Текст книги "Кровавая графиня"

Автор книги: Йожо Нижнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 38 страниц)

«В последний раз говорю тебе: пойдем! Если пандурская спесь не позволяет тебе принять свободу из рук разбойника или в тебе восстает твоя земанская кровь, знай, что кровь может взыграть и в жилах разбойника. Решай быстро, что ты предпочитаешь – предложенную свободу или смерть. Но смерть не из рук горбуна – людская подлость и злоба не должны торжествовать победу, – а из рук противника в честном бою. Идем, обнажи саблю и защищайся!»

«Прими мой поклон, благородный спаситель» – это была единственная фраза, которую я смог из себя выдавить.

А потом мы молча шли коридорами. Я восторгался Яном Калиной, как он ловко разбирается в этом таинственном и запутанном подземном мире, с какой уверенностью ведет меня из одного коридора в другой. И с каждым шагом чувствовал, что становлюсь другим человеком. Много времени прошло, пока мы подошли к подъемной двери. Я был страшно измотан. На крутых ступенях, ведших вверх, к Божьему свету, под небо, которое уже темнело и высвечивалось звездами, моему спасителю пришлось меня поддерживать. Я молча стоял, а он повторил еще настойчивее: «Можешь идти куда хочешь!»

– Ну хватит, – прервал его Ян Калина. – Не будешь же распространяться, как ты обнял меня за шею и воскликнул: «Пойду только туда, куда направляешься ты!»

Так завершилась тяжкая борьба в душе Имриха Кендерешши. Пока он шагал по подземным коридорам, у него было время переосмыслить свою жизнь. Имриху открылось, что он вовсе не был защитником и служителем закона и справедливости. После того как Кендерешши близко узнал чахтицкую госпожу и ее развращенную прислугу, он уже по-новому расценивал ее поступки и сознавал, что, собственно, делал то же, что и ее мерзкие служанки вместе с Фицко. Различие состояло только в том, что те сознательно служили ее злодейским замыслам и получали вознаграждение, а он с ватагой пандуров, убежденный, что защищает законы и справедливость, неосознанно помогал несправедливым притеснителям покушаться на жизнь людей, которые эти законы и справедливость отстаивают.

Вот о чем он думал в этот час.

Он думал о судьбе Яна Калины и удивлялся тому, что – пусть и недолгое время – он мог его ненавидеть. Он благодарил судьбу, вспоминая, как был спасен Ян от казни, перед которой ему хотели клещами вырвать три пальца. И был счастлив, что не стал одним из его палачей.

Образ Яна Калины представал в его сознании во все более ярком свете. По окончании занятий в Виттенберге его ждала прекрасная будущность – а он вернулся домой, потому что мысль о судьбе матери и сестры не давала ему покоя. Сестра спасена, мать в безопасности, но он все же не ищет покоя, не бросается в объятия желанной невесты, не гонится за личным успехом, богатством, счастьем, а бросает вызов чахтицкой властительнице, готовый победить или погибнуть.

Чем больше капитан об этом думал, тем сильнее жгла его форма, словно он стоял в постылом одеянии у позорного столба, – так остро было ощущение своей нравственной ничтожности перед лицом человека, которого еще недавно он называл разбойником.

Хотя Ян Калина и предполагал, какая борьба происходит в сердце капитана, он все-таки был потрясен той горячностью, с которой тот бросился ему на шею. Ян искренно пожал ему руку.

«Имрих Кендерешши, – дружески улыбнулся он, – уже тогда, когда ты спас мою сестру, я понял, что ты честный человек, а сейчас я в этом еще раз убедился. Я видел: ты не трус, причем в положении, когда вся твоя жизнь висела на волоске. Человек такого мужества не может быть нечестным».

Но капитан отмахнулся от похвал и задал короткий вопрос:

«Лучше скажи, примешь ли меня в друзья, поможешь ли вступить в дружину Андрея Дрозда?»

«Помогу».

«Низкий тебе за это поклон. Чувствую: начинаю жить по-новому, лучше».

«Ты хорошо продумал последствия такого шага?»

«Да, и ко всему готов».

Ян Калина пожал ему руку.

