Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц)

– Когда ты перебрался во Францию?

– Вовремя. Поехал в Алжир за полгода до поражения. Там дождался прихода американцев и де Голля. И тогда уже с ним до победы. У американцев хватало наших, если задашь вопрос на идиш, отмахнутся, но потихоньку помогут, посодействуют, дадут возможность наладить контакты. Наведут на след, шепнут по секрету. А что такое журналист? Человек, который знает, где искать информацию, имеет контакты. И который потом пишет совсем другое. Я – не какая-нибудь звезда, обычный репортер, но меня ценят. Что Нагар прислал, то сомнений не вызывает. А тебя я почему-то люблю…

Он наклонился и чокнулся с Тереи, приветливо улыбаясь.

– Если тебя прижмет, смело беги ко мне. У Нагара голова небольшая, но стоит столько, сколько в нее помещается… Ой, многие хорошо заплатили бы за то, чтоб вытрясти ее как копилку.

Он смотрел, прищурив глаза, вид у него был усталый.

– Пользуйся тем, что я испытываю к тебе слабость. Мой дед любил говорить, вложив большие пальцы рук в карманы жилетки: «Ну, Мориц, пробил твой час, говори, может, получишь, проси, только умно». И иногда давал мне двадцать копеек. Это были деньги. Нечего смеяться… А иногда брал за пейсы, наматывал на палец и тряс всю голову, было очень больно: «Ты, мешугенер [16]16
  Мешугенер (идиш) – сумасшедший.


[Закрыть], ты, оболтус, как ты посмел?», потому, что я у него обманом выманил пять копеек, чтобы пойти в фотопластикон, увидеть большой мир. Ох, мое счастье! А сейчас я нюхаю эту вонь от Рио-де-Жанейро до Гонконга и меня ничего не удивляет. Чего только не пожелаю, все могу иметь, но не чувствую от этого радости. Не на кого произвести впечатление. В нашей профессии не успеешь и рта раскрыть, чтобы сказать, каждый тебя тут же прервет, был, видел, лучше тебя знаю… Слова не дадут сказать.

Они выпили свое виски, как раз в это время начали входить другие участники конгресса, у бара стало тесно.

– Давай-ка займемся делом, – сказал Нагар, – нужно поработать, ты послушаешь одних, я – других. А за ланчем обменяемся информацией.

Он схватил горячей, сухой лапкой руку Тереи, потряс, словно давая какой-то сигнал.

– Спасибо за беседу, – тихо сказал он, – хотя, собственно говоря, это мне захотелось пооткровенничать. А если говорить честно, надо было бы сказать: спасибо за твое молчание, за то, что ты терпеливо выслушал старого болтливого человека.

Обед, к сожалению, обещал быть английским, из кухни доносился тошнотворный запах мятного соуса, которым обильно поливали черные куски баранины. Югославский журналист, рослый горец со шрамом на лбу, подозвал Иштвана жестом руки. Один из босоногих опереточных генералов, именно так здесь одевали официантов, уже отодвигал стул.

– А индийские блюда у вас есть? – спросил с надеждой Тереи.

– Да, сааб, но только вегетарианские.

– С curry [17]17
  Curry (англ.) – соус с куркумовым корнем.


[Закрыть]?

– С острым или помягче?. – уточнил официант, его черные усы были лихо подкручены вверх, белый накрахмаленный тюрбан и его собранные в складки концы торчали, как пучок перьев. – Минеральная вода? Кока-кола? Апельсиновый сок? А может, баночное пиво? У нас свежее, из Германии, – спрашивал он по привычке.

– Лучше воду.

Вода стоила дороже, чем другие напитки. Настоящая «Виши», которую ящиками привозили из Франции. Бутылка затуманилась, стакан покрылся каплями, газированная вода вызывала жажду.

– Не хотите водички? – спросил он югослава.

– С удовольствием, она напоминает наши источники, бьющие в пещерах… Мне не забыть эту воду, ведь я ее жадно пил после того, как мы оторвались от немцев, у нее был вкус жизни.

– О чем говорили на конгрессе?

– О Рабиндранате Тагоре как акварелисте.

– Ну, и как его оценивают?

