Текст книги "Зовем вас к надежде"

Автор книги: Йоханнес Марио Зиммель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 52 страниц)

43

– Простой смертный, рожденный женщиной, молодой и беспокойный, распускается подобно цветку и увядает, он бежит словно тень, он живет недолго, он уходит, и ветер не знает его последнего пристанища, – говорил священник.

Он стоял перед открытой могилой, в которую только что опустили гроб с телом Кэти. Могила была на том же самом кладбище, где уже много лет лежала Джорджия. Кэти всегда хотела быть похороненной на этом же кладбище – в старой и очень красивой роще, в земле которой покоилось много добрых и знаменитых людей. 5 октября 1975 года эта роща походила на сказочный заколдованный сад. И здесь листва деревьев была окрашена в золотой, желтый, красный и коричневый цвета. Среди могил с уже увядающими цветами в мягком теплом воздухе сверкали изящные шелковистые нити паутины. Линдхаут никак не мог вспомнить, как называлось время таких летающих паутинок. Но потом в памяти все же всплыло: бабье лето – так называется это в Германии. Ах, как давно он там не был…

Рядом с Линдхаутом стоял Колланж. Они были единственными, кто вместе со священником поехал за машиной, доставившей на кладбище гроб, – очень маленькая траурная группа. «Но ведь у Кэти, – думал Линдхаут, слушая слова священника и не вникая в них, – действительно не было ни одного родственника и ни одного друга – только я, с тех пор как Труус в Берлине. Кэти очень не хватало Труус, она ее так любила. Она была доброй и храброй женщиной, только счастья было мало в ее жизни: рано потеряла мужа, а потом и своего славного сына Гомера. Муж лежит на другом кладбище, не знаю на каком, а Гомер пал в Корее, в октябре пятидесятого. Это было двадцать пять лет назад: тогда Кэти принесла мне телеграмму: „Министерство обороны с прискорбием вынуждено сообщить…“ Да, у Кэти действительно было мало счастья в жизни».

Линдхаут видел, как листья то и дело падали с веток деревьев.

– …чтобы Ты ей все доброе, что она сделала на земле, воздал сторицей, – говорил священник.

«Да, Бог действительно должен это сделать, – подумал Линдхаут. – Но, видимо, Бога нет».

– …чтобы Ты, вечный свет, воссиял ей…

«Почему слишком рано всегда умирают не те люди?»

– …чтобы Ты даровал ей вечный покой и вечный мир…

«И снова я стою перед могилой. Здесь, на этом кладбище, я уже стоял однажды, потом на лесном кладбище в Берлине, когда похоронили Клаудио. Кто будет следующим? Я?»

– …поскольку Ты, Боже, Ты воскресение и жизнь. Кто верит в Тебя, будет жить, даже если он умер…

«Да, конечно, – подумал Линдхаут, – лучшее в человеке всегда остается на земле, я так часто об этом думал и считаю, что это правда. Так много хорошего от Джорджии, и Кэти, и Клаудио – лучшее от стольких хороших людей…»

– …и каждый, кто верит в Тебя, не умрет во веки веков, аминь, – произнес священник.

«Мне надо позвонить Труус и все ей рассказать, – думал Линдхаут. – Всю подготовку к похоронам Кэти взяло на себя похоронное бюро. Я спал почти два дня и две ночи, теперь я снова в форме.

Но Кэти мертва, Кэти мертва. Я должен сказать об этом Труус. Из-за своего долгого сна я выбился из двухдневного цикла. Труус уже ждет моего звонка. Будем надеяться, что она не очень беспокоится. Да нет, иначе бы она уже объявилась. Потом мне, наверное, придется лететь в Базель, в „Сану“. Теперь опять будет много работы: ведь жизнь идет дальше – живем мы или умираем, смеемся или плачем. Жизнь идет все дальше. С нами и без нас. Страшно ли это? Утешение ли это? А если утешение – то для кого?»

