Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

Советника посольства обступили местные землевладельцы, им тут принадлежали огромные плантации, сданные в аренду крестьянам за половину урожая. В клейком сумраке белели сорочки, узенькие штаны со складками, сходящимися к промежности, и похожие на юбки дхоти, люди выглядели как толпа безголовых и безруких привидений, лица являлись лишь изредка, подсвеченные огоньком папиросы, прикрытой ладонью, чтобы привлеченный светом ночной мотылек не затрещал, угодив на тлеющий жар.

– Как могло случиться, что вы не знали, что творит в Венгрии ваша служба безопасности? Теперь вы осуждаете злоупотребления, реабилитируете повешенных. У вас был хоть какой-нибудь контрольный аппарат? Он же должен был сигнализировать о творящихся беззакониях, – спрашивали Иштвана безгневные голоса. – Ошибки и нарушения возможны всегда и везде, но здесь речь идет об искажении основного принципа. В «Хиндустан-таймс» писали о тысячах людей, подвергшихся арестам безо всяких на то оснований. Допустимо ли все это валить на Сталина? И как тогда выглядит у вас закон, гарантирующий гражданские свободы?

– О злоупотреблениях знали, не могли не знать, – с живостью отвечал Иштван. – И от этого только труднее было жить. Никому не верилось, критические голоса, принимали за вражеские. Желудок производит пищеварительную кислоту, если пища не поступает, он начинает переваривать сам себя, там произошло нечто в этом духе, чрезмерно раздутый аппарат привилегированной и высокооплачиваемой следственной службы стремился доказать, что существует не напрасно, он не только вылавливал, но и творил врагов, чтобы иметь за кем охотиться.

– А закон? А суд, который обязан отличить правого от виноватого? – слушатели не отступались, скрестив на коленях горячие ладони, стараясь заглянуть в глаза, невидимые в темноте.

– Вы забываете, что у нас произошла революция, это неизбежная цена великих преобразований…

– Вот именно, но не слишком ли большая цена? – откликнулся чей-то бархатистый голос – Не исключено, что это бунт корней против цветов и плодов. Разорение культуры и красоты, которые создавались веками.

– Садовник подрезает дерево, чтобы оно обильней плодоносило, – отбивался Иштван, зная здешнюю приверженность к метафорам.

– Подрезает, но не рубит вслепую самые прекрасные из побегов, – возразил еще кто-то. – Подрезать следует разумно, на, то и существуют законы и кодексы.

– Весь мир движется к социализации, государство обобществляет крупные концерны, ограничивает доходы. Вы скажете, что в Западной Европе предприниматели сами делятся прибылями с рабочими и делают это по собственной воле. Но это потому, что видят, как наши рабочие участвуют в управлении государством. Собственникам приходится уступать, раскошеливаться, чтобы хоть как-то замедлить неизбежный исторический процесс, – пылко объяснял Иштван, – Приглядитесь, как обстоят дела у вас, сколько зол безо всякой своей вины вы получили в наследство от англичан. Перед вашим поколением стоят огромные задачи. Вы же только порог переступили, я имею в виду независимость.

– Мы в, техническом отношении отсталая страна, – признавали слушатели. – Мы еще не представляем себе, насколько и чем богаты.

– Нужны огромные средства, а кто нам их даст? Америка? Россия? А если и дадут, то что потребуют взамен? – перебивали голоса сомневающихся. – Мы опасаемся слишком резких перемен.

– Мы сторонники традиций, религии и древних обычаев, – пробасил кто-то во мраке, но явно безо всякой иронии. – Мы предпочитаем уравновешенный подход.

– Наш народ добр, он не хочет чужого, – пропел сладостный и мягкий женский альт.

– И если мы так напускаемся на вас, то не потому, что мы против реформ, – угощали Иштвана папиросами – Просто мы хотим знать, что нас ожидает.

– Потому что социализм придет и к нам.

– Китайцы, – прошипел старческий голос.

– Китайцы, к счастью, далеко. Наши крестьяне терпеливы.

– Но они требуют земли, – жестко сказал Тереи.

– Земля – это для них полное брюхо, это сама жизнь, – неожиданно поддержал кто-то.

