прекрасная госпожа, – вдруг вывел ее из задумчивости приятный голос. – Вот вы где! Уходя, вы забыли свой плащ. Я счастлив, что мог взять эту драгоценную добычу и принести вам. К ночи становится свежо, не правда ли?

– Это вы, князь? – спросила она, испугавшись. Ее растерянность и опасения, не подслушал ли он ее разговора с секретарем палатина, исчезли, как только он нежно накинул плащ ей на плечи и невольно привлек к себе. Приятное тепло разлилось по телу.

– Да, это я, прекрасная госпожа, – шептал князь Христиан. – Рядом с вами я испытываю упоение.

Вечер был холодный, сонмы звезд тускло мерцали в вышине. Она обняла его, стала целовать. Распалившись, графиня была словно в жару. Он вернул ей поцелуй, но при этом ее пронизал неожиданный холод. Наконец князь высвободился из ее объятий и предложил ей руку.

– Пойдемте, дует резкий северный ветер.

Они молча вернулись в зал, где вихрем носился рой веселых гостей. Когда она при свете увидела лицо князя, сердце сжалось от тоски и страха. Лицо было леденяще холодным, словно вытесанным из мрамора…

Графиня уже задумывалась над тем, что может из всей этой истории получиться. Она сознавала, что все произойдет, как того захочет князь. Что она не совладает с его желанием. Но у нее были еще и другие, не меньшие заботы. Незаметно удалившись в свои покои, она велела служанке привести пятерых гайдуков.

– Вы хорошо знаете, – смерила она их грозным взглядом, – что я требую точного исполнения моих приказов. И какое наказание ждет того, кто обманет меня. Так слушайте внимательно! Установите, отправился ли уже в Новое Место гонец палатина. Если отправился, скачите за ним, насколько хватит сил у ваших коней. А если он еще не выехал, опередите его и будьте настороже. Он не должен доехать до Нового Места. Пусть тот из вас, кто его убьет, потребует вознаграждения!..

Посольство Чахтиц и еще кое-кого

Поздно вечером прибыло еще множество гостей. Среди них был и граф Няри. Его приезд был предельно скромным. Но удлиненное лицо графа, его колючие глаза и не исчезающую с губ ироническую улыбку тотчас заметил каждый. Приподнятое настроение у многих испортилось. Дамы и господа, которые начали было амурничать, дабы украсить пребывание в Великой Бытче и вкусом запретного плода, стали готовиться к отступлению. Дело в том, что граф Няри умел, как никто, использовать любую тайну, на след которой нападал.

Едва он оказался среди свадебных гостей, как глаз его приметил господина, ведшего Алжбету Батори в танцевальный зал. Он остолбенел.

– Кто это? – спросил он возбужденно, потеряв на мгновение свое прославленное хладнокровие, из которого мало что на свете могло его вывести.

– Это силезский князь Ян Христиан, – ответил оравский земан, приглядывавший за виночерпиями.

Князь Ян Христиан стал приближаться к нему. Рядом, повиснув на его руке, выступала Алжбета Батори. Граф Няри поклонился им. Князь удивленно остановился, чуть наморщил лоб, но тут же просиял в улыбке.

– О, меня бесконечно радует, дорогой граф Няри, что я здесь встретился с вами.

– Мое изумление куда сильнее, – ответил любезно граф. – Я-то не пропустил еще ни одного развлечения у Турзо, но ваша светлость здесь в первый и, думается, в последний раз.

– Именно в первый и в последний раз, – улыбнулся князь и вдохновенным жестом протянул ему руку. – Вместе с дружеским пожатием руки примите одновременно мои уверения, что своими выдающимися качествами вы вызываете во мне высочайшее восхищение.

– Однако, – скромно возразил Няри, – мои способности блекнут по сравнению с вашими, как луна рядом с солнцем.

Алжбета Батори едва не просверлила графа Няри глазами. А он улыбался ей самой подкупающей улыбкой.

– Весьма счастлив, сиятельная графиня, – проговорил он, – что после долгого перерыва снова могу лицезреть вас и восторгаться вашей красотой, которая меня всегда ослепляла.

Графиня сжала князю руку и попыталась увлечь его прочь, но граф Няри поклонился ей и пригласил на танец.

– Не могу преодолеть искушение, – извинился он перед князем, – ненадолго оторвать от вас вашу милую спутницу.

Когда князь, поклонившись, отошел к столу палатина, Алжбета Батори загорелась таким гневом, что граф Няри поспешил предупредить взрыв.