Журналист пожал плечами. Он взял редиску, которая на тарелке оставила фиолетовое пятно раствора марганцовки, в котором ее мочили для дезинфекции.

– Когда кого-то причисляют к лику святых, все становится совершенством. Даже рубашка, которую он носил. Верующим нужны реликвии.

– А по вашему мнению?

– Лучше привести чужие мнения, там авторитетов хватает.

– Неужели это так плохо?

– Он баловался рисованием, а сейчас пытаются сделать из этого святыню. Напишу заметку о выставке и хватит. Вечером, прием, к сожалению, без алкоголя, слишком одухотворенное общество.

Тереи забавляла разочарованная мина, с которой югослав говорил о party. В зале стоял шум, участники конгресса переговаривались усталыми голосами, толстый итальянский писатель с таким восторгом говорил о красоте индианок, словно читал стихи д. Аннунцио.

К ним подсел одетый по-европейски темнокожий мужчина, привлеченный индийскими блюдами.

– Я – делегат Цейлона, – представился он, не подавая руки. – Я вам не помешаю, если буду есть по нашему обычаю?

Он месил рис правой рукой, желтый соус, когда он сжимал горстку риса, вытекал между пальцев, тогда он с детским удовольствием, не стесняясь, слизывал его. Толстые, голубоватые губы растянулись в довольной улыбке.

– Попробуйте… Рис с curry следует есть как того требует природа, пальцами можно пробовать, радоваться плотности этой кашицы. А как вы обгрызаете курицу? Одно удовольствие, когда ее держишь в руках, как это делали наши праотцы. А крабы? Без рук и зубов, когда используется весь арсенал щипцов, долот, крюков, еда превращается в гинекологическую операцию, теряет первобытную красоту. В Лондоне я на каждом приеме вызывал сенсацию, но я упрям, не могу отказать себе в удовольствии есть, как считаю нужным. Люди могут морщиться, изображать на лице отвращение, но я знаю, что они мне завидуют, потому что я естествен, в то время как они подражают другим, – он поспешно начал указательным пальцем собирать с тарелки соус, жадно поглощая его толстыми губами.

– Я тоже ел руками, когда ничего другого не оставалось, – пожал плечами югослав, – мне это не очень нравится. Но и особо не раздражает. В партизанах, в дубовых лесах Велебита.

Иштван их почти не слушал, ему вспомнилась жаренная на огне кукуруза, аромат дыма от горящего хвороста, кусочки обугленного сверху, а внутри сырого мяса, натертые серой солью-лизунцом и чесноком. К этому красное и терпкое вино, которое пьют залпом, большими глотками из пузатой бутылки.

– Ты не стал ждать меня, – неожиданно положил ему руку на плечо Морис Нагар. – И правильно сделал, потому что меня там задержали. Ты не смог бы выслать мою информацию, когда будет готова твоя? А я часок вздремну. Чувствую усталость. Шум меня усыпил.

– С большим удовольствием, – Тереи взял странички, написанные четким почерком, – я как раз собирался на почту.

Они направились к выходу, провожаемые поклонами слуг. В тени галереи им в лицо подул горячий ветерок, принесший запах отцветающих растений, сухих листьев и пыли.

– Ты мне нравишься, – неожиданно сказал Нагар. – И я немного за тебя беспокоюсь.

– Я знаю об этом, – Иштван сжал его маленькую, сухую ладонь, глядя сверху на лысеющее темя журналиста, загорелое и блестящее. – Надо мной собираются какие-то тучи?

– Нет. Птичье беспокойство. Предчувствие, Слишком мне приходилось все бросать и убегать, чтобы сейчас игнорировать такие сигналы. Что-то нехорошее висит в воздухе.

Он поднял печальные, как у Пьеро, глаза, легонько улыбнулся.

– До вечера. Иду отдыхать.

Журналист семенил по выложенной кирпичом дорожке в сторону гостиничных номеров. Тень передвинулась, от машины тянуло жаром и парами бензина. Тереи открыл дверцы с двух сторон прежде чем решился сесть. Мелкий пот сразу же выступил на спине, как при приступе малярии. Он что-то знает, – думал Иштван, – хотя не хочет говорить. Не предостерегал ли он меня? Но в чем дело? Маргит? А может, до него дошли какие-то сплетни из посольства?

