Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

– А это-то зачем?

– А затем, что, если я переменю показания, выйдет так, будто это я в отместку за то, что выгнали с работы. Ясное дело.

Советник сидел, сгорбясь. „Вот я и узнал правду, – горько думал он. – Сам напросился. А мог жить и ни о чем не знать. В спокойствии неведающих. Ведь ничего же не изменить. Доказательств нет. Старику поверят, не мне. И кто сейчас возьмется заново вести следствие, когда дело закрыто?.. Промолчать, чтобы о нас, о посольстве не пошла худая слава? Промолчать во имя Венгрии? – он до боли сжал переплетенные пальцы. – Ведь это подло! Неужели в этом мире закон стоит на страже криводушия тех, кто умеет им пользоваться?“. И вдруг припомнилось о Чандре, вот кто сумел бы взять виноватого за горло и, если не вынудил бы к мольбам о пощаде или к бегству, то шкуру живьем снял бы, ощипал бы до последней рупии, отравил бы всю жизнь…

Мужчины вздрогнули – раздались резкие, поторапливающие звонки.

Видимо, собралось достаточно зрителей, пора было выступать. Кришан неохотно встал, жена подала ему куртку, обняла, застегнула молнию. Он помешкал, как бы скованный панцирем, поправил шлем, опустил на глаза очки. Подвижные ремни, его кожаные крылья, сухо зашелестели.

И перед тем, как выйти из шатра, Иштван увидел, как женщина, стоя на коленях, схватила ладонь мужа, прижала к щеке и, закрыв глаза, поцеловала.

Когда он свернул к дому и завел машину в гараж, его несколько удивило поведение повара, тот сидел на корточках, как статуя из обожженной глины, забившись в синеватую тень.

– Обед готов? Отчего у тебя такой озабоченный вид?

– Все в порядке, сааб, – через силу ответил повар, отводя взгляд.

– Все в порядке, – подтвердил чокидар в скаутской полотняной шляпе, ударяя бамбуковым шестом о плиты тротуара, – Я начеку.

Проходя через столовую, он увидел, что стол накрыт на двоих, волнительно вспыхнула надежда, он бегом бросился в свою комнату и чуть не налетел на Маргит. И сразу понял необычное поведение прислуги. Маргит закинула ему на шею теплые обнаженные руки, поцеловала, потянулась к его губам.

– Как я по тебе соскучилась, – всей грудью вздохнула она. – У меня так мало времени. И так долго пришлось ждать.

– Позвонила бы.

– Не хотела. Ты представить себе не можешь, как хорошо сидеть у тебя в комнате и ждать. Я велела прислуге не говорить тебе ни слова, пусть это будет сюрприз. Не проговорились?

– Нет, но на столе-то два прибора.

– Ну, и дурак у тебя повар, выдал-таки меня, – рассмеялась Маргит счастливым смехом расшалившейся девчонки.

Они стояли, слитые нежным объятием. Слегка пахли нагретые солнцем рыжие волосы Маргит. Сквозь тонкое полотно Иштван чуял напор ее груди, живота, бедер, чуть ли не биение крови. И обрушился на ее губы, разомкнул их, проник внутрь.

– Скажу прислуге, чтобы шла по домам.

– Не уходи, не уходи, – шепотом попросила Маргит, вонзая пальцы ему в кожу. Он даже не заметил, когда она успела расстегнуть молнию на юбке, юбка сама соскользнула на пол. Маргит перешагнула ее движением, каким дети покидают круг, нарисованный на земле во время игры в „домики“.

– Я им уже сказала, чтобы убрались вон, – промурлыкала она, расстегивая на нем рубашку и припадая щекой к загорелой груди.

– Мне надо помыться, я весь потный.

– Если бы ты знал, как ты мне нравишься именно такой, горячий, липучий, ну, скинь же это… – дернула она рукав его рубашки.

