Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц)

– Невероятная история…

– Конечно, – неожиданно легко согласился Тереи. – Однако этот человек, который прыгал в колодец, происходит из рода старика – чудотворца. Только одна эта семья живет в Фатхепур Сикри; хотя и не в самом городе, она охраняет брошенные дворцы, на рассвете открывает и вечером закрывает ворота. Ночью в городе хозяйничают духи.

– Хотела бы я здесь провести ночь, – прошептала она. – В полнолуние тут должно быть фантастически красиво.

– Точно так же, как среди макетов в Голливуде во время съемок «Индийской гробницы». К сожалению, здесь не разрешают оставаться, с тех пор, как один американец пытался выломать скульптуры и на веревке спустить их со стены.

– Ты столько раз говорил, что здесь все возможно, если только хорошо заплатить.

– Так оно и есть. Но что ты хочешь здесь искать? Неужели тебе мало острых ощущений? Хочешь, я велю ему еще раз прыгнуть в колодец?

– Нет, нет, – замахала она рукой.

– Легенда об исцелении шаха привлекает бесплодных женщин. Приходят, молятся через мраморную решетку, а потом привязывают красную нитку.

– Зачем?

– Чтобы не было кровотечений. И знаешь, это помогает.

– Противный. Все умеешь испортить, – поднялась она, взяв босоножки. – А почему они на самом деле отсюда ушли?

– Посмотри на свои ноги, прикоснись к ним рукой. Они шершавые от соли. Под нами какие-то соляные озера, вода не годится ни для питья, ни для полива. Укрепленный город, прекрасное положение, но без деревьев, растительность как в пустыне. Тут просто нельзя жить. Пошли. Ты совершила паломничество, привязала красную нитку. Мы можем возвращаться.

Зубцы крепостной стены, казалось, раскалились в лучах заходящего солнца. От башен падали длинные тени. Первые летучие мыши, попискивая, порхали в воздухе, то заслоняя солнечные лучи, то снова растворяясь в полумраке дворцовых помещений, кружились, призывая ночь.

Маргит стояла на солнце, встревоженная и пристыженная одновременно, она готова была сбросить босоножки, пробежать через бассейн и сорвать ту нитку, но, видя, что Иштван над ней, просто смеется, разозлившись, направилась к выходу.

– Дурацкие предрассудки, – пожала она плечами. – Я – врач, могу оценить влияние желания, надежды изменить биологические процессы. Это может нарушить цикл, но не даст ребенка.

Издалека был слышен звук трубы – «закрываем», похожий на сигнал, которым посетителям предлагают покинуть городской парк.

– Об этом заботятся потомки святого старца, – Иштван взял девушку под руку. – Благодаря их довольно примитивным обрядам традиция живет, дети рождаются чаще. И женщины приходят к этой гробнице.

– Ты – ужасный человек.

– После первого ребенка жена совершает благодарственное паломничество, молится здесь и снова дарит мужу следующего потомка. Это волшебное место, которое посещают духи, неизменно доброжелательно относящиеся к женщинам.

Перед тем, как погрузиться в полумрак башни, они обернулись – на фоне огненного неба грозно возвышались черные контуры дворцов и храмов, казалось, уходящий день отчаянно кричит, а опускающаяся на землю ночь несет великое безмолвие.

У приоткрытых ворот их ждал сторож, сидя на корточках над множеством миниатюрных слонов, обезьян, буйволов и тигров, вырезанных из камфорного дерева.

Маргит тоже присела и начала выбирать зверюшек. Когда Тереи наклонился, чтобы помочь, он почувствовал теплое дыхание ее тела, аромат камфары и запах тины, идущий от еще не высохшего тюрбана прыгуна в воду.

Индиец уложил фигурки в сплетенную из пальмовых листьев сумку и, поклонившись, подал Маргит. Иштван хотел заплатить, но девушка отстранила его руку с деньгами.

Когда они съехали с холма, Тереи пришлось включить фары хотя небо еще кое-где светилось. Уже стояла ночь, и звезды налетали роем: сначала появились крупные, а потом их высыпало столько, что, казалось, будто кто-то горстями бросает в небо золотой песок.

– Ты довольна?

– Поездкой? Да. Большое тебе спасибо.