«Тогда пойдем, я отведу тебя к товарищам, в убежище, которое ты со своими пандурами не однажды искал».

«Нет, я лучше подожду тебя где-нибудь поблизости. Это было бы слишком большое доверие, да и неожиданность для разбойников чересчур велика. Подумай только, как ты их удивишь, когда вдруг введешь в тайное укрытие пандурского капитана!»

«Но ты ведь уже наш, и я доверяю тебе!»

Капитан признательно склонил голову и внезапно сказал:

«А сейчас, как бы это ни ошеломило тебя, разреши попросить у тебя руки твоей сестры Магдалены!»

Неожиданное сватовство действительно потрясло Яна Калину, но он без колебаний ответил:

«Если бы это зависело только от меня, я хотел бы видеть Магдулу всю жизнь рядом с тобой. А она знает о твоих намерениях?»

«Нет, и представления о них не имеет. И прошу тебя: ни слова ей о нашем разговоре. Она обо мне еще услышит и убедится в моей любви».

Несмотря на то что капитан понравился разбойникам, они настороженно приглядывались к нему, пока он наконец не сбросил пандурский мундир и не накинул, подобно им, на плечи галену[45]. Тут они окончательно успокоились.

– А теперь слушайте, други, – заговорил Ян, когда кувшин, переходивший из рук в руки, окончательно опустел, – это ведь только первая неожиданность. Теперь последует другая, еще большая, она, конечно, поразит и нашего нового товарища.

Вольные братья навострили уши.

– Так вот. Наступают трудные времена. Обстоятельства требуют от нас, чтобы мы находились как можно ближе к Чахтицам. Никогда мы не были там так нужны, как сейчас. Войско скоро пожалует, в этом нет никакого сомнения.

– А как обстоит дело с твоим кастеляном? – спросил Андрей Дрозд. – Когда он отправляется в Прешпорок?

– Не знаю. Он собирается сперва подлечиться и набраться сил в Пьештянах. Ни о чем другом и слышать не хочет. Прежде всего ему надо быть здоровым и сильным, а уж потом он готов начать борьбу даже один, хоть против целого мира. Еще неясно, вылечат ли его чудодейственные пьештянские грязи, но одно вполне достоверно: прежде чем он попадет к палатину, тут на нашу голову явится войско. Итак, мы должны находиться близ Чахтиц, чтобы видеть и знать все и при необходимости суметь вмешаться. Мы не можем скрываться, как кроты!

– Тогда мы скоро допрыгаемся! – пробурчал один из разбойников.

– Допрыгаемся, если покажем себя слабаками и не возьмемся за дело с умом. Вам никогда не приходило в голову, что над землей мы можем спрятаться куда лучше, чем под землей?

– В облаках, что ли? – воскликнул один из сомневающихся. – Для этого у нас должны, по крайней мере, вырасти крылья!

– Не волнуйтесь! – засмеялся Андрей Дрозд. – Переберемся в замок, и дело с концом!

– Ты угадал, Андрей, – улыбнулся и Ян Калина. – Вернее, почти угадал. Переберемся в гнездо Алжбеты Батори, только не в замок, а в более безопасное гнездо. В град!

– В град? – удивился капитан.

– Именно туда, – ответил Ян Калина. – Как вы знаете, я недавно был там в гостях. Я хорошо его осмотрел и уже тогда подумал, что там мы можем найти безопасное укрытие. Пандуры, гайдуки и солдаты будут нас искать по всем холмам, горам и долинам, но заглянуть в град, который после ухода кастеляна Микулаша Лошонского совсем обезлюдел, и не подумают. Сейчас там только два гайдука, с ними мы справимся без особого труда.

– Если там не разместят войско или хотя бы часть его, – засомневался Андрей Дрозд.

– Вряд ли. Несчастье Чахтиц в данном случае будет нашим счастьем. Войско разместится в Чахтицах, ради этого оно сюда и приходит: объедать и обирать по очереди граждан и делать для них жизнь невыносимой.

– Когда же переберемся? – спросили разбойники.

– Сей же час, други мои! – ответил Калина. – Я не знаю, когда придет войско и когда начнется поход на нас. Чем скорее будем на граде, тем лучше.