– В ваших же интересах более, чем в моих, – сказал он ей приглушенным голосом, – чтобы после чахтицких событии, о которых многие, несомненно, наслышаны, вы относились ко мне дружески. У сведущих гостей вы тем самым вызовете сомнения касательно наказания на «кобыле»…

Слова, произнесенные сладчайшим голосом и с улыбкой, были исполнены такой ненависти, какая могла сравниться только с ненавистью, кипевшей в Алжбете Батори. Но она, готовая броситься на него и выцарапать ему глаза, с огромным трудом овладела собой.

Минутой позже они с улыбкой на лице кружились в хороводе. Хотя оба были известны как прекрасные танцоры, на сей раз их танец был столь неестественным и напряженным, что немало глаз с удивлением следило за ними.

– Так, дорогой друг, пожалуйста, улыбайтесь, – прошипел он ей, словно кнутом хлеща ее насмешливыми глазами. – Улыбайся вдосталь, долго улыбаться тебе уже не придется. Мои угрозы сбываются. Петля затягивается. Колокола отзвонят по тебе раньше, чем ты предполагаешь.

– И по тебе тоже!

Однако после танца они разошлись с таким видом, что их могли принять за лучших друзей.

Затем граф Няри разговаривал с кардиналом, что не ускользнуло от внимания палатина. Он не сводил с него испытующего взгляда. При своей вечной мнительности он уже и в нем видел возможного соперника, который ради собственной выгоды мог помочь скинуть его и на эту должность посадить католика. Граф Няри почувствовал на себе пристальный взгляд и отгадал мысли палатина, но не придал им особого значения. Сомнительный союзник, думал он, всегда ценнее, чем несокрушимо верный.

Палатин догадался, что вокруг него что-то затевается, что он втянут в какую-то сложную интригу. В его размышлениях то и дело возникала Алжбета Батори, и при взгляде на нее он испытывал отвращение, которое сам не мог себе объяснить.

– Ты уже отправил гонца в Новое Место? – спросил он секретаря.

– Да, примерно час тому назад, – ответил секретарь, и открытый взгляд его светился непривычной робостью. – Осмелюсь попросить вас о недолгом разговоре с глазу на глаз. С этой минуты я слагаю с себя должность секретаря. Она была для меня величайшей честью, но я недостоин ее.

– Почему? – удивился Дёрдь Турзо.

– Именно об этом я и хочу с вами поговорить, дабы облегчить свое сердце и совесть.

– Что ж, пойдем, – ответил палатин и направился в рабочий кабинет.

Когда шум, шедший из залов, совсем затих и музыка лишь глухо долетала до ушей, они вдруг услыхали во дворе возбужденные голоса:

– Я тотчас, безотлагательно должен говорить с палатином, любой ценой!

– Палатин никого не принимает.

– Он должен меня принять, речь идет о важной вещи, о судьбе многих людей.

– Я немедленно прикажу вас запереть, если вы по-доброму не уйдете, – узнали они голос бытчанского капитана.

Человек, который так отчаянно рвался к палатину, отступил к повозке, в которой приехал, и обратился к капитану.

– Хорошо, я уеду, коль вы не хотите меня пустить к палатину, – говорил он возмущенно, – но уверяю вас, он не скажет вам спасибо за то, что вы прогнали единственного свидетеля этого убийства!

Луна щедро заливала бледным светом двор, и капитан, взглянув на повозку, остолбенел.

Из окна на капитана молча смотрели палатин и его секретарь.

В повозке лежал труп мужчины. В лучах фонаря, который держал над ним капитан, видна была форма и пугающе бледное лицо.

– Это мой гайдук! – пораженно воскликнул палатин.

– Гайдук, которого я час назад послал в Новое Место, – подтвердил секретарь.

– А человек, который привез его и хочет со мной говорить, это Микулаш Лошонский. Приведи его тотчас, но незаметно, и следи, чтобы об убийстве гайдука не проведали гости.

Спустя минуту Микулаш Лошонский уже стоял перед палатином.

Лицо его пылало от возбуждения.

– Я предстаю пред вашей светлостью как посол Чахтиц. Город оказался на краю отчаяния и единственную помощь и защиту видит в вашей справедливости.

– Как ты очутился близ трупа моего гайдука? – прервал его Дёрдь Турзо.

– Перед Великой Бытчей на дороге, за минуту до того, как я добежал до этого места, его прикончили пятеро других гайдуков. Они испуганно разбежались, когда услышали стук моей повозки. Хоть глаза у меня и старые, но острые. Я их хорошо видел.

– Чьи гайдуки это были? – спросил палатин.