– А мной?

– Давай лучше помолчим. Иначе налетим на арбу, я буду тебе благодарна, если ты меня довезешь целой и невредимой.

Стоя в глубокой темноте галереи у дверей комнаты Маргит, Иштван был уверен, что они сейчас пойдут вместе на ужин, было хорошо слышно звяканье столовых приборов и рюмок. Цикады звенели прямо в ухо, шелестели листья, среди них охотились прожорливые ящерицы. Далеко во мраке светились красные огоньки сигарет, похоже, участники конгресса уже вернулись в гостиницу. Маргит в темноте нашла его руку и всунула ему сумку с деревянными зверюшками. Он решил, что девушка ищет ключ, однако дверь уже была открыта, поскольку ему в лицо пахнуло острым запахом инсектицида.

– Я устала. Извини, я не пойду в ресторан.

– Давай поужинаем у меня. Выпьем виски со льдом, и настроение тут же исправится.

– Я хочу спать.

Их руки встретились в темноте, пальцы сплелись.

– Иди один. Выпей за мое здоровье. Я знаю, что тебя тянет к коллегам, – она говорила тихо, чуть охрипшим голосом. – Зверюшек я купила для твоих ребят. А может быть, ты им уже такие посылал?

– Нет, – признался он смущенно.

– Вот видишь… Ты посвящаешь мне слишком много времени. Они умолкли, и в тишине звон цикад сделался невыносимым.

– Когда я тебя увижу?

– Сегодня уже нет.

– Итак, до завтра, спокойной ночи.

– Я покажу тебе больницу. Познакомишься с нашими врачами. Спокойной ночи.

Пальцы выскользнули из его ладони. Хотя в полной темноте ничего не было видно, он понял, что Маргит ушла, и, когда протянул руку, нащупал закрытую дверь.

Иштван обиженно пожал плечами и пошел к себе. Что с ней вдруг случилось, чем я ее обидел? – он вспоминал каждое слово, но никак не мог понять, в чем же его вина? С закрытыми глазами он снова представил ее: стройная, склонившая голову в солнечных лучах, с позолоченной загаром шеей, медным блеском волос. Прозрачные голубые глаза, прищуренные на солнце. Несколько трогательных веснушек у носа, как у маленькой девочки, и полные чувственные губы, которые так его манили.

Он бросил сумку на расстеленную кровать, завязанная на узел, москитная сетка поднималась в полумраке вверх, как гриб атомного взрыва, который рисуют на плакатах, пугающих войной.

– Вот это женщина. Да, женщина, – повторил он с облегчением, словно это открытие объясняло все его тревоги. Как морской маяк, указывало дорогу застекленное и ярко освещенное бюро обслуживания гостиницы. Тереи прошел мимо комнаты Маргит, держа себя в руках. Надо иметь хоть немного достоинства, – отчитывал он себя, – ведь она сказала: нет. Если бы Маргит хотела, мы были бы вместе, так что не навязывайся. Откуда я могу знать, что произошло за те дни, пока мы не виделись? Прекрасная, опасно умная и знающая себе цену женщина. Такая не может быть долго одинокой. Она довольно ясно дала понять, где мое место, купив игрушки детям… Лучше не скажешь – не лезь, у тебя своя жизнь.

У бара стояли кучкой почти все его знакомые – маленький Нагар живо жестикулировал, а Чандра, филантроп, принимал похвалы с очаровательной скромностью.

– Очень жаль, что ты не слышал этой речи. Ведь здесь каждый воркует только о себе, Рабиндранат Тагор лишь предлог, они влезают на его памятник, чтобы их было лучше видно… А тут такая неожиданность, тонкий анализ, мотивы сна в его акварелях, подсознание и детские религиозные представления, услышанные, неясные, но воспринятые, переданные при помощи искусства. Попытка показать гения изнутри.

– Но я знаю всего лишь несколько текстов да еще осмотрел выставленные акварели, – оправдывался Чандра, склонив голову. – Каждый бы догадался, если бы хотел честно подумать о писателе.

– Вот в этом все и дело, – захлопал в ладоши Морис, подпрыгивая на высоком табурете, – я больше всего ценю у вас способность к смелому мышлению, умение связать факты, вы всегда смотрите в корень.