Разбойники сразу же стали готовиться к переезду. Глаза у них сверкали – это переселение им явно пришлось по нраву. Такое укрытие никому из них и не снилось.

Ян Калина с удовольствием сжимал в ладони огромный ключ от ворот града, который изготовил Павел Ледерер. Имрих Кендерешши свернул в узелок свою форму.

– Вдруг она еще пригодится, – заметил он со стыдливой улыбкой.

Разбойники между тем выходили поочередно из пещеры и собирались вокруг дерева, скрывавшего вход в нее.

– А теперь вперед, други! – послышался приказ. – Расходитесь по одному, по двое, и – на град!

12. Навязанное обручение

В Прешпорке

После встречи под Башовцами кортеж Алжбеты Батори продолжал свой путь в молчании.

Все чувствовали, что там, на дороге, проходящей через густой бор, произошло крушение двух молодых сердец. Но молчание было вызвано не сочувствием молодцу и девушке, а прежде всего тайной, окутавшей эту трагедию. Что общего может быть между предводителем лесных братьев и земанской дочерью?

Тишина воцарилась и в экипаже Алжбеты Батори – она прижимала к себе Эржику, нежно гладила ее, но не произнесла ни слова.

Алжбета была счастлива. Дочь никогда не казалась ей такой близкой, как сейчас. Разочарованная, отвергнутая, она преданно прижималась к матери. В ее страданиях мать казалась ей единственной опорой. И, кровно обиженная Дроздом, ненавидя весь мир, она начинала оправдывать графиню и сожалела, что была столь нетерпима к ней.

– Матушка, – шептала она со слезами на глазах, – я так несчастна, что хочу умереть…

– Глупышка ты моя, – утешала ее, привлекая к себе, мать. Даже она не могла сдержать слез, которые еще больше сближали с ней Эржику.

– Матушка, скажи, что ты любишь меня! – девушка никла к ней разгоряченной головой.

– Люблю, Эржика, люблю тебя больше всего на свете…

Вспыхнувшая с новой силой материнская любовь рождала в душе графини непреодолимое чувство жертвенности, самоотречения, жажду чуда.

– Скажи, Эржика, что мне сделать ради твоего счастья? Нет ничего на свете, в чем бы я могла тебе отказать.

– Ничего, матушка, ничего, только бы поскорее отсюда! Я уже не хочу возвращаться ни в Врбовое, ни в Чахтицы. Хочу жить в чужом городе, среди неведомых мне людей.

– Гони лошадей! – крикнула госпожа кучеру.

Гайдуки и кучер обрадовались приказу – они давно с опаской поглядывали на затянутое тучами небо, то и дело рассекаемое кривыми остриями молний.

В пьештянском замке все были уже на ногах, ворота гостеприимно распахнуты настежь. Гайдуки стояли на часах с самого полудня, давая понять Пьештянам, что едет сама госпожа.

Только въехал во двор кортеж, как полил дождь, сопровождаемый громом и вспышками молний.

В столовой расположились только мать с дочерью. Девушка едва касалась еды. За столом она не издала ни звука – говорила одна мать. Но все ее попытки оказались тщетными. В сердце Эржики острая боль притупилась. Гнев стал затихать. Но тем мучительнее было чувство разочарования.

Постелили ей в спальне матери. Графиня уложила ее, словно ребенка, на белые перины, поцеловала, прикрыла одеялом. Эржика нашла облегчение в тихом плаче. Сквозь плотно прикрытые ставни, будто из бесконечной дали, в спальню проникали раскаты грома. Мысли Эржики невольно обратились к Андрею Дрозду: где он, как укрывается от беснующейся стихии? В пещере ли он или под открытым небом, во власти потоков и вихрей?

Обессиленная последними событиями, она наконец уснула.

Разбудили ее поцелуи матери.

Сквозь открытое окно в спальню лились игривые лучи солнца. Ликующе голубел после дикой грозы небосвод. Эржика встала отдохнувшая, со свежим румяным лицом, с таким ощущением, будто воскресла из мертвых.