Текст, который француз просил его выслать, свидетельствовал о доверии и любезности, он мог им воспользоваться, выбрать то что ему пригодилось бы. Правда, Тереи не был профессионалом и вряд ли мог составить ему конкуренцию, поэтому дружеский жест Нагара не имел особого значения.

Гости уже вышли из ресторана. Тереи хотелось побыть одному. Он включил зажигание и медленно вывел «остина» к открытым воротам.

Иштван решил не ехать на послеобеденную сессию, посвященную метафорам Тагора, а отправиться хотя бы в Тадж Махал. Совершенство гробницы, похожий на очищенную луковицу купол и четыре минарета, как побеги спаржи, стоящие на фоне синего неба, напоминали дешевый рекламный плакат «Air India». Безупречная красота вызывала скуку.

– Ах, значит, такое чудо создала любовь шаха, – говорила худая англичанка, глядя на гробницу с кислой миной восхищения. – Интересно, была ли она красивой?

– После нее осталось девять детей, – громко читала ее спутница, глядя в путеводитель, оправленный в красивую обложку. – Не думаю, что она могла сохранить красоту.

– Возможно, поэтому и решила умереть.

Тереи смотрел, как робко ступали туристы по стертым камням, незамутненное фонтанами зеркало бассейнов отражало гармоничный фасад мечети. Кипарисы и туи стояли на фоне белых стен, словно отлитые из железа. На полированном мраморе рука скульптора черным зигзагом выбила девяносто девять имен Аллаха, воздав ему почести и славя силу господню. Издалека надписи выглядели как капризный меандр.

Небо покраснело, кое-где затянулось легкими завесами. Купол гробницы светился фиолетовым цветом. Пейзаж напоминал персидские миниатюры, не хватало только всадников на белых конях, покрытых пурпурными епанчами, которые потрясали бы золотыми луками в погоне за проворной пятнистой пантерой. В просторном переходе горели желтым светом четыре керосиновые лампы, обозначающие сцену из рваной циновки, разостланной на камнях. По ней прыгал зверек, похожий на куницу. В центре подняла свой раздутый плоский капюшон разъяренная кобра, она не спускала глаз, горящих в свете ламп, словно капли расплавленной меди, с танцующего хищника. Змея шипела, голова, похожая на широкий дротик, была готова к атаке.

Тереи подошел поближе и наткнулся на факира, который подсунул ему плоскую корзинку.

– Give me five rupies [18]18
  Give me five rupies (англ.)) – Дай мне пять рупий.


[Закрыть], сааб, – настаивал он.

Точно такие же поединки проходят в действительности, только намного быстрее, – подумал Иштван, – жаль, что этого не могут увидеть мои ребята, тогда они совсем иначе воспринимали бы «Книгу джунглей». Когда змея наклонялась, готовая сбежать с освещенной арены в спасительную темноту, стоящие вокруг туристки отскакивали, крича от страха.

Тереи бросил две рупии в корзинку.

– Она настоящая? – спросила худая англичанка.

– А как же, – ответил Иштван, – конечно, настоящая.

– Но есть ли у нее яд? Действительно ли ее укус смертелен, говорят, что у змей вырывают зубы и выдавливают железы с ядом.

– Мемсааб может попробовать, – уговаривал факир, – подставьте руку.

– Ох, нет, нет! – ее передернуло от отвращения. – Я думаю, что это все подстроено. Представление для туристов.

Мангуст, утомив змею монотонными прыжками, неожиданно нарушил ритм своего охотничьего танца и прыгнул ей на шею, прижав мордочкой к земле, белые зубки, как пилка, заскрежетали на чешуе кобры.

Он держал ее, как борец-победитель в соревнованиях, который хочет, чтобы кроме судьи еще и зрители оценили его преимущество, потом отскочил и, потянувшись, улегся в корзинку. Кобра судорожно извивалась, отвратительная в своей бессильной ярости. Она шипела, с широко открытой пастью двинулась в сторону зрителей, и тогда из темноты появилась обнаженная черная рука факира, он ловко схватил змею чуть ниже головы.