– Что господа заказывают? – к ним наклонился бармен в огромном белом тюрбане, твердом, словно приторные пирожные из взбитого белка.

– Для меня ничего, – отказался француз. – Прошу меня извинить, меня оправдывает возраст и седина, – он кокетливо погладил по вьющимся, редеющим, гладко причесанным волосам. – Где тебя носило? Не смею спрашивать, с кем?

– С красивой женщиной, – ответил за Иштвана Чандра.

– Вы видели? – забеспокоился Тереи, ему вдруг представилось, что всезнающий филантроп мог и в самом деле оказаться там, в руинах, и наблюдать за ними через окна дворцов. – Вы тоже были в Фатхепур Сикри?

– Вы прошли мимо меня, когда вышли из «остина», я как раз стоял невдалеке и курил. Какое-то время вы еще разговаривали, а я пытался отгадать, кто же эта госпожа.

– Вы тоже были не один, – парировал Иштван многозначительно.

– О, да, – Чандра неожиданно рассмеялся, – простите меня за излишнее любопытство… Фатхепур Сикри, что-то вроде социалистического строительства, сразу возвели целый город, с размахом, прекрасные фасады, а жить нельзя, – забыли проверить, есть ли вода. Немногому человечество научилось. Прогресс виден, пожалуй, лишь в умении убивать. И к этому занятию не следует относиться с предубеждением, оно имеет всеобщий и научно обоснованный характер, так что трудно найти виновных… Знание законов и чистые руки – это я мой принцип.

– Ну, признавайся, с кем ты был, – наклонился к Иштвану Нагар, заговорщически подмигивая ему. – Можешь мне доверить, я равнодушен к женщинам.

– Я был с мисс Уорд, ты ее, вероятно, знаешь. Врач, борется здесь со слепотой, – небрежно ответил Тереи.

– Очень рискованное занятие, – скривился Чандра. – Слепым в Индии живется лучше, чем зрячим. Зачем открывать им глаза? Знаю несколько случаев, когда слепцы, к которым вернулось зрение, покончили жизнь самоубийством, Один убедился, что братья его обманывают, другой, что кожа любимой жены, которая заботилась о нем, покрыта пятнами, как у пантеры; потеря пигмента, мы до сих пор не знаем причин этой болезни.

Поскольку прозвучал гонг, они допили виски, и перешли в ресторан между шпалерами кланяющихся слуг.

Во время разговора Иштвану постоянно вспоминалась Маргит, это злило, как зубная боль. Иштван ждал, что вот-вот она появится в зале с каким-нибудь мужчиной, общество которого ей подходит больше. Грустный, расстроенный, он рано вернулся к себе в номер. Если бы у нее горел свет, я мог бы зайти на минутку, – оправдывался мысленно он. Конический шатер москитной сетки напоминал заснеженную вершину. Он не спеша начал раздеваться. Через плотную проволочную сетку в окне ванной комнаты было слышно, что происходит у соседа, там кто-то постанывал от удовольствия и фыркал под душем, а потом послышался мяукающий голос: – Darling [20]20
  Darling (англ.) – дорогой.


[Закрыть], сколько я тебя буду еще ждать? Его раздражали эти голоса, он не хотел их слышать, но в то же время воображение невольно рисовало неясные очертания сплетенных тел под вздымающейся москитной сеткой.

Комары кусали босые ступни, жгли огнем. Тереи вспомнил, что говорил Чандра: с тех пор, как для американцев здесь построили плавательный бассейн, которым, в общем-то, никто не пользовался, в гостинице появились комары.

Иштван влез под сетку, старательно заправил под матрац концы занавеса. От подушки исходил удушливый запах камфары, рядом так и лежала сумка с деревянными зверюшками, он ее бросил, вернувшись из Фатхепур Сикри. Слуга расстелил постель, но не осмелился положить в другое место пакет.

Ему уже не хотелось вылезать из кровати, он с наслаждением чесал укушенные комарами лодыжки. Послюнив палец, смачивал вспухшие места. Иштван думал о Маргит, потом о своих ребятах, хотел показать им руины храма, но они его не слушали, прибежало стадо вороных и гнедых лошадей, поднимая тучи пыли и дыша теплыми мордами… Но это уже был сон, он искал Шандора и Гезу среди шей, грив, быстрых ног, бьющих копытами, ему снились лошади, значит, это к хлопотам.