Выбежав во двор, она хватала из рук служанок корзины с ячменем и полными пригоршнями бросала золотистые зерна курам и петухам. И радостно хохотала, глядя, как к стае прибивались юркие воробьи, а жадные куры клювами отгоняли их от пиршеского стола.

Это была уже не хмурая, тайной печалью и страстью томимая девушка. Беззаботная молодость брала верх в душе и заявляла о своем праве радоваться жизни.

Дальнейший путь проходил уже не в таком тягостном настроении, как до Пьештян. Эржика больше не сидела недвижно в карете, похожая на застывшую мумию, а с интересом оглядывала впервые увиденные ею места. Все занимало ее. Она спрашивала название каждой деревни, мимо которой они проезжали, допытывалась, кто владеет тем или иным замком, то и дело выходила из кареты и приказывала гайдуку слезть с коня, садилась сама и уносилась далеко вперед, будто не могла уже дождаться приезда в Прешпорок. Порой она испытывала искушение свернуть с дороги и умчаться через горы и долы, преодолевая реки, – лишь бы подальше от кортежа. В горы, в леса, где она могла бы встретить Андрея Дрозда. И тут же ее охватывал стыд от подобных мыслей. В такие мгновения в ней оживала обида на Андрея Дрозда, и она резко пришпоривала коня, надеясь в бешеной скачке забыть обо всем.

Под вечер процессия, после остановки в Трнаве, подъезжала через Модру к Прешпорку.

Близ города, когда позади остался Рачишдорф[46] и совершенно отчетливо стал виден гордо возвышающийся прешпоркский град, один из гайдуков, ехавший впереди процессии, повернул к карете госпожи и учтиво проговорил:

– Осмелюсь напомнить ее графской милости, что до сих пор она не соизволила указать, какими воротами мы должны въехать в город и куда должны затем свернуть.

– Сколько лет ты у меня на службе?

– Десять, ваша графская милость.

– Мог бы уж все прекрасно знать.

– Я знаю, ваша милость, только я подумал, может, на сей раз…

– Никаких «может». Проваливай! – обрушилась она на гайдука.

Хотя Алжбета Батори ехала на этот раз из Чахтиц, а не из Вены, она, как всегда, въехала в город через Выдрицкие ворота. Многие вельможи предпочитали эти ворота для торжественного въезда в город.

Это были королевские ворота: через них при различных обстоятельствах триумфально вступали в Прешпорок венские сановники.

Кортеж огибал внутренний город, защищенный бастионами и четырьмя воротами. Он следовал по улицам, населенным преимущественно виноделами. Повсюду царило веселье. Во дворах, на завалинках, сидели виноделы со своими семьями и подручными. Ели-пили, по, заметив или услышав, что мимо приземистых домиков проезжает господский кортеж, выбегали на улицу.

Виноградари, самоуверенные прешпоркские обыватели, как и завсегдатаи шинков, где дозволено было продавать вино в розлив, стояли с гордой осанкой и с любопытством осматривали кортеж. Иное дело – обитатели гетто. Бородатые, с длинными волосами и пейсами, в засаленных кафтанах, евреи жались к стенам своих домов, стараясь – в знак глубочайшего уважения – держаться как можно дальше от кортежа венгерской аристократки. Но это все равно не ограждало их от унижений, несмотря на мольбы о заступничестве, обращенные к властям. Не только высокому сановнику – любому горожанину можно было безнаказанно оскорблять евреев. То был самый униженный в городе люд, отторженный от прочих жителей, точно племя прокаженных. А когда кому-либо из них приходилось – в поисках самых дешевых товаров – оказаться на христианской улице, то держался он точно человек с нечистой совестью, на которого вот-вот обрушатся взрывы ненависти и презрения. А вечером, едва начинало темнеть, городские стражи запирали решетчатые ворота, отделявшие гетто от остальных частей города. И горе еврею, застигнутому ночью за этими воротами.

Алжбету Батори, после отъезда из Чахтиц заметно подобревшую и проявлявшую непривычную снисходительность даже по отношению к своим служанкам, вид пестрой иудейской толпы вывел из себя. К пяти гайдукам, скакавшим впереди кортежа, присоединились теперь и те пятеро, что замыкали его. Они мчались по улицам, точно красный вихрь, яростно нахлестывая кнутами сгрудившихся жителей гетто.