– Гайдуки Алжбеты Батори!

– Рассказывай! – проговорил палатин после короткого раздумья. – Рассказывай, что творится в Чахтицах и чем я могу им помочь.

Он слушал, затаив дыхание. Страшные коридоры под чахтицким замком и градом… Пытки девушек, железная кукла, омовение в крови, зверства прислуги, сотни мертвых – все это были вещи, о которых палатин до сегодняшнего дня не слыхал, а сегодня слышит уже в который раз. Теперь вот – от седовласого старца, который не способен обронить ни одного лживого слова.

– То, о чем я коротко рассказал, происходит в подземелье, Куда не проникает ни единого солнечного луча. Но есть свидетели, которые могут дать показания об этих преступлениях перед судом. Одно из требований города Чахтицы в том и состоит, чтобы Алжбета Батори была привлечена к суду. От имени города, ясновельможный палатин, я настаиваю на этом.

– А чего еще требуют Чахтицы? – спросил палатин с непроницаемым лицом.

– Алжбета Батори несколько месяцев назад обвинила чахтичан, что они поддерживают разбойников, что они мятежники и творят невесть какие преступления. Сейчас их объедают три сотни ратников, которые находятся там только того ради, чтобы графиня могла беспрепятственно совершать свои злодейства. Чахтицы терпят огромные убытки – содержание ратных поглотило почти все их запасы. Мало того: солдаты набрасываются ночами на девушек в их каморках. И всячески принуждают к уступчивости жен тех горожан, под крышами которых они живут.

Палатин слушал и хмурился.

– Ко всему прочему на этих днях, – продолжал Микулаш Лошонский дрожащим от негодования голосом, – слуги по приказу властительницы обирают подданных, свободных крестьян и горожан до такой степени, что не пройдет и двух недель, как каждая рука судорожно сожмет или нищенский посох, или оружие, с которыми кинется на замок. Прольется кровь! Чахтицкая госпожа насильно продает свой урожай и назначает своевольно цены. И нет закона, который бы защищал горожан, нет власти, которая бы взяла страждущий город под свою опеку. И это еще не все! Под предлогом обновления града и дорог из людей выбивают неслыханные подати. Кто не подчиняется, того не минует «кобыла», и потом его же, полумертвого, для острастки бросают в темницу. Самые мужественные люди покидают хозяйства, дома, семьи, убегают в леса к разбойникам, гонимые мыслью о мщении. От имени Чахтиц взываю к вам о справедливости: всегда мирный город может стать полем кровавых событий.

– Поезжай, Микулаш Лошонский, и будь спокоен, – сказал палатин после короткой паузы, – твое известие я выслушал и обещаю, что прикажу расследовать события в Чахтицах и приму надлежащие меры.

– Меры необходимо принять сейчас же! – возразил Микулаш Лошонский, строго глядя на собеседника. – Всеобщее возмущение и решимость восстать в Чахтицах нарастают с каждым часом. Я прошу вас немедленно отозвать войско.

– Признаю, что в Чахтицах нет необходимости в ратниках для защиты госпожи, ради которой мы их туда послали, – ответил палатин. – Но они необходимы для удержания порядка, ведь, и по твоим словам, положение там весьма серьезно.

Микулаш Лошонский разочарованно вышел из кабинета палатина. Он представил себе свое возвращение в Чахтицы: везет он всего лишь обещание палатина помочь. Но прежде чем обещанная помощь придет, народ совсем обнищает.

Дверь за ним закрылась, а палатин все еще продолжал сидеть в кресле, погруженный в свои мысли. Его задумчивость была нарушена громким стуком в дверь.

Секретарь вскочил, намереваясь научить виновника пристойному поведению. Он резко открыл дверь, но в коридоре не было ни души. Он не услышал даже шагов убегавшего.

Взгляд соскользнул к полу. Там лежало письмо, красневшее семью печатями.

Он поднял его.

– Таинственный посланец, – сообщил он палатину, – бросил у входа в кабинет это письмо за семью печатями, адресованное вам.

– Открой письмо, – удивленно сказал палатин, – и читай!

Секретарь распечатал письмо. По мере того как он читал, лицо его бледнело все больше, палатин пораженно следил за его волнением.

– Это послание покойного пастора Андрея Бертони, предшественника Яна Поницена, – сообщил он по прочтении письма. – В нем говорится о злодеяниях Алжбеты Батори. Письмо обнаружено в склепе чахтицкого храма.

Палатин с живостью протянул руку к письму. Прочел его.

Юрай Заводский отошел к окну.