Дикое, неукротимое желание, словно им выдался лишь краткий миг. И больше никогда… Но вот ее горячее дыхание обожгло шею, она напряглась под ним, застонала от наслаждения, и мелькнуло, что взаимное упоение похоже на борьбу, он понял, что давит ее в объятиях до боли, до потери дыхания, как соперника. Медленно, очень медленно он возвращался к ней. Она пришла в себя от холода под откинутой рукой, павшей на каменный пол. И вот он скатился с нее, словно сброшенный ударом, лег навзничь затылком ей на локоть, чуя, как там бьется зажатый пульс, голубая черточка под золотистой кожей. Они отдыхали, их пальцы нашли друг друга, сплелись и застыли.

Маргит вытащила из-под него занемевший локоть, опершись на руки, наклонилась над ним, две волны ее волос коснулись его щек, он видел прямой нос, гладкий лоб, переменчивую голубизну глаз, слегка набрякшие губы… Она как бы реяла над ним, и хотелось, чтобы это длилось вечно. Полоска света, падая сквозь щель в занавеске, словно пламенем высвечивала ее волосы, зажигала искорками крохотные капли пота над верхней губой, вспоминалась свежесть этих губ, пахнущих табаком, соленый вкус кожи, но он не порывался больше целовать их, обновлять ощущение. Что тут вспоминать, достаточно было привлечь ее к себе, но он не привлек, ему было хорошо, в нем поселилось сытое умиротворение, словно роение сетки солнечных зайчиков на дне бьющего ключа. Полное благодарности упоение. „Маргит, Маргит, – пело в нем быстрое кружение крови, – от тебя и в тебе мое великое счастливое забвение. Никогда, никогда я не стану пресыщен тобой“, – и эта мысль утверждала в нем отраду.

Он выбрался из-под ливня ее волос. Взял бутылку вермута, взял  стаканы, бросил в них лед. Покачивая постепенно остывающее стекло, он не сводил глаз с нагой Маргит, все еще лежавшей на ковре, ее тело было золотистым, но розоватый загар на маленьких грудях и округлом треугольнике лона переходил в фиалковую белизну, напоминающую колорит созданий Ренуара, как магнит, влекла взгляд ее откинутая рука, хотелось обвести леностную удлиненность очертания. Лицо с большими голубыми глазами, от взгляда на которое ускоряется сердцебиение. Широко открытые глаза бродят взглядом по потолку, ловят сонно вращающиеся лопасти. Движение воздуха колеблет рассыпавшиеся рыжим кругом волосы. И как это тело молодой женщины гармонирует с ковром цвета лесной зелени в голубоватые пятна и сложный охровый растительный узор. О такой минуте Иштван мечтал. Ему представлялось, что именно ради этого сочетания линий и красок, свободного от всякой чувственности, ради чистой красоты купил он этот коричнево-зеленый ковер, словно подсознанием предчувствовал, что будет любоваться Маргит на этом фоне. „Она прекрасна, – восклицал в нем восторг, – преображенная, иная, словно в первый раз увиденная, достойная желания и смиренного обожания“.

Маргит подняла стакан, сделала несколько мелких глотков, лежа пить было неудобно, но леность обуяла, не хотелось приподнимать голову, отягощенную взлохмаченной гривой каштановых волос, прошитых лучом света.

– Почему молчишь? – обеспокоенно обернулась Маргит, приподнявшись на локте.

– Тобой любуюсь, – ответил Иштван таким изменившимся голосом, что ей передалось его внутреннее волнение, передалось безошибочно, как полированное дерево скрипки усиливает тон, извлекаемый из струны.

– Что с тобой? Почему так отдалился? – отбросила она тяжелые пряди волос.

– Не шевелись, – попросил он. И вместо того, чтобы в согласии со своим стремлением сказать: „Я хочу тебя такой скрыть под веками, запечатлеть в себе мозаикой цветных пятен и света миг, которому нет названия“, ему пришлось проговорить гораздо беднее на чужом языке, по-английски: „Хочу запомнить тебя такой“.

Ее взгляд на миг стал тревожен, но, видя, как ласково улыбается Иштван, она успокоено вновь припала к ковру цвета осени, и, плавно подтянув колено, спрятав лицо под кипенью медных волос, словно уснула. И в этот миг впервые за день расслышал Иштван стрекот цикад, до боли волнующий, неудержимый, безвозвратный бег времени. Рука, которой он подносил стакан ко рту, дрогнула, стекло глухо звякнуло о зубы, и то был трепет предчувствия. Когда она оправила юбку и, припрыгивая в одной сандалии, искала взглядом вторую, Иштван, взявшись было шарить под креслом, громко фыркнул от смеха:

– Глянь, – вторая сандалия, повешенная на дверной ручке, закрывала замочную скважину от глаз прислуги.