Издавая горестные вопли, те кинулись к дверям домов, укрылись за ними. Когда же улицы совсем опустели, гайдуки принялись хлестать кнутами по окнам, из которых выглядывали любопытствующие.

Позднее, когда кортеж давно исчез из виду, евреи стали боязливо стекаться к синагоге. Стеная и заламывая руки, они жаловались раввину на новую несправедливость. Провидчески устремив взор в будущее, старец пытался утишить обиду паствы надеждой на более светлую, терпимую жизнь.

– Поверьте мне, – говорил он дрожащим голосом, – настанет час, и решетки, постыдно отделяющие нас от города, падут, Прешпорок примет нас и по справедливости воздаст нам за пережитый позор и унижение.

Пышный кортеж тем временем продвигался по Долгой улице, которая была действительно долгой, поскольку соединяла Выдрицкие ворота с Лауринскими. В нескольких шагах от Лауринских ворот, в башне которых был устроен застенок для допросов преступников, стоял большой заезжий двор «У дикаря».

Там селился чужестранный посольский люд, приезжавший в Прешпорок по всевозможным делам, а также вельможи, у которых не было на Дунае собственных дворцов.

Алжбета Батори заняла целый ярус здания. Гайдуки с Дорой и девушками разместились возле конюшни в задней части двора, предназначенной для прислуги. Едва гайдуки разгрузили повозки и перенесли в дом сундуки с одеждой, драгоценностями и подарками, на дворе показались нарочные от различных высокородных особ. В торопливо нацарапанных посланиях представители местной знати оповещали Алжбету Батори о том, что предлагают в ее распоряжение свои дворцы вместе с прислугой и сочтут за высокую честь приютить ее под своей крышей. Однако она, всячески высказывая свою благодарность, отвергла все приглашения.

Когда совсем стемнело, явился хозяин заезжего двора, чтобы собственноручно возжечь в покоях редкого гостя огни в массивных серебряных подсвечниках.

Алжбета Батори подняла голову, склоненную над столом, на котором находились чернильница, ручка, множество заточенных перьев, мелкий песок в песочнице для просушки чернил и печатный воск. Хозяин стоял перед ней на почтительном расстоянии и молча ждал распоряжений.

– Кто из господ нынче остановился в Прешпорке? – спросила она.

У содержателя двора был готовый ответ на этот вопрос: он содержал одного опустившегося вечного студента, который таскался по всем питейным заведениям, вынюхивая, что творится в городе, кто пожаловал в Прешпорок, а кто покинул его.

– А палатин? – спросила она, когда трактирщик выложил все, что знал.

– Его светлость нынче утром изволил отбыть.

Новость неприятно удивила ее.

– Куда? И когда он собирается вернуться?

– В Вену, к королю. А вернется не раньше, чем через две недели.

– А граф Иштван Няри[47]?

Услышав, что граф в Прешпорке, она отпустила трактирщика и сказала с улыбкой:

– Твой жених, оказывается, здесь, Эржика!

Ее слова неприятно отозвались в душе девушки.

Выйти замуж… Она уже не была столь уверена в правильности своего решения, вызванного болью обманутой любви и негодованием. Новая, чужая обстановка, страх за будущее снова погасили веселье и радость часов, проведенных на пути из Пьештян. Она промолчала, лишь постаралась представить себе человека, которому, по выбору матери, она должна будет отдать свою руку и сердце.

Алжбета Батори в первую минуту подумала было отправиться в Вену и навестить там палатина. Но мысль о ране, которая снова начала ныть, и вид печальной дочери, которой необходимо забыться в развлечениях, утвердили ее в решении остаться в Прешпорке и подождать здесь возвращения палатина. В конце концов она даже обрадовалась тому, что до встречи с палатином располагает столькими свободными днями. Тем временем она подыщет знаменитого врачевателя, который обиходит и исцелит раненую ногу, а также позаботится о будущем Эржики. Целых две недели она будет ходить в гости, развлекаться, сделает все, чтобы снова расцвела ее давнишняя слава. Она возобновит прерванные связи со знатными семьями и всем даст понять, что она уже не скорбящая вдова, угрюмая нелюдимка, а женщина, жаждущая всех земных радостей. И в замке воцарится новая жизнь!