– Почему он ее не загрыз? – спрашивала англичанка. – Факир обманул нас.

– Чтобы загрызть, надо тридцать рупий, – деловито сказал укротитель змей, – это исключительно умная змея.

– Я заплачу, – туристка нервно рылась в сумочке, – хочу видеть, что она убита. Вот деньги!

Индиец, торопливо убрав деньги, выпустил из мешка змейку, о которой он сказал, что она еще более ядовитая, чем кобра, однако мангуст молниеносно с ней расправился и, расчленив на три части, с отвращением оттолкнул задними ногами.

– Это обман, – надулась англичанка, – я заплатила за кобру. Однако индиец ничего не хотел слышать. Он кричал;

– Я честный человек, надо было загрызть ядовитую змею, вот она лежит на циновке. Нужна была смерть, вот вам смерть.

– Если бы им каждый платил за убитую кобру, – ворчала туристка, – они сами их выловили бы и истребили. Индия сразу стала бы более приятной страной.

– Никто не требует от укротителя в цирке, чтобы он застрелил своего льва, – оправдывал заклинателя змей Тереи, но англичанка твердо стояла на своем:

– Я заплатила за кобру.

– Кобра – священная змея, – развел руками индиец, – ее нельзя убивать для забавы.

– У вас все святое, – закричала приведенная в бешенство женщина, – обезьяны, коровы и змеи… Поэтому человеку здесь предназначена роль скота.

Худой индиец смотрел на нее, как будто все, понимая, хотя знал всего лишь несколько слов, нужных, чтобы привлечь зрителей. Лицо его застыло, сухое, оно блестело, как старая слоновая кость. Он весь сжался за спиной уходящей англичанки, словно хотел вцепиться ей в шею.

С этими людьми еще можно что-то сделать, – сжал кулаки Иштван, – но нужны более сильные стимулы – они боятся потерять честь больше, чем лишиться жизни. И в этом их сила.

Тереи шел среди огромных деревьев. Под ногами шелестели толстые, свернувшиеся от жары листья, они с треском ломались. На небе рассыпались звезды. Он посмотрел на фосфоресцирующие стрелки часов: пора переодеться в смокинг и появиться на приёме.

Время тянулось медленно. Иштван подсознательно ждал, надеялся, что ее встретит, что она появится среди беседующих гостей. Маргит… В какой-то момент ему показалось, что он видит ее рыжеватые волосы, он бросился через высохший газон, но тут женщина неожиданно повернула голову и он увидел фиолетовое, старое лицо, дряблую индюшечью шею.

На вечернем приеме его удивило присутствие адвоката Чандры (в памяти остался скромный титул – «филантроп»). Они поздоровались, и снова Иштвана угостили сигарой.

– Вы недоумеваете, что я здесь делаю? Тагор – это моя настоящая страсть, – индиец смеялся прямо в глаза. – Единственная возможность познакомиться с людьми, которые его, как и я, обожают, обменяться мнениями, обогатить знания… Ну, не морщитесь, конечно, меня привели сюда дела. Однако все здесь проходит под одним лозунгом: Тагор.

Он оставил Иштвана и подошел к какому-то магнату в белой, длинной блузе и помятых узких брюках, с таким количеством перстней на пальцах, что, казалось, будто его руки под их тяжестью безжизненно свисают.

– Дорогой, – сказал Нагар, который знал почти всех, – не требуй от ближних слишком многого… Чандра – опасный человек, потому что умный и бессовестный, он и в самом деле приехал прочитать доклад о Тагоре. Это ему выгодно. Встречу с элитой здесь он с успехом использует потом в Дели. И не только в Дели, во всей Индии, а может, и в мире.

– Но как?

– Не будь наивным, пожурил его Морис, – важно первое впечатление, место встречи, люди, которые при этом присутствуют. Потом он сошлется на знакомство, тактично подчеркнет его дружеский характер, да разве можно Чандру не принять, отказать в просьбе, если он так прекрасно комментировал прозу Тагора. Имя умершего писателя может быть использовано как отмычка.

– Зачем она ему? Дорого я бы дал, чтобы узнать.