Проснулся он рано, выспавшийся и спокойный. Остатки ночных видений смыл под душем, брился, посвистывал, когда услышал совсем близко плаксивый голос женщины.

– Darting, там кто-то в нашей ванной…

Иштван улыбнулся коварной сетке в окошке под потолком и дружелюбно сказал:

– Это я. Good morning. [21]21
  Good morning (англ.) – доброе утро.


[Закрыть]

Он услышал, как шлепают тапки, потом отзвуки утренней ссоры. Хриплый бас успокаивал женщину, говоря, что ванная пуста, а единственная дверь ведет в их спальню.

День искрился огоньками, политые травы и вьющиеся растения галереи горели всеми цветами радуги, зелень обманчиво манила своей свежестью, которая через час исчезнет, присыпанная кирпичного цвета пылью, поднимающейся из-под автомобильных колес.

Иштван наслаждался голубизной и безбрежным простором еще не выцветшего неба. Хотя дверь комнаты Маргит была уже открыта, и знакомый кот из бюро обслуживания сидел на пороге, Иштван шагнул с кирпичной тропинки под нежаркое еще солнце и занялся машиной. Не успел советник поднять капот и заглянуть в двигатель, как рядом оказались два мальчика-боя, им было все интересно, они дотрагивались до гаек, готовые к услугам, живые и приветливые.

Двигатель работал ровно, через протертое стекло были хорошо видны белые колонны галереи, оранжево-золотые кисти цветов и красная дорога со следами от автомобильных колес.

– Хэлло, ты уже завтракал, Терри?

Маргит стояла перед ним, полная весенней свежести, глаза смотрели тепло и искренне.

– Готовлю машину к дороге.

– Когда едешь?

Он почувствовал в ее голосе легкую обиду.

– Конгресс кончается в полдень. На прощальном приеме мне быть не обязательно. Поеду пораньше. У меня много работы в посольстве.

– А может, лучше ехать ночью? Прохладнее и дорога будет посвободнее.

– Я обещал, что буду здесь три дня. В гостинице места забронированы для туристических групп Кука. Придется освободить номер.

– Отнеси вещи ко мне, зачем им мяться в чемодане, – сказала она просто, – а вечером заберешь. Мне, честно говоря, еще хочется побыть с тобой.

Не моя вина, – возразил он немного обиженный. – Ты вчера заявила, что устала.

– Вчера я действительно была утомлена. А ты что подумал? Перестань заниматься машиной, займись лучше мной. Пошли на завтрак. Потом отвезешь меня в больницу, конгресс начинается в десять, времени достаточно, чтобы тебе показать, чем я здесь занимаюсь.

– Иди, займи место. Только не заказывай для меня этой жуткой овсянки. Я вымою руки и приду.

Стоя перед зеркалом в ванной, глядя себе в глаза, Иштван немного раздраженно думал: что значит, это ее предложение оставить вещи? Вчера оттолкнула, сегодня удерживает. Заманивает, играет? А может, просто говорит то, что думает, без хитростей и уловок?

Он сгреб бритвенные принадлежности, смятую пижаму бросил в чемодан, смокинг на вешалке перенес в комнату Маргит. Повесив его в шкафу, Иштван коснулся ее платьев с такой нежностью, что сам ужаснулся.

В полном согласии, подшучивая друг над другом, как подобает добрым друзьям, они подъехали к просторному двухэтажному зданию больницы. На крытых листовым железом верандах толпились крестьянки в свекольных и зеленых сари, там было шумно и красочно. Когда Тереи поставил машину, в нос ударило удушливое зловоние дезинфицирующих средств, гноя, крови, пота, который страдание выжимает из человеческих тел. Следуя за Маргит, ему пришлось переступать через худые, очень черные ноги крестьянок. На них звенели, постукивая о бетон пола, тяжелые серебряные браслеты.

Маргит здесь любили, женщины ее приветствовали, молитвенно складывая руки, выкрикивали благословения. Полураздетые малыши цеплялись за ее руки, доверчиво поднимали к ней лица, смотрели одним глазом, поскольку второй, закрытый свернутой грязной марлей, был заклеен розовым пластырем, как окно, забитое досками крест-накрест.