Она будет приглашать знаменитых людей, устраивать пиршества и развлечения, о которых слава пойдет по всей Венгрии. И высокие гости, отдыхая после празднеств под ее крышей, и слышать не захотят о слухах насчет ее ночей в подземелье. И будут только поражаться тому, что она день ото дня становится прекрасней, и не найдут таких слов, чтобы оценить ее красоту в вечно новых образах и сравнениях.

Эржика долго лежала с открытыми глазами. При звуках печального вечернего колокольного звона сердце ее сжималось от боли и чувства покинутости. Если бы она взглянула в эти минуты в лицо матери, то увидела бы на нем в сиянии светильника счастливую улыбку.

Алжбета Батори, несокрушимо верившая в удачу своих замыслов, отошла ко сну такой спокойной и довольной, какой давно не была. Ей вспомнилось, что в Прешпорке она встретила своего желанного незнакомца. И во сне она почувствовала на лице его горячее дыхание и поцелуи, исполненные страсти.

Бабочка, летящая на свет

– По слушай, Дора, – сказала Алжбета Батори после недельного пребывания в Прешпорке, – надо кому-нибудь отправиться в Чахтицы выведать, что нового, сколько нанято служанок. И еще: не зашевелились ли недруги в мое отсутствие и что следует мне предпринять в этой связи по возвращении.

– Я сама отправлюсь в Чахтицы, ваша светлость, – с готовностью ответила Дора. – На гайдуков нельзя полагаться. Любой из них только и думал бы, как бы поскорее вернуться в Прешпорок. Тут у них райская жизнь, нахвалиться не могут.

– Ну что ж, Дора, поезжай сама. А гайдуки и впрямь так довольны?

– Еще бы! Расфранченные, точно господа, шляются по корчмам, сорят деньгами, стоит им появиться – сразу же приковывают к себе внимание завистников. И они поют хвалу своей госпоже и тем самым еще больше разжигают зависть. Половина Прешпорка хотела бы поступить на службу к вашей милости.

– Это мне по нраву, Дора. У тебя деньги, одари гайдуков. Пусть превозносят свою госпожу. А двух девушек, что приехали с нами, отвези назад в Чахтицы. – И она выразительно подмигнула Доре. Та догадливо кивнула: девушек надо потому увезти, чтобы те в удобную минуту не открыли глаза десяти служанкам, нанятым в Прешпорке. Она не решилась высказать свои опасения вслух, ибо Эржика стояла рядом.

Дора тут же отправилась в путь.

Эржика позавидовала ей. Она с радостью тоже уехала бы, только не знала зачем, не знала куда – она даже боялась искать ответы на эти вопросы.

– Почему ты такая хмурая, дочка? – спросила Алжбета Батори. – Чего тебе не хватает, чего бы ты желала?

– Не знаю, матушка. Но я очень несчастна, мне так грустно, что, кажется, сердце не выдержит.

Мать бросила на нее испытующий взгляд.

– Ничего удивительного, доченька. Ты живешь здесь иной жизнью, чем в Врбовом. Но ты привыкнешь, тебе станет хорошо, ты обязательно поймешь, что, собственно, только теперь по-настоящему начала жить. Убедишься, что жизнь в безрадостной деревне среди обшарпанных, жалких халупок, среди оборванных, по горло заляпанных грязью крестьян – вовсе не жизнь. Там дни протекают однообразно, перед тобой одни и те же примитивные лица, там невозможны яркие впечатления. Это всего лишь тихое прозябание, на какое была и я до сих пор обречена в чахтицком замке.

Эржика молчала. Она напрасно стала бы объяснять, что презирает прешпоркский высший свет, что мечтает о той деревенской жизни, которая якобы не ведает ярких впечатлений. С какой радостью она увидела бы вокруг себя эти так называемые примитивные лица ободранных и по горло заляпанных грязью людей! Она напрасно стала бы говорить, как ненавидит надушенных, прилизанных щеголей, что в забавных позах раскланиваются с ней и нашептывают слова, которых она даже не понимает, но чувствует, до чего они пропитаны ядом фальши.