– Зачем? Если ты знаешь преступника, то должен его выдать, а если этого не сделаешь, станешь его сообщником. На кой черт тебе это, без видимой пользы? Лучше держаться от него подальше. Тебе достаточно того, что я его знаю, и не советую общаться с ним.

– Где он, собственно говоря, и для кого работает?

– Работает? – задумался Нагар, смешно сморщив лицо. – Не самое удачное определение. Чандра – это художник в делах, они должны доставлять ему удовольствие, любит риск, если бы я стал искать главную черту его характера, то сказал бы: высокомерие. Он берется за безнадежные дела из упрямства, чтобы показать себе и миру, что справится, сумеет выиграть. Но, естественно, делает это не даром, можешь быть спокоен.

Они наблюдали за Чандрой, пока тот не скрылся в толпе.

Утро, немного посмеиваясь над собой, Иштван начал с путешествия по галерее к дверям мисс Уорд, он чувствовал себя при этом как мальчик, который идет на свидание. Озираясь по сторонам, он пытался понять, не подсматривают ли за ним слуги.

На утренней сессии Тереи писал письма, делая вид, что внимательно следит за выступлениями, нарисовал несколько язвительных портретов, зная, что доставит удовольствие другу в Будапеште. Наверняка Бела его письмо громко зачитает коллегам по редакции. Сыновьям он писал в таинственно-грозном духе о белой гробнице принцессы Тадж, о кобрах и факирах, так, что даже сам радовался, понимая, как будет интересно читать такой рассказ. Дети увидят Индию, ради которой он приехал работать в посольство и которой так и не застал. Индию из романов XIX века.

Вернувшись на ленч в гостиницу, он увидел джип с нарисованным на нем красным крестом и понял, что Маргит уже вернулась. Кроме того, ему навстречу выбежал портье и доложил:

– Мисс Уорд приехала. Она у себя.

А когда он быстрым шагом шел по тенистому коридору среди вьющихся растений, ветки которых качались от прыгающих ящериц, его встретила горничная в беловатом сари. Прикоснувшись сложенными руками к склоненной голове, она шепнула:

– Мисс Уорд принимает ванну…

Иштван дал ей на чай, но его задело всеобщее участие гостиничного персонала в его волнениях.

Маргит уже искупалась, потому что, стоя у ее двери с чувством какого-то странного смущения, он слышал не шум воды, а концерт Бартока. Быстрые голоса оркестра, казалось, торопили его, заставляли скорее биться сердце. Неожиданно музыка смолкла, ему показалось, что девушка почувствовала его приход и бежит навстречу. Но через минуту мелодия зазвучала снова. Похоже, она только перевернула пластинку. Теперь Тереи уже не спешил, Маргит была близко, в двух шагах от него, их разделяла только тонкая дверь, покрытая коричневым отслаивающимся лаком. Иштван был счастлив и хотел это состояние радостной уверенности продлить, удержать.

Он легонько постучал.

Никто не ответил. И тут его охватил страх, что он появился слишком поздно, что Маргит не одна, его кто-то заменил, вытеснил, какой-то человек, который был здесь, на месте, под рукой. Она не любила этого человека, Иштван мог бы поклясться, и тот ее тоже не любил, только вожделел, жаждал, манил, приучал к своим рукам и губам.

Тереи нажал на ручку, дверь тихо открылась. Музыка звала. Повернувшись к двери спиной, Маргит лежала со склоненной головой, облокотившись на руку. Волна тяжелых, цвета меди волос сохла на подушке. Из-под приоткрывшегося халата он видел ее обнаженные выше колен, золотистые от тропического солнца ноги. На свисающей с кровати босой ступне качалась босоножка, вторая лежала на полу, вверх подошвой, стертой до блеска. Пластинка быстро вращалась, мелодия била, как фонтан, он чувствовал ее холод, волнение стиснуло горло. Девушка была одна.