– Внутри еще хуже, – предупредила Маргит, с трудом прокладывая себе дорогу, – больным не хватает места в палатах, они лежат в коридорах, прямо на циновках… Мы не хотим никого отсылать, раз человек сюда пришел, надо его постараться вылечить. Поэтому здесь так много народу. Даже в безнадежных случаях, когда зрение спасти нельзя, можно облегчить страдания. Пытаемся их научить ухаживать за глазами.

– Неужели это все больные? – испуганно показал он на толпу крестьян с женами и детьми, которые шли в сторону больницы.

– Нет, это родные, навещающие наших пациентов. Они приносят им еду. Трудно для каждой секты вести обязательную для них ритуальную кухню. Мы разрешаем близким кормить больных, они приходят с детьми, с родственниками, такая поездка в больницу для них большое событие. Среди больных есть и такие, кто впервые в жизни получил возможность лежать в кровати, впервые наелся досыта. Они больше верят в заклинания, чем в лекарства, их не травили таблетками, которые у нас бездумно принимают по любому поводу, здесь совершить чудо может обычный аспирин или пирамидон… Не говоря уже о знаках, которые им на груди рисует раствором генцианы сам главный врач.

– Колдует? Внушение?

– При трахоме внушение мало помогает, – ответила она грустно, – главный метит их своей монограммой и пишет номер, чтобы потом можно было распознать каждый случай.

Они входили в палаты, где, несмотря на открытые окна, зловоние разлагающегося гноя душило липкой сладостью; при виде Маргит шум, плач, молитвенные стоны утихали и начинали звучать приветственные голоса. Ужасал вид детей, которые с завязанными глазами беззаботно играли глиняными горшочками, тряпичными куклами и кожурой кокосовых орехов.

– Надень халат, можешь не завязывать, набрось только на плечи, я хочу показать тебе амбулаторию. Навстречу шли два врача: один высокий, лысоватый, с почти белыми волосами, второй – молодой, энергичный, подстриженный бобриком.

– Господин профессор Сальминен, я хочу вам представить венгерского поэта Тереи, он приехал на конгресс Тагора…

– Доктор Конноли из фонда Форда, – крепко пожал ему руку молодой американец.

– Вы хотите о нас писать? – забеспокоился профессор. – Доктор Уорд еще не знает всех наших дел, может, Конноли вас проконсультирует?

«Не собираюсь я писать о вашей проклятой больнице, – мысленно выругался Иштван, – сейчас у Маргит появятся какие-нибудь дела, а от этого типа мне уже будет не отвязаться…»

Они вошли в амбулаторию. Прямо у дверей, держа в руке мисочку, сидела молодая женщина, над ней стоял санитар. Вывернув вспухшее веко, он выщипывал из него тяжелые, склеившиеся от гноя ресницы с таким спокойствием, словно вырывал перья из зарезанной курицы. Если из века шла кровь, он со скучающим выражением лица брал кусок ваты, мочил его в какой-то остро пахнущей жидкости и промокал глаз. В мисочке, которую бережно держала женщина, лежали кровавые куски ваты и чернели прилепившиеся к краю посудины ресницы, как выловленные рыбьи кости, положенные на край тарелки. Большие мухи лазали по миске, бились в закрытые сетками окна. С потолка свисали две липучки, черные от прилипших насекомых. Иштван слышал их отчаянное, непрекращающееся жужжание.

– Готовлю ее для вас, госпожа доктор, – санитар приоткрыл пальцами распухший глаз крестьянки, – я не знал, что вы уже приехали.

Маргит вымыла руки, сполоснула их в тазике, фиолетовом от марганцовки, и надела плавающие в нем резиновые перчатки, надо лбом у нее сверкало, как серебристая звезда, круглое зеркальце.

Когда Маргит наклонилась над женщиной и заглянула в ее больной глаз, Иштван увидел сине-красное сплетение жилок желтые зерна покрытого оболочкой гноя, похожие на разваренные зерна крупы. Искривленное отражение, увеличенное зеркальцем, висело над сосредоточенно сжатыми губами Маргит, вызывая у него чувство протеста и отвращения.