– Убей, не помню, когда я это сделала, – застыдясь, оправдывалась Маргит.

– Тем хуже, если у тебя это уже непроизвольно.

– Не вяжись к словам, – попросила она, ластясь – прильнув лбом к его щеке.

Они вместе сходили на кухню, принесли на стол полуостывшую еду. Иштван раскупорил бутылку вина. Ели, весело перебрасываясь шутками, пили вино и любовались друг другом, как пара влюбленных студентов.

– Почему ты так странно смотрел на меня?

– На этом ковре я тебя заново открыл, и ты мне очень понравилась.

– Ты врунишка. Ведь ты меня до скуки знаешь, что же нового высмотрел?

– Ты похожа на Еву с фламандского гобелена.

– Нравится тебе этот ковер?

– Ты мне нравишься.

– Интересно, какова его цена.

– Я не переплатил. – Речь не о деньгах, – ее взор был ясен, Иштван упивался этим светом, – а о детях, которые его ткали… Ты, знаток Индии, ты видел, как ткут ковры?

Он отрицательно покачал головой. Непрерывная, как жужжание пчел, звучала в нем отрада души: „Люблю ее шею, губы, крохотное ухо, розовато-прозрачное под солнечным лучом“, он задыхался от потопа нежности.

– А я вот видела. Представь себе плетеный сарай с глиняной крышей, крыша настолько раскалена от солнца, что даже стервятники, и те переступают с лапы на лапу. От пола до потолка натянута сетка основы. На полу сидят на корточках шестеро детишек, проворно отрывают от клубков кусочки цветных шерстяных ниток и как можно крепче и тесней один к другому вяжут на основе узелки. Старик-мастер что-то вычитывает из толстенной книги, я подсмотрела у него через плечо, там особыми знаками был записан узор „цветы и листья“. Он знает этот шифр и тянет нараспев: „Красный, красный, желтый, черный, черный“, а чтобы не сбиться с ритма, бьет прутом по барабану. Невозможно уследить, как летают эти крохотные пальчики… Глаза у детей слезятся, воспаленные веки горят, они то и дело трут веки, а старик все ускоряет ритм. Узелки должны быть одинаковы, и чем чаще, чем больше их на дюйм, тем дороже ковер. Платят не малышне, а родителям, иногда труд детей – это арендная плата за землю или проценты по долгу. Дети отдыхают, только когда старик раскашляется и отхаркивает мокроту прямо на пол промеж своих ороговевших пяток. Ребятне в радость его чахотка, туберкулез легких – самая распространенная болезнь среди ковроткачей.

– Где ты это видела?

– В одной деревне, которую мы обследовали, домашние мастерские – это еще один очаг заражения трахомой. Интересно, скольких глаз стоит красота старинного узора, это райское цветущее дерево на твоем ковре?

– Издашь закон о запрете детского труда? Разве это поможет?

– Нет. Все равно будут ткать, подпольно, а в Европе и в Штатах сыщутся любители и знатоки старинных узоров. Запрет только увеличит прибыль торговцев-посредников.

– Так что? Не покупать? Тогда они окажутся на самом дне нищеты, – горько сказал Иштван. – Маргит, забудь на минутку, что ты врач, не думай о страданиях этой голодной страны, позволь хотя бы мне насладиться красотой, потому что дети творят ее неосознанно и не умеют ценить.

– Я тебя огорчила? – Маргит протянула руку, Иштван накрыл ее руку своей. – Знаю, искусство рождается и вдохновением, и трудом, страдание придает шедевру значимость… Но пойми, здесь речь о страданиях без вины; ни дети, ни родители не знают, чем они потом за это заплатят. Жжет глаза и першит в горле, – вот что они пока знают, мол так всегда было и долго еще не переменится.