Иштван понял, что оказался в роли незваного гостя, застал ее в минуту задумчивости. Надо постучать пальцами хотя бы в раскрытую дверь, сказать обычные слова приветствия, может, немного громче, чтобы скрыть волнение. Но ему хотелось задержать это мгновение. Тереи было приятно смотреть на медленное движение руки, ладонь, пальцы, вплетенные в волосы. Она их сонно отбрасывала. Были слышны болезненные звуки фортепьяно. Солнечные лучи из открытой двери, вероятно, щекотали ее, потому что она закачала босоножкой, висящей на большом пальце, и опустила ступню в солнце, как в золотистую воду. Пластинка вращалась слишком быстро, музыка жалобно поплыла, прекратилась, и тогда девушка потянулась, чтобы выключить патефон, это кошачье потягивание, ленивое движение, которое грозило падением с кровати, было так красиво, что он, не удержавшись, сделал два шага и крепко схватил ее за лодыжки. В комнату вдруг ворвался крик встревоженных попугаев. Девушка вывернулась, как ящерица, блеснули испуганные голубые глаза.

– Это я, Маргит, – шептал он, – это я… Дверь была открыта. Она вскочила, потом встала на колени, прикрыв их полами халата, темно-зеленый узор вспыхнул красками, блестя на солнце.

– Терри, – она протянула руку. А когда Иштван наклонился, чтобы поцеловать ладонь, она коротко, по-мужски, ее потрясла и соскочила с кровати. – Ты поймал меня, когда я лентяйничала, но мне нужно немножко отдохнуть. Я только что вернулась из джунглей, мы занимались ужасной статистикой. Даже ванна после этой нищеты не помогает, я чувствовала отвращение к себе, что столько лет прожила в комфорте, что сильная, здоровая… Мне надо было погрузиться в иную музыку, ведь они только скулят, обращаясь к небу, вымаливают милость, их флейты и тягучее пение – это жалоба без надежды. Маргит говорила быстро, словно хотела что-то скрыть, не давая ему сказать, избегая вопросов. Почти танцевальным жестом она схватила с кресла платье и скрылась за дверью ванны.

– Одну минуту, – крикнула она. – Сейчас буду готова. Я тебя не ждала. Когда ты приехал?

Я здесь уже два дня, – сказал он и непроизвольно, словно чувствуя себя в чем-то виноватым, поправил плед на смятой постели. – Ты кого-то ждала? – он с трудом удержался, чтобы не добавить: для кого уже не надо одеваться.

– Нет! С чего ты взял. В крайнем случае, могут забежать коллеги, с которыми мы мотались по деревням. Ты должен с ними познакомиться. Вероятно, они тебе покажутся забавными, верят, что смогут преобразить Индию. Меня-то ты уже заразил недоверием. Ну, я готова. Вот теперь я совсем иначе себя чувствую, – она вышла из полумрака в незамысловато расписанном домотканом платье, сшитом из крестьянской хлопчатобумажной ткани.

Девушка села близко, приветливо глядя в его черные глаза.

– Ночуешь здесь? Будешь еще несколько дней? Ты даже не можешь представить, как я обрадовалась. Мне иногда тебя так не хватало.

– Но, ни одного письма так и не написала.

– Так меня воспитали. Если хочешь написать письмо, лучше вышли телеграмму, меньше наделаешь глупостей. Если собираешься телеграфировать, лучше позвони; а если тебе надо позвонить, то имей смелость встретиться и говори, глядя в глаза.

– Долго мне пришлось бы ждать, – вздохнул Тереи; она ему очень нравилась вот такой, лежа, в тростниковом кресле, с сигаретой.

– Как раз представился случай, чтобы на несколько дней выскочить в Дели, если бы ты не приехал, я была бы у тебя еще на этой неделе.

– Надеюсь, мой приезд не изменит твоих планов?

– Конечно, нет. Я соскучилась по тебе. Мне столько надо тебе рассказать, – она сложила губы, как в поцелуе, Иштван понял, что Маргит уже привыкла к вечерним прогулкам с ним по Старому Дели, беседам, советам, признаниям, и почувствовал, что он ей не безразличен.

На dinner еще было слишком рано. Тереи решил сделать для девушки сюрприз и отвезти ее в город духов – Фатхепур Сикри.

Большие деревья с листьями, словно вырезанными из кожи, неподвижно торчали, похожие на театральную декорацию. Пустые поля дремали на солнце, желтые и красноватые. Небо, несмотря на яркое солнце, враждебное, выцветшее, утомляло взгляд. Они облегченно вздохнули, когда увидели небольшой холм и зубчатую линию крепостных стен из красного камня.