– Иди отсюда, Терри, – тепло сказала девушка. – Конноли расскажет тебе о нашем центре… Видишь, мне надо работать. Не сердись.

– Good luck [22]22
  Good luck (англ.) – удачи, успеха.


[Закрыть]!– сказал он вполголоса, словно желал удачи не только ей, но и себе.

– Good luck, – она подняла руку, которая в резиновой перчатке казалась чужой и мертвой, – встретимся вечером. Жди меня.

– Если вам нужны статистические данные, – приглашал доктор Конноли, – давайте зайдем в канцелярию. У Иштвана во рту был приторный запах больницы.

– Не хочу быть невежливым, – начал Тереи осторожно, – но скажу честно, нет, не нужны. Лучше выйдем во двор, я хочу закурить.

– Можно и здесь… – но, увидев капли пота на лице Тереи, американец быстро добавил: – Вы правы, здесь и сигарета становится безвкусной. Пойдемте на воздух. Мы здесь огрубели, а вы ведь поэт, – он насмешливо поморщился.

С облегчением они вышли на открытую веранду, а затем на сухую траву двора. Тереи глубоко дышал, словно хотел очистить свои внутренности от зловония, которым он наглотался. Глядя на платья женщин, медные миски, из которых они поливали себе на руки, символически ополаскивая их перед едой, Иштван спросил с тревогой:

– Это заразное?

– Очень, – пробурчал Конноли, не выпуская изо рта сигареты.

– А зачем вы впускаете сюда толпу посетителей?

– У себя, в деревне, они тоже находятся в зараженных местах, главное – сопротивляемость организма, а не гигиена. Пусть хотя бы посмотрят, научатся менять повязку, принимать лекарства. Пока хватит и этого. Мы уже не хотим думать о том, что будет дальше. Лечим, отправляем домой, в деревню, в те же условия, где они могут снова заразиться, черпаем воду ситом, чтобы погасить пожар.

– Но что делать, как их спасти?

Врач посмотрел, выпятив губы, на толпы людей, толпящихся в тени веранды.

– Вы эмигрант или приехали оттуда?

– Из Венгрии.

– Я вам скажу так: еще полгода, и я сойду с ума, стану коммунистом. Здесь нужны или крупные, немедленные реформы, или революция. Или отдать им все, отдать, как отдают самым близким, щедро, не считая, или пусть берут сами. Иначе все наше лечение, даже такое самоотверженное, станет похоже на вычерпывание ложкой моря, игрой в филантропию, но это уже дело не врачей… а ваше.

– Наше? Вы хотите все спихнуть на коммунистов?

– Нет. На тех, кто способен воздействовать на воображение, трогать сердца, я думаю о пишущих людях.

Они направлялись в сторону автомобиля, сухая трава рассыпалась под ногами. Тереи стало неприятно оттого, что он не может достаточно точно выразить свое восхищение их работой.

– Вы – настоящий энтузиаст.

– Я? – удивился Конноли. – Думаю, что только сейчас я стал понимать тщетное подвижничество святых, старавшихся обратить в свою веру грешников. Я лечу по инерции, поскольку меня этому научили, пытаюсь помочь страдающим. Они так беззащитны и покорны, что даже злость берет. Пожалуй, они превосходят наше общество своими моральными принципами, как растения подчиняются законам вегетации и к тому же очень хорошие, мягкие люди…

– Вы давно в Индии?

– Подписал контракт на год, здесь мало кто выдерживает дольше. Начинают бунтовать. А потом приходит желание бежать. И врачи дезертируют.

– Как вы думаете, доктор Уорд долго здесь продержится?

– Ох, Маргит, – сказал американец с искренним восхищением, – она прирожденный врач, любит больных, а не как профессор Сальминен, которого интересуют только редкие случаи трахомы.

– Не слишком ли она здесь одинока? – спросил Иштван, уязвленный тем, что американец говорит о ней довольно фамильярно, называя по имени.