44

– Вас ждет один господин, профессор. Уже больше часа, – нервно сказала Мэри Плойхардт, секретарша, женщина лет пятидесяти, работавшая у Линдхаута с 1950 года, с момента его прибытия в Лексингтон.

Линдхаут и Колланж сразу же после похорон Кэти поехали в институт; они еще были в темных костюмах и черных галстуках.

– Что за господин?

Вместо Мэри ответила Эйлин Доланд – симпатичная, молодая женщина, которая работала у Линдхаута около трех месяцев в качестве второй секретарши – одна Мэри больше не справлялась:

– Он из Вашингтона. Его зовут Ласт, Говард Ласт. Он комиссар из Управления по контролю за продуктами и лекарствами.

– Что ему еще здесь нужно? – Линдхаут казался обозленным. Было 14 часов 45 минут, и он собирался в 15 часов позвонить Труус в Берлин.

Эйлин, блондинка, на которую Линдхаут всегда смотрел с восхищением, пожала плечами:

– Мистер Ласт ничего не захотел нам сказать. Мы попросили его подождать в приемной.

– Ах да, ведь этот Ласт предупредил о своем визите. По телефону. Я совсем забыл об этом. – Линдхаут вздохнул и вышел из бюро. В приемной он увидел немолодого худощавого мужчину с остатками волос, узкогубым ртом и внимательными серыми глазами. Ростом Говард Ласт был выше Линдхаута. Извинения, которые начал было произносить Линдхаут, он отмел в сторону движением руки:

– Вы не могли знать, когда я приду, профессор! – Его голос звучал приятно, но очень решительно. – Мы можем побеседовать где-нибудь в другом месте?

– Пройдемте, пожалуйста, в мой кабинет, мистер Ласт, – сказал Линдхаут. – Я пойду вперед, извините…

Спустя две минуты они сидели в кабинете Линдхаута. От сигарет, как и от напитка, Ласт отказался:

– Я еще хочу успеть на вечерний рейс, поэтому перейду сразу к делу.

– Пожалуйста. – Линдхаут подумал: «К сожалению, Труус придется подождать моего звонка. Дело, кажется, важное, иначе этот Ласт не приехал бы». – О чем пойдет речь?

– Управление по контролю за продуктами и лекарствами получило ваш новый препарат и документы…

– Я знаю. Это же мы вам все направили, мистер Ласт!

Тот погладил свой красивый галстук из фуляра:

– К сожалению, как раз нет, профессор.

– Что это значит?

– Это значит, что вы направили нам новый препарат, но не все документы. – Казалось, у Ласта была какая-то тайная связь со своим галстуком – так нежно и любовно он с ним обращался. – Отсутствуют детальные отчеты о синтезе, профессор. Если вы и мы дадим сейчас поручение провести клинические испытания на человеке, то все документы должны быть у нас – у нас, а не у тех, кому мы эти испытания поручаем. Само собой разумеется, и вы очень хорошо знаете это, что мы будем держать все отчеты в абсолютной тайне, синтез препарата в особенности. Клиники по вашему и нашему выбору получат только субстанцию и руководство к применению. Все права собственности, естественно, остаются у «Саны», по заданию которой работаете вы и доктор Колланж.

– Это очень любезно! – Линдхаут терял терпение.

– Ради бога, профессор Линдхаут! Я только исполняю свой долг. А мой долг – позаботиться о том, чтобы Управление по контролю за продуктами и лекарствами получило все документы!

– Если вам действительно совершенно необходимо точное описание отдельных этапов синтеза, тогда вам нужно обращаться не к нам, мистер Ласт, – сказал Линдхаут.

– Почему?

– Потому что оно давно находится в американском дочернем обществе «Саны» в Нью-Йорке.

– Но я не понимаю! Я как раз от «Саны» в Нью-Йорке. Там мне сказали, что я должен лететь к вам! – Сейчас Ласт был, мягко говоря, раздражен.

– Что за ерунда! Как может «Сана» в Нью-Йорке утверждать подобное?

– Это вы должны спросить у «Саны» в Нью-Йорке, а не у меня!