– Оба мы не годимся для этой страны, – гладил Иштван ее ладонь, лежащую на скатерти, вышить которую не пожалели труда. – Мы иначе воспитаны, для нас любить – значит действовать, помогать, преображать, а здесь это означает разделять дремотные грезы, покорно принимать приговор судьбы. Здесь таким, как мы, или богатеть, потому что рабочих рук полно и стоят они гроши, или поднимать революцию. Всем прочим заниматься – только время тянуть, усыплять свою совесть.

– Конноли говорит, что Индия сделает из него коммуниста. А я, покуда не побывала в деревнях, и подумать не могла, что люди могут быть так жестоки друг к другу.

– Это из-за нужды. Здесь жить – значит давить всех прочих.

– Иштван, – сказала Маргит. – Они воистину добры и миролюбивы. И не жалеют трудов.

– Это доброта и есть их слабость. Испокон веков полуголодные, опутанные верой, что в каком-то из грядущих воплощений их ждет награда, изнывающие от зноя, они ждут и надеются…

– Мне так хочется им помочь, – она сплела пальцы. – Знаешь, почему? Потому что я благодаря тебе здесь счастлива. Я себя здесь чувствую почти виноватой перед ними. Я из богатой семьи, деньги считать не приходится, у меня только те обязанности, которые я сама себе выбрала. И у меня есть ты… Платить добром за незаслуженное счастье. Я дорого дала бы, чтобы помочь здесь хотя бы одному человеку, спасти его, осчастливить.

Она говорила с таким жаром, что он встал, обошел стол, вложил пальцы ей в волосы, заставил закинуть голову и прильнул к ее губам.

– Меня ты уже осчастливила, – нежно шепнул он.

– И тем больше я должна работать, лечить их, понимаешь? Мне страшно за нас.

Он смотрел на нее с обожанием.

– Но ведь ты это и делаешь, Маргит, – подняв ее ладонь, он провел кончиками пальцев по своим губам.

– Слишком мало, все слишком мало, – с болью сказала она. – Иштван, ведь я не дура-девчонка, которая поддалась первому же порыву… Я знаю, что делаю. Не говорю с тобой об этом, потому что трушу» да и зачем тебя тревожить? Ведь у тебя жена, сыновья, ты оказался одинок случайно, мне это чистое везение. Но я о них помню. Я из другого мира, я чужая.

– Зачем ты себя мучишь? Пока что нам ничто не угрожает.

– Пока что, – горько вздохнула она – Не требуй от меня, чтобы я не заглядывала вперед дальше, чем на два месяца, я не могу не думать о том, что с нами случится много позже. Чем сильней привязываюсь к тебе, тем с большей тревогой думаю о том, что нас ждет.

Иштвану стало стыдно, что он при ней молчал о поисках пути к избавлению, о том, чем грозит им обнародование их тайны.

– Маргит, я не имею права затевать этот разговор, пока не получил развода. Развод я могу получить, только вернувшись в Будапешт, я должен принять решение вместе с женой, без посредников, она имеет право узнать об этом первая от самого меня. Но очень возможно, что за границу меня больше не пустят. Ты готова приехать ко мне? Остаться, быть может, на целые годы?

– Иштван! – в ее восклицании звучала благодарная готовность. Помолчав, она досказала: – Ведь я же буду с тобой.

– Не забывай: чужой язык, иные обычаи, другие условия. Зарабатываю я мало. Ты будешь отрезана от своих, приговорена ко мне.

– Отец не лишит меня наследства. У меня есть профессия, я умею работать… Никакой беды не вижу, – она скрестила пальцы, полная пылкой готовности. – Но она-то согласится?

– Как я могу за нее ответить? Она мужественный человек. И любит меня… Да, именно поэтому она не станет чинить препятствий. Дело в другом, очень сложное дело, – он примолк, глядя ей в глаза. – Я никогда об этом не говорил. Молчал, так мне было удобней. Решение суда – это только формальное освобождение от брака, я католик, мы не можем нарушить клятву перед Богом.

– Для тебя это так важно? – она изумленно отняла руку и оперлась на нее головой, погрузив пальцы глубоко в медные пряди волос. – Я тоже христианка, но этих твоих угрызений совести понять не могу.