– Ты словно бабочка, Эржика, – сказала после минутного раздумья мать, – бабочка, летящая на свет. Взор твой все еще ослеплен, голова кружится, и ты неуверенно летишь к светильнику. Ничего, скоро ты выйдешь из этого состояния, а потом тебя будет пьянить уже собственная красота, которая расцветет только здесь, где ты найдешь людей, способных ее оценить, понять и восторгаться ею.

Тут явилась толпа портних.

В покоях заезжего двора зашелестел легкий шелк, распростерся бархат, тяжелая парча, забелели кружева, запели ножницы, замелькали иглы – ловкие руки принялись шить из драгоценных тканей великолепные туалеты. Госпожа неусыпно следила за покроем и за каждым стежком. Она и Эржику подбивала проявить свой вкус.

– Ты должна быть прекрасна, Эржика, так прекрасна, чтобы никто не мог отвести от тебя взгляда!

Вечером вокруг них хлопотало десять служанок.

Когда они уже были одеты, графиня открыла перед Эржикой шкатулку с драгоценностями.

– Выбирай, – сказала она.

При взгляде на великолепные украшения девушка вскрикнула, всплеснула руками:

– Я могу выбрать любое, которое мне понравится? – неуверенно спросила она.

– Притом не только одно, а сколько захочешь, и не возвращай их, а положи в свою шкатулку.

– А у меня нет шкатулки! Мне до сих пор и не снилось, что у меня могут быть украшения!

– А ты загляни в свою комнату. У тебя сейчас есть все то, чего раньше не было.

Эржика побежала в свою комнату. До матери донесся ее радостный вскрик. Эржика увидела шкатулку с художественной резьбой. Крышка и все ее грани сверкали разноцветными, сказочно прекрасными каменьями.

В восторге она прижала ее к груди, бросилась к матери и рассыпалась в благодарностях.

– Не надо так благодарить, Эржика, – успокаивала ее мать, счастливая ее счастьем. – Лучше выбери-ка себе украшения, без них твоя шкатулка была бы как колодец без воды, как цветок без аромата.

Эржика загляделась на груду драгоценностей. Робко перебирая их, словно они обжигали пальцы, она выбирала из шкатулки ожерелья, браслеты, кольца, булавки и заколки и раскладывала их на столе.

– Не знаю, что и выбрать! – Она опьяненным взором разглядывала драгоценности.

– Тогда выберу я!

И Алжбета Батори застегнула ей на шее ожерелье, приколола брошь, надела браслеты и кольца.

Эржика увидела себя в зеркале такой, какой снилась себе в самых невероятных снах. Мать восторженно любовалась ею.

– Ты прекрасна, очаровательней, чем я могла представить. Нареченный твой жених загорится любовью с первого взгляда!

– Я сегодня с ним встречусь?

– Да. На вечере у Эстерхази!

Эржику охватило дурное предчувствие, страх перед избранным матерью женихом. Красота ее больше не радовала сердце. Она сникла, ей показалось, что блеск украшений, делавший ее прекрасной, потускнел. Если бы она могла стать настолько уродливой, чтобы жених отпрянул и кинулся прочь…

Эта внезапная перемена насторожила мать.

– Что с тобой, Эржика? Разве ты не мечтаешь о той прекрасной жизни, что ждет тебя, о высокородном женихе, о роскоши и славе, которые будут сопровождать тебя на каждом шагу? Или тебя опять потянуло к этому разбойнику?

Эржику залил румянец. Мысленно она действительно то и дело обращалась к Андрею Дрозду, убеждала себя ненавидеть его. Но ненависти было все меньше, а печали – все больше.

В ее раздумьях тяжесть преступления Андрея Дрозда постепенно уменьшалась, она все больше представлялась ей рыцарским поступком. Девушка приходила к убеждению, что это было не отречением от нее, а самоотречением. Молодец не хотел взять ее с собой, поскольку любовь между ним, разбойником, и ею, дворянской дочкой, любимицей Алжбеты Батори, считал бессмысленной.