Когда Тереи подъехал к полуоткрытым огромным воротам, над ними выросли дышащие зноем стены, они пугали своей пустотой. Спали заброшенные дворцы, город, не тронутый ни одной осадой, стал собственностью обезьяньих стай. Обезьяны сидели на карнизах между скульптурами, сами похожие на них, иногда нехотя чесались, потряхивая серебристой гривой и гримасничали, скаля желтые клыки. Беспокойство вызывала тишина, тем более ощутимая, что внутри стен не слышно было даже цикад. Было что-то зловещее в воздухе, словно все вокруг затаилось и чего-то ждало. Во всяком случае так воспринимала это Маргит. Их шаги усиливало эхо, передразнивало голоса, и они невольно старались ступать легко и негромко говорить.

Неожиданно до них донесся мелодичный крик, они увидели худую черную фигуру на вершине стены. Человек стоял в красной повязке, словно перерезанный пополам, на большом расстоянии похожий на призрак, он сделал шаг и, протянув к ним руки, словно желая их остановить, неловко наклонился и с поджатыми ногами рухнул вниз. Молодые люди слышали отчаянный вой и глухой удар. – Господи Боже мой, – охнула Маргит, – он разбился! Стена со скульптурами заслоняла место падения. Они побежали туда, умноженные эхом шаги загудели, словно невидимая толпа спешила вместе с ними. Тела нигде не было.

– Он бросился, когда увидел нас. Почему?

– Ему нужны были зрители, – ответил он, смеясь над ее испугом.

– Все же ты противный, – фыркнула она. – О Боже, – она остановилась, охваченная ужасом, – он упал в колодец.

Судорожно ухватившись за руку Иштвана, девушка смотрела в глубь пропасти, на каменном ограждении колодца темнели брызги воды, внизу колыхался слой водорослей, разорванный посередине упавшим телом.

– Утонул, – пролепетала она, – ужасно… С высоты четырех этажей ударился о воду, этого достаточно.

Тут из-под слоя водорослей что-то вынырнуло, показалась круглая голова, раздвинув висящие на глазах травинки, человек оскалил белые зубы и радостно закричал. Через минуту он уже вылез и, оставляя на красном камне мокрые следы, стирая руками воду с худого тела, направился к ним со счастливым лицом, выкрикивая:

– Это был прыжок в честь благородной госпожи, чтобы ее развлечь. Только пять рупий, сааб. Могу повторить, чтобы госпожа сделала снимок.

Когда они уже от него избавились, Маргит со сжатыми кулачками встала перед Иштваном.

– Ты с самого начала все знал… Но почему же мне не сказал?

– Не хотел тебе испортить впечатление. Это сторож. Ты доставила ему величайшее удовольствие, беспокоясь за его жизнь. Ведь это же целое представление… Помнишь, как он летел? Казалось, что это несчастный случай. Хороший акробат. Он заслужил вознаграждение. А ведь он мог и не попасть в колодец, а если бы его развернуло, этот удалец ударился бы головой о каменную ограду и конец, погиб бы, как кролик.

– Перестань, – Маргит закрыла уши руками. – Я даже не хочу это слышать. Ты противный.

Они шли рядом, эхо заглушало ритм шагов. Тени падали на красные стены. Сухие ящерицы, задрав хвосты, серо-зелеными змейками мелькали на камнях. Чистое ясное небо ярко осветило покои дворца. Как же она мне нравится, – думал он с большой теплотой, – ей идет быть сердитой. Она напоминает рассерженную кошку. Хотя Маргит вряд ли стала бы царапаться, скорее по-мальчишечьи дралась бы кулаками. Ее жестковатые волосы лежат свободно, они отливают рыжиной, когда их шевелит теплый ветерок. Громада окружающих их пустых зданий заставляла отбросить мысли о мелком, земном, пробуждала раздумья, наполняла сердце грустью.