– Что я тут же и сделаю, мистер Ласт! – Линдхаут схватился за телефонную трубку.

В течение следующего часа он говорил много и с явным нетерпением. В конце концов выяснилось, что один господин из дочернего общества «Саны» в Нью-Йорке, который сейчас как раз был в отъезде, действительно сказал мистеру Ласту, что отсутствующие документы находятся в Лексингтоне.

Не стоит горячиться, подумал Линдхаут. Бюрократия, чванство. Но где же на самом деле находятся отсутствующие отчеты? Он же направил их в «Сану»! Не по почте – с Колланжем! Нью-Йорк дал ему понять, что следует обратиться к президенту Гублеру в центральном офисе «Саны» в Базеле.

Линдхаут позвонил в Базель. На все это уходило время. Гублер заявил, что действительно получил отчеты из «Саны» в Нью-Йорке.

– Они лежат здесь в сейфе, здесь они и останутся. Этому мистеру… как его зовут?

– Ласт!

– Этому мистеру Ласту они не нужны! Конечно, они его интересуют! Вообще-то фармацевтические фирмы предоставляют в Управление по контролю за продуктами и лекарствами и отчеты по синтезу – но только не тогда, когда речь идет о таком важном новом веществе! Дайте-ка мне этого господина! – Линдхаут протянул трубку Ласту. Последовала короткая, в умеренно возбужденном тоне беседа, в конце которой Ласт заявил, что все понимает. Он положил трубку.

– Итак, я мог бы и не лететь сюда, – сказал он. – В данном случае я могу понять стремление делать из всего тайну, но я ведь тоже только выполняю свой долг! Мы государственное ведомство. Неужели господин Гублер боится, что мы выдадим способ изготовления его средства против зависимости каким-нибудь американским фармацевтическим концернам? Это граничит с оскорблением! Во всяком случае, это абсурдно!

Линдхаут встал:

– Мистер Ласт, я должен вас поправить!

– В каком смысле?

– Вы только что сказали – «средство против зависимости». Это свидетельствует не только о досадном недоразумении, но и об абсолютном незнании материи, о которой идет речь!

– Послушайте… – начал было Ласт, но Линдхаут не дал себя перебить. – Мы передали вам на проверку действующий в течение семи недель антагонист морфия и героина, а не средство против зависимости!

– Но если ваш препарат семь недель…

– Пожалуйста, дайте мне договорить, мистер Ласт! – Линдхаут был разъярен. – Антагонист – даже если бы он действовал двадцать недель – не решает проблему зависимости! Решение, помощь, спасение наш препарат приносит только таким наркозависимым, которые готовы им лечиться! Добровольно! По существующим законам врачам запрещается насильственно делать инъекции или вообще лечить людей каким-либо средством против их воли. Устранить проблему не может ни один антагонист, каким бы идеальным он ни был. Технически, однако, он представляет собой огромную возможность обуздать зависимость…

– Да какой же наркоман по доброй воле прекратит вводить себе наркотик и согласится на ваш антагонист? – спросил Ласт, удивленно подняв брови.

– Ну вот, – сказал Колланж, – теперь вы рассматриваете это дело, исходя из другой крайности, то есть опять неверно! Собственно, каждый зависимый в какой-то момент готов к воздержанию!

– Да? А мотивы? – спросил Ласт.

– Например, из-за трудностей со снабжением. Или из-за обнищания – он больше не может платить за наркотик. Или он совершил преступление, сидит за решеткой и не имеет больше доступа к наркотику. Настоящая борьба с зависимостью заключается в блокировании поставок и в психотерапевтической реабилитации – и здесь наш антагонист имеет огромное значение! Подумайте о колоссальном числе зависимых от героина людей, которые в рамках программы «Поддержка» получали и все еще получают от государства метадон! Всех их можно было бы лечить нашим антагонистом! Это значительно бы упростило ситуацию. Теперь вы поняли?

– Ну конечно, профессор! – Ласт был сбит с толку, он слегка похлопал по своему галстуку. – Поверьте, я восхищен вами! Извините, если я перед этим неправильно выразился… однако…

– Однако?