– Я поклялся: «И не покину тебя до самой смерти». Только смерть освобождает от уз.

Она долго и недоуменно смотрела на него и, наконец, понимающе улыбнулась.

– Это все слова. Ты же не прикажешь мне ждать ее смерти. И вряд ли захочешь, чтобы я ей этого желала. Должен ведь найтись какой-то выход… Или ты ищешь, как бы покрасивей от меня отделаться, а любовь твоя вовсе не так сильна? Ты в силах думать о будущем, о своей жизни, в которой мы не вместе? Если бы ты вправду любил меня, не было бы таких преград, которых мы не одолели бы. Иштван, Иштван, зря мы затеяли этот разговор, лучше никаких планов не строить и жить, как живут здешние, дарами дня и надеждами, – она закрыла лицо руками, и он понял что она плачет.

Он бросился к ней, расцеловал волосы и затылок, обнял, бормоча, заклинал, умолял о прощении. Он знал, что причинил ей боль.

Она отняла руки от лица, глаза ее ясно блеснули, ресницы слиплись от слез, но на губах играла усмешка.

– Никуда я тебя не отпущу, – упрямо сказала Маргит. – Вас сюда надолго присылают?

– Годика на два, на три. Я тут уже второй год.

– Значит, у нас есть еще год. О чем беспокоиться? Мы, австралийцы, так легко не сдаемся. И если только ты хочешь…

– Конечно, хочу, я желаю тебя, – приговаривал он ей прямо в раскрытые губы.

– Я обещала профессору нынче-же вернуться. Если хочешь побыть со мной подольше, проводи меня в аэропорт.

– Останься до утра, – попросил он.

– Не могу. Я приехала на несколько часов, потому что терпение лопнуло.

Иштван спросил недоверчиво и с надеждой;

– А билет у тебя есть?

– Есть-есть. Первым делом купила. Ну, так ты едешь, или мне звонить в «Эксцельсиор», чтобы прислали такси?

Её голова посветлела на солнце, проскользнувшем в комнату, глаза были веселые.

– Идем, – потянула она его за руку. – Терпеть не могу куда-то торопиться.

Когда они вырвались за город, на асфальт, озаренный поддельным огнем заката, он прибавил газ, и они поднялись на вершину пустого холма, поросшего могучим чертополохом, словно выкованным из серебра. Далеко впереди, освещенный низким солнцем, по обочине шел и падал какой-то полуголый индиец. Он молитвенно поднимал руки, плашмя падал наземь, тут же вставал, делал три шага, снова простирал руки к небу, словно в поисках опоры, и распластывался ничком.

– Что с ним? – заволновалась Маргит. – Притормози, надо спросить.

Изможденный мужчина в дхоти, тыквенный кувшинчик приторочен, падал и вставал на ноги, словно испорченная заводная игрушка.

Иштван обогнал его и остановил машину. Они с Маргит вышли, взялись за руки и стали ждать, пока индиец приблизится. А тот, не обращая на них внимания, поднимался и падал, словно длиной собственного тела измерял пройденный путь. Лоб и грудь индийца были серы от втертого пепла, спокойное лицо сосредоточенно, внимательный взгляд темных блестящих глаз пробуждал неясную тревогу.

– Садху, – вполголоса сказал Иштван. – Святой странник.

– Он душевнобольной? – спросила Маргит. – Движения правильные, ритмичные… В этом есть что-то такое, что нормального человека выбивает из колеи. Зачем он так затрудняет себе ходьбу? Что за смысл в этом? Нет, он сумасшедший.

Она говорила громко, убежденная, что странник не понимает по-английски. И оба они вздрогнули, когда индиец спокойно откликнулся, причем в его голосе угадывалась ирония:

– Нет, мистер Тереи, объясните, пожалуйста, своей спутнице, что я не более сумасшедший, чем вы и она. Советник шагнул навстречу страннику повнимательней вглядеться, но индиец именно в этот миг воздел руки и упал. Нет, это изможденное, заросшее лицо, по запыленным щекам которого одна за другой чертили свои дорожки капли пота, никого не напомнило Иштвану. Серый, натертый пеплом лоб придавал ему черты какой-то удивительной маски.