– Стараемся, – это было сказано так, словно Конноли рапортовал перед строем, в его тоне чувствовалась уверенность в том, что он для нее не просто коллега. – Только времени мало, чтобы выбраться куда-нибудь подальше. Зачуханный кинотеатр, ящерицы на экране, один приличный бар в гостинице, где хоть я дерут шкуру с туристов, но зато дают приличное виски. Нужно найти себе какое-нибудь хобби. Один собирает бронзовых божков, второй – деревянные маски, третий – змеиную кожу, но уже через месяц все надоедает, теряется интерес ко всему. Остается работа. И усталость. Я падаю на кровать и тупо лежу. Надо идти играть в бридж, а я не могу, знаю, полегчает, стоит только принять душ, но нет сил, чтобы дотащиться до ванной.

– Остается кофе, – усмехнулся Тереи, – бьет по сердцу.

– Или ампула с морфием, а как раз этого надо избегать. Я видел, как плохо кончали на войне люди только потому, что отсутствовал контроль, а у них был свободный доступ к ящику с лекарствами, где хранились наркотики.

– Надо почаще ездить в Дели, а когда будете там – вспомните обо мне, у Маргит есть адрес, – он тоже хотел подчеркнуть свои дружеские отношения с мисс Уорд.

– С удовольствием, приедем обязательно, как только время позволит, – пристально глядя в глаза Тереи, доктор слишком сильно пожал ему руку, в этом был своеобразный вызов, они оба понимали, о чем идет речь.

В четыре часа Тереи позвонил в больницу, но снова безрезультатно. Поэтому он сидел в баре и лениво разговаривал с гостями, ожидающими автобуса, пока его не позвал портье. Звонила Маргит, чтобы он пообедал один, не ждал ее, она приедет позже. Пусть возьмет ключ от ее комнаты, не стесняется и отдохнет.

– Я сейчас сяду в машину и приеду к тебе.

– Нет. Не надо. Не хочу, чтобы ты ждал. Меня подвезет Фред.

– Так может, мне лучше уехать в Дели, вероятно, что-то изменилось? – Иштван был зол, его особенно задели две секунды молчания, прежде чем она ответила:

– Нет. Останься. Потом поступишь, как хочешь, – и, словно испугавшись, что слишком много обещает, добавила уже со смехом: – Хочу тебя еще раз увидеть, Терри, больше ничего.

Он медленно положил трубку и под внимательным взглядом портье вернулся в бар.

Без толку потраченные полдня, зачем она меня здесь держит? Тереи был вне себя от ярости, его распирало желание доказать свою независимость. Ключ брать он не стал, несмотря на то, что сам факт его пребывания в комнате Маргит для слуг имел однозначный характер. Иштван сидел в углу бара, постепенно нагружаясь виски. В нем все больше усиливалось чувство обиды.

– Почему ты не взял ключ? Не хочешь меня компрометировать? А какое мне до них дело? Вижу, что ты малость выпил… Ну, что ты сидишь такой злой? Мне пришлось делать операции, а потом я их должна была сразу же описать. Закажи для меня двойную порцию. Не буду тебе отбивать охоту к еде своими рассказами. Перестань хмуриться, – она подняла бокал с золотистой жидкостью, – я всю дорогу погоняла Фреда, а когда постучала в дверь, думала, что ты заснул. Потом взяла ключ, уверенная в том, что ты назло мне и себе уехал. Зажгла свет, немного подождала, потом пришла сюда, как положено врачу, утешиться за рюмкой. Тут увидела твою машину и сразу успокоилась.

С широко раскрытыми глазами она выпила глоток, глядя на него с большой нежностью, во всяком случае так ему показалось. Затем они перешли в зал, почти пустой, их тут же обступили официанты в красных, шитых золотом мундирах, подставив огромный поднос с кусками мяса и множеством искусно нарезанных в виде цветов овощей, зубчатые спирали репки, розы из редиски, красные звездочки морковки, кудрявый салат.

– Не боишься амеб? – спросила она, с хрустом жуя сосульку белой редьки.

– Они вымыты в калии. Впрочем, пьяная амеба вряд ли мне повредит.

Он восхищенно смотрел на нее.

– Если бы ты знала, как ты мне нравишься.