– …однако мы в Управлении по контролю за продуктами и лекарствами тем более ответственны за ваш препарат! Если при его применении обнаружатся, упаси бог, вредные побочные воздействия, то пострадавшие во всем мире возложат ответственность на нас! Вы только вспомните о различных катастрофах с лекарственными средствами, разразившимися за последние годы, – взять хотя бы контерган в Германии.

Линдхаут стал торопливо вышагивать взад-вперед:

– Вы уже определили клиники, куда отдадите на проверку наше средство?

– Еще нет, профессор. Мы ни в коем случае не должны действовать опрометчиво, это самое худшее, что может быть. Но определенно – это не будут американские клиники…

– Естественно, нет, – сказал Линдхаут и посмотрел на Колланжа, губы которого скривились. Они оба знали, как обычно поступали все производящие лекарственные средства концерны, когда закон требовал проверки новых препаратов. В Соединенных Штатах требования, предъявляемые к клинической проверке лекарств на людях, невероятно строги. Поэтому многочисленные поручения по проверке препаратов давались клиникам в европейских, а также в восточноевропейских странах, где предписания были не так строги. Ведь в этих случаях речь всегда идет о том, чтобы как можно скорее получить разрешение на производство лекарств. Дело касается денег, многих миллионов! И тогда прекращается любая политическая вражда, любая идеология. При таких деньгах нет больше «железного занавеса». Это признают по обе стороны «железного занавеса». Потому что хотя поручения по проверке нового медикамента и даются Управлением по контролю за продуктами и лекарствами, но оплачиваются они фирмами-производителями, и оплачиваются очень хорошо…

Самодовольство мистера Ласта вызвало у Линдхаута ярость.

– Послушайте, – сказал он резко, – мы идем к катастрофе, связанной с потреблением наркотиков! Как Европа, так и Америка! Проверка средства необходима, это я понимаю. Но ее нужно осуществлять как самое приоритетное мероприятие! С максимально возможным ускорением! Вы, конечно, знаете, что в ряде европейских государств – в том числе и у нас в Америке – из-за взрывного распространения наркотиков началась паника, которую можно понять! Вы, например, знаете, что итальянский министр здравоохранения только что потребовал, чтобы зависимым от героина наркотик предоставлялся бесплатно под государственным контролем, потому что Италия просто не справляется с преступлениями, связанными с нелегальной доставкой наркотиков!

– Все это мне известно, – мягко сказал Ласт. – Будьте уверены – все будет сделано как можно быстрее. Но пока АЛ 4031 при клиническом применении на человеке не будет признана действительно неопасной, «Сана» не должна ее производить! Я с особой настойчивостью должен заявить вам это от имени шефа моего ведомства. Я уверен, мы поняли друг друга.

– Абсолютно, – сказал Линдхаут. – Во сколько вылетает ваш самолет в Вашингтон?

– Приблизительно через два часа… А что?

– А то, что я полечу с вами и буду говорить с вашим шефом!

– И что вы ему скажете?

– Что на счету каждый час, и каждый час мы должны использовать!

45

– Алло? Адриан, наконец-то! – Труус глубоко вздохнула. – Я уже опять собиралась звонить тебе в институт! Я так волнуюсь, что ты не даешь о себе знать!

– Мне жаль, Труус, но это не ваш отец, это Колланж… – услышала Труус мужской голос.

В Берлине было 22 часа 50 минут, и уже два дня без перерыва шел дождь. Труус чувствовала себя так мерзко, как будто заболевала гриппом, и настроение было соответствующим.

– Жан-Клод!

– Да, Труус. – Связь была плохой, что-то на линии все время шумело и потрескивало.

– Почему вы? – Страх охватил Труус. – Адриан болен? С ним что-то случилось? Он…

– С вашим отцом все в порядке, Труус, – перебил Колланж. – Он только просил меня позвонить вам, чтобы вы не волновались из-за его долгого молчания. Здесь много всего произошло за последние дни…

– Произошло? Что?