На дворе снова послышался шум.

Микулаш Лошонский вышел как раз в ту минуту, когда, по приказу капитана, уносили труп гайдука.

– Вы заметаете следы преступления, – взорвался Микулаш Лошонский, – вместо того чтобы показать его всему свету, вместо того чтобы требовать справедливости!

Бытчанский капитан с трудом уговорил его сесть в повозку.

– Гони что есть мочи! – приказал капитан кучеру. – А иначе и тебя, и твоего хозяина, коли он не замолчит, мне придется порядком охладить где следует.

Кучер стегнул лошадей.

– Господин капитан, – кричал Микулаш Лошонский на прощание, – поблагодарите Алжбету Батори, что велела убить вашего гайдука. Поцелуйте ее благородную руку и подставьте шею, чтобы она могла надеть на нее удавку!

Палатин прочел письмо и положил его на стол.

– Что скажешь об этом? – спросил он.

Секретарь не ответил, лишь задумчиво смотрел перед собой.

– Приведи ко мне Алжбету Батори! – распорядился палатин решительно и сдержанно, словно председательствовал на суде.

С главу на глаз

Алжбета Батори не знала, что произошло. И ни малейшего понятия не имела о том, что палатину известно об убийстве его гонца ее гайдуками.

Юрай Заводский прервал ее разговор с Яном Христианом:

– Весьма сожалею, ваша милость, что должен прервать вашу приятную беседу. Но его светлость палатин намерен поговорить с вами. Он ожидает вас в своем кабинете.

– Что это значит? Почему палатин не может поговорить со мной здесь? Почему он ждет меня в своем кабинете? – обеспокоенно выспрашивала она.

Секретарь предложил ей руку.

– Есть вещи, ваша милость, – холодно ответил он, – о которых лучше всего говорить без свидетелей, с глазу на глаз.

Минутой позже она уже исчезла за дверью кабинета. Секретарь туда не вошел. Когда она взглянула на хмурое лицо палатина, сердце ее тревожно заколотилось.

Палатин молча кивнул ей, чтобы она села.

– Что вам угодно? – спросила она с деланной улыбкой, когда в нее впился взгляд Дёрдя Турзо.

– Почему вы приказали убить моего гайдука?

Она изумленно уставилась на него.

– Почему вы это сделали? – воскликнул он, не в силах больше сдерживать подавляемый гнев.

Голова у нее пошла кругом. Нахлынувший страх душил ее.

– Для чего вы это сделали? – повторил он еще более гневно. В голосе его слышалась угроза.

– Подобное обвинение меня до того потрясает, – превозмогая оцепенение и страх, ответила она, – что я не нахожу слов для ответа. Уверяю вас, ясновельможный господин мой, что ни о каком убийстве вашего гайдука, как и о том, где и при каких обстоятельствах это произошло, я не ведаю.

– Пятеро ваших гайдуков напали на него на дороге, и очевидец нападения только что привез его труп.

– Если они и совершили его, то по своему усмотрению, – сказала она с притворным негодованием. – Я накажу их!

– О наказании позабочусь я сам.

– Я подчинюсь воле вашей милости, – ответила она растерянно. – Повелю схватить гайдуков и отдам их в ваши руки.

Она чувствовала, что попала в ловушку. По спине у нее пробежал озноб.

Палатин указал на пожелтевшее письмо.

– Это письмо давно отошедшего в мир иной человека. Он обвиняет вас в девяти убийствах!

Руки у нее тряслись, когда она взяла письмо со стола.

Только теперь ее осенило, почему разбойники вытащили гробы из склепа. Они искали доказательство и нашли его. Строчки и буквы расползались перед ее глазами, словно муравьи.

– Неужели ваша ясность верит этому безумию? – спросила она в слезах. – Верит бессмыслице и злоумышленной лжи, которую сеют обо мне мои недруги?

– Так что вы скажете об этом письме? – спросил он ее, словно не замечая ее слез.

– Пастора Бертони я попросила похоронить девять девушек, это правда. Правда и то, что хоронил он их тайно, ночью. В замке вспыхнула заразная болезнь. Девять ее жертв я велела предать земле тайно, дабы на похороны не явились все горожане, как это обычно бывает. Таким образом я хотела ограничить распространение болезни.

– Андрей Бертони событие это описывает несколько иначе.

– У него было тихое помешательство, он безумец.

– Я охотно поверил бы вашим словам, графиня. Я пошлю в Чахтицы гайдука, приглашу свидетелей, которые подтвердят ваши объяснения, и так рассеются мои сомнения.