– Вы меня знаете?

– Да, вы бывали у нас в министерстве. Вы из венгерского посольства. А я… Чиновник, к которому вы еще недавно приходили по делу, умер – родился я.

– Не понял.

Держась за руки, Иштван и Маргит шли рядом с индийцем, постепенно свыкаясь с его воздеванием рук и падениями плашмя.

Три длинные тени ложились на асфальт и красную глину обочины.

– Я призван, – объяснил индиец негромко, словно рядом шагают неразумные дети. – В меня вступил свет, я понял бессмысленность своего труда в конторе, я понял, что растрачиваю себя, а не совершенствую. И я привел в порядок папки, запер счетные книги и ушел. И вот иду, иду навстречу истоку света.

– Но почему таким странным образом? Разве не достаточно пешего странствия?

– Я показываю своему телу, что оно обязано слушаться меня, как унтер-офицер учит новобранца дисциплине, как вы муштруете непокорного слугу – Я слишком долго потакал своему телу, чтобы оно теперь беспрекословно подчинилось. Оно притворяется, что ему плохо, тяжко, оно твердит, что щебень режет подошвы, оно выпрашивает пишу и воду, а я принуждаю его идти и не останавливаться. Теперь оно уже не бунтует, оно кротко подчиняется, оно вернулось к роли, какую должно играть в моей жизни.

Индиец вставал на ноги и падал, вытянув руки, позволял себе сделать три шажка и снова воздевал руки, чтобы падением отмерить частичку дороги.

– Но это же безумие, вы истощите себя, вы причиняете вред себе и семье, если она у вас есть.

– Есть. Жена и сыновья смирились с моим решением. Ибо не изменят его ни гневом, ни слезами. Им не переубедить меня. Я никого не принуждаю следовать своему примеру. Если я кому-нибудь и причиняю вред, то только одному себе. Это мое тело, я имею право делать с ним все, что мне угодно, – странник говорил спокойными периодами в ритме шагов и падений, и ровность голоса при этих движениях механической куклы производила ужасное впечатление. – Оставьте мне хотя бы малую долю свободы. Если я и погублю, то только одного себя. А вы? В вашем мире нет места даже для такого странствия, как мое. А вся ваша техника, наука, к чему они ведут человечество, если не к насилию, страху и гибели? Я никому не причиняю зла. Уважайте мою волю.

Внезапно Иштвану вспомнился чиновник, сидевший в уголке комнаты за столом с маленьким вентилятором, чистенький, уравновешенный, дружелюбно улыбающийся. Но тот носил очки.

– Вы носили очки?

– Да, но теперь они мне не нужны, я не ищу правды в книгах, я иду туда, откуда свет, на восток…

– Вы Балвант Судар! – воскликнул Тереи, был порыв пожать облепленную песчинками ороговевшую ладонь, но индиец продолжал свое, даже не заметив дружественного движения.

– Судар давно умер, а родился я, алкающий истины… Я знаю, чего хочу, а вы не знаете, мечетесь, блуждаете. Я иду к свету своим путем, а вам придется вернуться в машину и нестись невесть куда. Вы меня обгоните, но я уже давно обогнал вас, опередил, я – искра, сознательно ищущая обратный путь, в костер, когда прочие поглощаются тьмой.

– Пойдем, Иштван, – Маргит потянула Тереи за руку. – Самолет ждать не будет.

Они отвернулись в побежали к машине, стоящей на обочине. Солнце садилось, небо пылало ослепительной краснотой.

– По-твоему, то, что он про нас сказал, надо считать пророчеством? – спросила Маргит с суеверным страхом.

– Нет. Хоть мы и не валяемся в пыли при каждом шаге, мы тоже идем за своей истиной, Маргит, и уверяю тебя, мы ее достигнем.

Машина пронеслась мимо тощей полунагой фигуры, распластанной на земле.

– И все что происходит между нами, это не по воле тела?

– Ну, в этом я не совсем уверен, – хмыкнул он. – И, пожалуй, не в том беда.

Алюминиевые гофрированные крыши ангаров поблескивали среди деревьев, развевался длинный белоголубой конус, указывающий направление ветра.