– Мы наконец справились с последними трудностями, касающимися нашего антагониста. Он уверенно снимает действие героина на семь недель, и представьте себе – любых, каких угодно сильных доз!

– Я рада за всех вас. И за себя, – сказала Труус.

– Почему за себя?

По стеклам большого окна крупными каплями барабанил дождь. Бушевал сильный ветер. Стонали ветви деревьев в парке. Зима в этом году пришла в Германию очень рано.

Труус закашлялась, потом ответила:

– Потому что сейчас я могу надеяться, что отец отдохнет и побережет себя. Невозможно смотреть, как он загоняет себя – в его возрасте…

– Да, вы правы, Труус… – смущенно сказал Колланж. – Только об отдыхе думать пока не приходится.

– Почему?

Колланж объяснил, что подключилось Управление по контролю за продуктами и лекарствами и что Линдхаут как раз сейчас с неким мистером Ластом, сотрудником этого ведомства, сидит в самолете, чтобы самому разобраться в Вашингтоне.

– …вы ведь понимаете, что теперь нужно как можно быстрее ускорить предписанный процесс проверки. Героин стал угрозой во всемирном масштабе! Я слышал, что несколько часов назад французская полиция обнаружила и конфисковала пять тонн героина. Пять тонн – представьте себе! Ваш отец должен сейчас сам заняться проверкой. Вы ведь знаете, как обычно работают ведомства…

– А все это он не мог сам мне сказать? – Труус была раздражена. – Несколько дней я жду его звонка. Здесь все так уныло. Уехать я пока тоже не могу. Тут внезапно объявился один человек, который утверждает, что имеет права на наследство. Я никак не разберусь с адвокатами. Почему Адриан хотя бы не позвонил мне?

– Если для вас это было так срочно, почему вы не позвонили сами, Труус?

– Да я звонила! В институт и на Тироуз-драйв. В институте мне сказали, что его нет, и дома он не отозвался.

– Он спал.

– Что он делал?

– Спал.

– Два дня подряд?!

– Он совсем выбился из сил. А потом произошло еще кое-что.

– Что-то скверное?

– Миссис Гроган умерла. Остановка сердца.

Труус начала беспомощно плакать:

– Кэти… наша Кэти…

Колланж чувствовал себя все более неуютно:

– Ее уже похоронили, Труус… все так сложилось…

– Кэти мертва… – Труус посмотрела на окно, по которому струился дождь. Казалось, окно тоже плачет. Она долго молчала. Потом сказала: – Вы должны понять мое потрясение, Жан-Клод. Кэти так долго жила у нас. После смерти Джорджии она была как… – У Труус перехватило дыхание, она не могла говорить.

– Как мать для вас, я знаю, Труус. – Теперь Колланж заикался от смущения. – Понимаю… я вас очень хорошо понимаю… мы все… мы все очень опечалены смертью Кэти… А тут еще этот чиновник из Вашингтона… Ваш отец… он… я уже говорил… у него просто больше не было ни минуты времени. Поэтому он попросил меня хотя бы коротко проинформировать вас обо всем, что случилось… Конечно, он свяжется с вами из Вашингтона…

– Когда?

– Этого он не мог сказать. Он сделает это в первую свободную минуту, которая у него появится, Труус. Весь смысл моего звонка – успокоить вас! Пожалуйста, наберитесь терпения. Ведь замечательно, что он нашел антагонист, правда?

Ветер и дождь расходились все больше.

– Да, – сказала Труус. – Замечательно. – Она взяла себя в руки. – Значит, буду ждать его звонка. Большое спасибо, Жан-Клод.

– За что же «спасибо»? Это само собой разумеющееся! Я мог бы и сам додуматься до этого!

– Еще раз спасибо, – сказала Труус. – Спокойной ночи. – Она положила трубку и посмотрела на мокрое окно. Сейчас даже ветви били по стеклам. Над домом, удаляясь, прогремел самолет, шедший на посадку.