Заметив, как она передернулась при его словах, он язвительно заметил:

– Нет, пожалуй, я не сделаю этого. Может статься, что ваши люди убьют и этого моего гайдука…

Острым взором палатин заметил ее смятение и страх, ему стало отвратительно ее притворство, которое он сумел разглядеть на самом донышке ее преступной души.

– Я приказываю вам отвечать мне ясно и точно! – сказал он прямо, ибо не в его натуре было идти к цели окольным путем. – Правда ли, что вы отвергли законы Божии и человеческие и убили сотни девушек?

– Нет, это неправда!

– Что вы мучили их и омывались их кровью?

– Нет, нет!

– Что вы омывались кровью безвинных дев, чтобы сохранить свою красоту и вечную молодость?

– Нет, нет, нет!

Она судорожно заплакала, погрузив в ладони голову! Палатин, не отрывавший от нее глаз, вдруг заметил, как она сквозь пальцы, прижатые к лицу, настороженно смотрит на него: как-то воздействуют на него ее слезы и рыдания?

Он поднялся с кресла. Гулкими шагами прошелся по кабинету и наконец остановился перед ней:

– Вы отменная комедиантка! Моя покойная жена Жофия Форгач[57] удостаивала вас своей симпатией. Вы вдова лучшего моего покойного друга Ференца Надашди, который, несомненно, в гробу перевернулся бы, узнай он, что между нами произойдет этот разговор. Да, вы выдающаяся комедиантка, и все же не настолько, чтобы сбить меня с толку и скрыть от меня истинное положение вещей.

В то же мгновение Алжбета Батори резко встала. Глаза ее горели упорством, слезы сразу же высохли, и лицо, за минуту до этого столь удрученное, приняло вид надменный и упрямый.

– А что бы вы сделали, – вызывающе спросила она палатина, – если бы я призналась, что действительно убиваю девушек и купаюсь в их крови?

– Я сделал бы то же, что сделаю, даже если бы вы ни в чем не признались: самым серьезным образом предупреждаю вас об этом!

– Это не предупреждение, это угроза!

– Пусть угроза! Вы должны опомниться.

– Никто не смеет повелевать мне, никто не имеет права в чем-то меня ограничивать, я ни перед кем не в ответе.

– Вы в ответе перед Богом и перед законами! И следить за соблюдением законов – важнейшая моя обязанность. Если бы мне не приходилось помнить о ваших родственниках, представителях славных династий, и я бы прислушался к голосу совести, я повелел бы тут же заключить вас под стражу и привлечь к суду. Чтобы этот голос совести не преобладал, я прошу вас немедленно вернуться в Чахтицы!

– Вы гоните меня из своего дома?

– Если вам так угодно это понимать – извольте!

Лицо Дёрдя Турзо пылало гневом, глаза Алжбеты Батори выражали одну злобу.

– Клянусь, вы еще об этом пожалеете, господин палатин! – выкрикнула она хриплым от разбушевавшихся страстей голосом.

Она повернулась и, гордо выпрямившись, пошла прочь.

– Я уеду, только попрощаюсь с вашими дорогими гостями, они дороги и мне! – заявила она в дверях.

В душе, ослепленной яростью, зрело безумное решение.

Да, она тотчас уедет… Графиня вернулась в веселый свадебный круговорот с проясненным лицом. Но прежде чем она отправится в путь, палатин, а с ним и граф Няри, опаснейшие ее враги… Они отправятся туда, откуда нет возврата…

Смертельное зелье

В соседней комнате секретарь подслушал весь разговор хозяина кабинета с чахтицкой госпожой. Таким было желание самого палатина.

Когда она ушла, он вошел в комнату. Палатин возбужденно ходил из одного конца кабинета в другой. При виде секретаря лицо его несколько прояснилось.

– Прежде чем ответить на вопросы вашей светлости, – сказал секретарь, когда палатин спросил его, что он думает о выслушанном им разговоре, – я хотел бы повторить свое прошение об отставке.

– Я прикажу тебя заключить под стражу, если ты будешь дразнить меня подобным вздором, – беззлобно проворчал палатин. – Но скажи мне, что мучит твою совесть.

Юрай Заводский подробно рассказал о своем давнем приключении, которое бросило тень на всю его жизнь, а теперь, спустя годы, угрожает ему катастрофой.

– Оскорбленная и мстительная Алжбета Батори способна на все, – закончил секретарь свое признание, – я должен быть готов и к тому, что она во всеуслышание обвинит меня. Она может опорочить меня, а это, несомненно, нанесет урон чести вашей светлости.