Они поднимались по ступенькам во внутренние галереи, проходили через залы, где золотистым ковром расстилались лучи низко висящего солнца. Ветерок приносил запах бесплодного камня, сухого птичьего помета, хотя они не спугнули ни одной птицы. Иногда были слышны крики обезьян, шорох как будто идущих сзади босых ног, но, когда они вышли на террасу, обезьяны в серебряных пелеринах из длинной шерсти сидели на соседней крыше, которую отделяла пропасть улицы, и смотрели на них желтыми, недобрыми глазами, издалека сопровождая пришельцев, словно переодетая стража.

– С этого крыльца шах наблюдал за соревнованиями борцов, а там был его гарем. Если считать только по одной жене на один покой, что сомнительно, поскольку их, вероятно, размещали по двое, по трое, то по самым скромным подсчетам здесь жило тридцать женщин. Видишь разбитый на квадраты двор, огромная шахматная доска, на которой он живыми людьми разыгрывал партии. Легенда гласит, что он всегда выигрывал с тех пор, как отрубил голову одному радже, осмелившемуся играть с ним как с равным. Шах боялся, что тот может стать его политическим конкурентом.

Они вышли во двор и остановились пораженные. На фоне красной стены стоял маленький храм из белого мрамора, его венчали три небольших купола в форме бутонов лотоса, стены, украшенные мраморными веточками и листьями, сверкали в лучах заходящего солнца розовым цветом. Они были отполированы руками скульпторов и паломников, молящих милости у гуру, похороненного внутри под необработанной глыбой белого камня. Храм отражался в мелком прудике, который служил паломникам для ритуальных омовений ног, прежде чем они входили на ступеньки.

– Скажи, почему люди отсюда ушли, – Маргит повернула к нему посветлевшие глаза, – ведь здесь так прекрасно?

– Ты хочешь знать правду или легенду?

– Предпочитаю легенду, чтобы ты не испортил очарования. Весь город принадлежит нам. – Она сбросила босоножки и, осторожно приподняв юбку, вошла в воду.

– Горячая! – вскрикнула она. – А можно ли сюда вступать? Не совершила ли я какого-нибудь кощунства?

Отраженные от воды зайчики бегали по ее ногам, Маргит брела к ступеням храма, размывая белое отражение трех конусообразных крыш.

Тереи сел на отполированные плиты двора, охватив руками колени, и, не отрывая глаз, смотрел на девушку. «Не из-за жары чувственного дыхания Индии или моего одиночества я так жажду ее. Я мог бы сорвать с Маргит платье здесь, посредине этого двора и овладеть ею на дышащих теплом камнях». И все же он не двинулся с места, не позвал ее, Иштван любовался музыкальными линиями ее шеи, когда она нетерпеливо потряхивала волной волос прямой спиной, овалом бедер. Девушка подняла руки и ухватилась за каменную решетку, пытаясь заглянуть в затененное помещение. «Она выглядит как молящаяся индуска, – подумал Тереи, – а может, Маргит что-то просит, не только для себя, но и для нас».

– Слушай, здесь полно каких-то привязанных веревочек, – она вытягивала, расплетала шерстяные нитки, которыми были обвиты высеченные из камня побеги и цветы.

– Не трогай, это просьбы дать ребенка, – крикнул он предостерегающе. Маргит наклонилась и продела нить обратно, связала ее концы.

Как испуганная девочка, она вернулась к нему, оставляя мокрые следы.

– Почему ты мне раньше не сказал?

– Не успел. Шах был властелином великого государства, самых красивых женщин привозили со всех концов Азии в его гарем, но у него не было потомства. Он принимал различные лекарства и колдовские снадобья, но и это не помогало. Тогда шах обратился за помощью к святому старцу. Тот предписал ему двадцать дней поста и воздержания, потом хорошо накормил шаха и прислал любимую жену. В ту ночь она зачала. Шаху тогда было двадцать два года. За первенца, за наследника он хотел старца отблагодарить, сказал, что готов выполнить любое его желание. Садху ответил: хочу покоя, ибо это гораздо ценнее того, что лежит у тебя в сокровищнице, хочу тишины. И шах, чтобы никто не мешал святому в его медитациях [19]19
  Медитация – размышление, раздумье.


[Закрыть], велел людям покинуть город и сам ушел вместе со всем двором. Три года спустя шах умер, раненный отравленной стрелой.