46

Через три часа резкий звонок телефона вырвал Труус из ее запутанных снов. Она села в постели, обнаружив, что пропотела, и сняла трубку.

– Труус! Наконец-то! Это Адриан! Только сейчас вошел в гостиничный номер. Жан-Клод тебе звонил?

– Да.

– Ты не должна обижаться на меня…

– Я совсем не обижаюсь!

– Нет, обижаешься. – Голос Линдхаута звучал удрученно. – Ты меня так хорошо знаешь, ты знаешь, какой на мне был груз, – а теперь еще это! Нет, этого ты не знаешь. Этого ты даже не можешь себе представить! Кажется, что все в Управлении по контролю за продуктами и лекарствами сошли с ума! Один отсылает меня к другому, а завтра рано утром я должен лететь в Нью-Йорк, где их шеф участвует в одном конгрессе. После этого… я не знаю… Европейским клиникам должны поручить проверить АЛ 4031. Гублер бушует, потому что американцы действуют так вяло! И я в ярости от этой тупости! И еще бедная Кэти… ты знаешь об этом от Колланжа, да?

– Да.

– Бог мой, Труус, я некоторое время буду в дороге! Ты должна простить меня, если я не смогу позвонить тебе в назначенное время. Все скоро разрешится. Но пока… – Он услышал, как Труус кашляла. – Что случилось? Ты заболела?

– Нет. Или да, возможно я схватила легкий грипп. Погода здесь отвратительная. Сильный ветер, дождь и холод – и одиночество, и все время эти адвокаты, потому что здесь объявился один, который… Но я не хочу нагружать тебя своими заботами, Адриан.

– Что случилось, Труус?

Она рассказала о мнимом наследнике.

Линдхаут выругался.

– Поручи все своему адвокату! – сказал он. – Дай ему общую доверенность на ведение всего дела о наследстве!

– Я никому не дам общую доверенность! Ты сам знаешь, как все может обернуться, Адриан!

– Да, пожалуй, ты права… но войди и в мое положение…

– Да я все понимаю, Адриан! Бедная, бедная Кэти! Кто теперь в нашем доме на Тироуз-драйв?

– Никого. А что?

– Значит, я была бы там так же одинока, как и здесь.

– Боже мой, Труус, не усложняй мне все! У тебя же есть друзья! У тебя же есть этот доцент, который так тебе нравился.

– Я никого не хочу ни видеть, ни слышать, я целый день занимаюсь этим мерзким типом, который внезапно тут объявился. А к вечеру я так устаю, что засыпаю сидя на стуле. Это не жалость к самой себе, Адриан, пожалуйста, поверь мне. Я на самом деле чувствую себя отвратительно. Но это пройдет. Я так рада твоему успеху! Мы оба не должны терять самообладание! Ты позвонишь или пошлешь телеграмму, когда сможешь. А я постараюсь закончить дела здесь. Хватит с меня Берлина! Более чем достаточно! Я хочу уехать. Ничего, кроме как уехать… уехать… уехать!

– Только не так бурно… – Линдхаут вздохнул. – Let’s make the best of it.[76]76
  Давай не будем унывать (англ.). – Прим. пер.


[Закрыть] Я попытаюсь сделать все, чтобы позвонить тебе завтра в обычное время.

– Замечательно, Адриан. Это всего лишь… противная погода здесь, больше ничего. Итак, до завтра – нет, у нас уже давно утро. Значит, до сегодняшнего вечера.

– До вечера, Труус. – Линдхаут с трудом засмеялся. – Что вам в утешение говорил ваш учитель математики в Вене всякий раз, когда ваши работы были из рук вон?

– «Штаны еще не висят на люстре», – говорил он. – Труус помедлила, потом тоже засмеялась – на одно мгновение.

– Желаю тебе успеха в твоей истории с адвокатами! И смотри не болей мне! А теперь приятного сна. А мне снова надо в Управление по контролю за продуктами и лекарствами. Доброй ночи.

Двумя часами позже телефонная сеть во всем районе Груневальд вышла из строя – оползень повредил главный кабель.