Об этой реальности напомнила ему еще раз встреча, при которой он увидел ее в обществе Алжбеты Батори. Он вел себя как тоскующий влюбленный, но стоило ему заметить чахтицкую госпожу, как он окаменел, и от него повеяло холодом. И не обобрал он Алжбету Батори только ради нее, как ради нее не размолотил экипаж и не разгромил весь кортеж. А ведь она ударила его, а он за это оскорбление не только не стер ее в порошок жерновами ладоней, но даже бровью не повел – повернулся и, не проронив ни звука, отошел. Рассуждая так, она невольно рисовала себе его поступок во все более и более радужных красках, ее начинали терзать укоры, что это именно она вела себя подло. А ведь из-за своей уязвленной гордости она желала ему смерти!

– Почему ты молчишь? – Глаза Алжбеты Батори разгорались гневом. – Действительно тот разбойник все еще тревожит твое сердце?

– Не говори об этом, матушка, – попросила Эржика, – не напоминай мне об Андрее Дрозде.

– Отчего же не напоминать? – раздраженно настаивала мать. – Разве ты не выбросила его из своего сердца? А то, может, раздумала выходить замуж?

– Нет, не раздумала. Выйду! Но я хотела бы венчаться под звон чахтицких, колоколов!

Она произнесла эти слова безрадостно, точно осужденный, высказывающий последнее желание. Она хотела, чтобы свадьба состоялась именно в Чахтицах – пусть о ней узнает Андрей Дрозд. Пусть страдает так же, как она! А в душе таилась робкая надежда: вдруг он, если любит ее, явится в решающую минуту и не позволит, чтобы кто-то другой связал себя с ней на всю жизнь клятвой верности…

– Хорошо, хорошо, – успокаивала ее мать, – пусть будет по-твоему. Свадьбу сыграем в Чахтицах и – по твоему желанию – под звон всех колоколов. Будет и погребальный звон!..

– Нет, – воскликнула Эржика, – не хочу, чтобы колокол но умершему жалобно ныл в день моей свадьбы!

– Мне кажется, ты уже не хочешь, чтобы погребальный звон провожал разбойника в преисподнюю! – вскинулась мать.

– Я не хочу, чтобы он умер в день моей свадьбы и по твоему повелению, матушка! Прошу тебя, если ты действительно любишь меня, чтобы ни случилось, не желай его смерти, даже если твои холопы одолеют его, ты даруешь ему жизнь!

Алжбета Батори кипела от возмущения, но пересилила себя – Эржика так преданно прижималась к ней, она была сплошным воплощением мольбы. Графиня чувствовала: открой она дочери свое подлинное лицо, скажи, что на самом деле думает, – снова потеряет ее.

– Хорошо, дарую ему жизнь! – пообещала она и погладила дочь по распаленным щекам. Но рука была холодна как лед.

Эржика пытливо вгляделась в лицо матери. Она чувствовала всю неискренность ее обещания…

На вечере у Эстерхази

От ворот заезжего двора с внушительным грохотом откатила парадная карета. Следовала она недалеко – примерно до середины Долгой улицы, ко двору Эстерхази.

В карете сидела, готовая ко всяким волнующим событиям, чахтицкая госпожа, рядом – с бьющимся сердцем Эржика. Хотя она и жила в дворянском доме и воспитывалась как надлежит барышне, однако в роскоши Эржика не купалась. Ей и не снилось, что настанет день, когда, великолепно одетая и увешанная драгоценностями, она поедет на бал венгерской знати во дворец графа Эстерхази.

Она с тревогой думала о встречах во дворце, о толпе гостей, которые нынче наводнят его. Как она будет чувствовать себя в этом великосветском обществе? Не опозорит ли мать? Как пройдет встреча с женихом, с графом Иштваном Няри? Почему мать выбрала ей в мужья именно этого человека? По чему она так убеждена, что он женится на ней по ее приказанию?

– Эржика, – словно читая мысли дочери, отозвалась Алжбета Батори, когда они стали приближаться к великолепному дворцу Эстерхази, – только не смущайся, что ты впервые в жизни оказываешься в таком большом и избранном обществе. Веди себя так, как подсказывает тебе твое чувство и вкус, впрочем, я постоянно буду рядом с тобой.