– Может, и знаю. Ты это доказал, когда сегодня сбежал из больницы. Но сейчас, выпив виски, я в это даже могу поверить, – шутила она, касаясь его руки. – Тебе нравлюсь я, женщина, которой нет. Маргит, которую ты сам выдумал. Да и что ты обо мне знаешь? Даже не посмотрел в мой паспорт, может, у меня есть муж, дети…

– Нет, ведь ты же говорила… – застыл он от неожиданности.

– Сколько тебе лет, если ты еще веришь женщинам? Для каждого нового мужчины они рождаются вновь. Ну, не смотри на меня так, я говорю правду. Зачем я тебя задержала? Сама не знаю. Может, ты для меня что-то значишь, и поэтому я хотела, чтобы ты еще остался.

– Но ведь вчера…

– А вдруг я боялась? Сегодня, по крайней мере, я знаю, что ты можешь уехать. Да, наверное, тебе надо это сделать. Так будет лучше.

Маргит говорила вполголоса, задумчиво, как бы про себя. Неожиданно она хлопнула его ладонью и со смехом приказала:

– Брось сигарету. Ешь.

И тут же принялась, есть жареную рыбу. Маргит поглотала пищу с таким аппетитом, что и ему захотелось тоже. Через минуту они уже болтали, как пара студентов, которые сбежали с лекций.

– Кофе выпьем у меня? – спросила она прямо. Иштван шел за ней, глядя на высоко подвязанные волосы, ему так хотелось погрузить в них пальцы, прижать ее и, повернув к себе, поцеловать.

– Ты изменила прическу?

– О, и это ты заметил, – покачала она головой, – похоже, ты влюбился.

В полумраке галереи, где крыша из листьев отгородила их от звездного неба, Иштван остро ощущал любое, даже случайное прикосновение к ее телу, в его походке появилось что-то от готового к прыжку хищника. Перед дверью он обнял ее за плечи и поцеловал в губы. А когда вошли в номер, попытался сделать это еще раз, и опять девушка покорно ему подчинилась. Запах ее кожи, волос волновал и дразнил.

– Пусти меня, – прошептала она.

Иштван чувствовал, что Маргит начинает сопротивляться, он все еще держал девушку в объятиях, но уже не касался губами, хотя ощущал ее близкое дыхание.

– Ведь я же просила тебя… – напомнила Маргит, и ему пришлось подчиниться.

Она зажгла настольную лампу.

– Садись.

Иштван видел край юбки, стройные ноги в индийских босоножках. Маргит вошла в ванную, он слышал, как шумит вода в кране. Тереи дышал беспокойно, представляя, как она через голову снимает платье, моется, а возможно, натирает кожу духами. И тут же почувствовал болезненное разочарование, когда Маргит вернулась, одетая, с кастрюлькой в руке, затем включила электроплитку и, подержав ладонь над нагревающейся спиралью, поставила на нее воду для кофе.

Она села в двух шагах от него, ему это расстояние показалось страшно далеким, и обхватила руками поднятое колено.

– Ты очень разочарован?

– Нет. – И тут же добавил: – В твоих поцелуях не было радости.

– Ты это почувствовал… Я пригласила тебя на кофе и на небольшой, но важный разговор, – серьезно сказала она, – во всяком случае, важный для меня.

– Но все, же ты дала себя поцеловать.

– Я ведь не деревянная. К тому же не хотела тебя особенно разочаровывать.

Они, молча, смотрели друг на друга. Иштвана охватило беспокойство: к чему она ведет, что ей от меня нужно?

– Иштван, дело в том, что я тебя люблю, – сказала она с трудом, – Возможно, ты много раз уже слышал такие слова от других женщин, но для меня это потрясение. Он вздохнул с облегчением.

Потом встал около нее на колени, обнял и положил голову ей на грудь. Он слышал, как бьется ее сердце. Маргит погладила его ласково, почти по-матерински.

– О, как хорошо, – в его голосе прозвучало такое облегчение, что он сам смутился.

– Я в этом не уверена.

Девушка легонько оттолкнула его рукой, но в этом ее жесте не было неприязни, а лишь нежность.

– Ну, сядь, послушай.

– Так это еще не все?

– Нет.

Он поцеловал ее опущенные веки и послушно сел в кресло. Иштван наблюдал за тем, как она встает, потому, что как раз закипела вода, насыпает растворимый кофе в чашки, мешает его с сахаром.