– И так многое делается.

– И многое уже сделано. Причем мирными средствами, без насилия. Не сейте среди нас беспорядков и ненависти, зачем вы пробуждаете голод, которого никто не в силах утолить? Даже ценой крови.

Когда на веранде, за белыми колоннами крыльца, внезапно вспыхнули яркие лампы, это спугнуло гостей, они отворачивались, щурились, прикрывали расширившиеся в темноте зрачки. И сочли это намеком, что пора расходиться. Иштван удивился, увидев, как обильно зароился сад расходящимися, он пожимал протянутые руки и благодарил за благосклонное терпение, с которым его изволили слушать. Девушки прощались, низко склоняя головы и складывая ладони, как на молитву.

Машина больше всего напоминала жестяное корыто с четырьмя сиденьями, причем довольно поместительное, с лавками вдоль бортов, застеленными матрацами. К спинкам лавок были привязаны лопаты, топоры и полосы жести, скрепленные толстой проволокой наподобие частых веревочных лестниц – это для подкладки под колеса, чтобы не застрять в размякшем грунте, Иштван устроился на заднем сиденье рядом с профессором, набегающий воздух овевал ему волосы.

– Только бы погода удержалась, – изучал Сальминен чистое, словно выметенное небо. – Два часа нам ехать по шоссе, а потом через джунгли по колеям. Вот уж там не соскучишься… Я захватил двустволку, постреляем горлиц. Вы любитель охоты?

– Нет. Настрелялся без этого, – ответил Тереи.

– Нам повезло, нас война миновала, – понимающе кивнул профессор. – Иногда постреливаю, чтобы испытать быстроту реакции. Забавы ради.

– Печеный голубь – это вкусно, – вставил водитель. Вокруг тянулись равнинные поля, плантации сои и земляного ореха. Темно-зелеными каре с лиловыми султанами стоял сахарный тростник. Посреди купы высоченных деревьев затаился пруд, питаемый дождевой водой, белые волы с завязанными глазами вращали привод водоподъемника, а на деревянном дышле, словно воробей, примостился мальчуган в непомерно большом голубом тюрбане, он, подвывая, настегивал волов хворостиной. С колеса, к которому крепились лыком красноватые глиняные горшки, зеленым светом лилась вода, уходя в канал, орошающий окрестные поля.

– Предпочитаю охоту на подобные виды, – повел рукой Иштван на это зрелище.

– Я тоже. У меня с собой камера, – хлопнул профессор по кожаному футляру. – Но я коллекционирую только экзотику. Любопытная закономерность. Больше всего люди верят собственным глазам, хотя глаза как раз-то и подводят. У меня друзья в Мальме, пишешь им – вралем считают, а стоит фильм показать – в восторг придут.

– Я шлю фотографии сыновьям.

– Вы женаты? Что-то не замечал у вас обручального кольца.

– Снял. Давит.

– И на который год семейной жизни начало давить?

– Пальцы пухнут от жары, только поэтому. А вы что, решили, что я злостный соблазнитель женщин?

– А им нравится, когда соблазняют. По крайней мере, есть оправдание; меня соблазнили. Впрочем, некоторым и этого не нужно.

И выцветшие глаза профессора заговорщически блеснули.

Мимо пробегали деревни, серые глиняные призмы хижин, слепые стены, облепленные аккуратно сформованными лепешками коровьего навоза, тут его сушат на солнце, это запас топлива, безлюдные улочки, потому что народ уже вышел в поле окучивать батат и наполнять водой затейливую сеть арыков. Лишь возле колодца попались две женщины: одна в желтом сари, другая в светло-зеленом, – обе несли на головах пузатые глиняные сосуды.

С придорожных деревьев срывались тучи мух и слепней, захваченные набегающим воздухом, они били по лицам больно, как камушки.

– Сбавь маленько, – приказал профессор, завидя облезлых от парши дворняг, они разлеглись в пыли и даже не приподняли морд, чтобы глянуть, а что такое несется прямо на них, завывая клаксоном. – Их даже блохи не расшевелят.

Только миновали последние хижины, ударило тошнотворной вонью разложения. На лужайке клубилась бурая куча стервятников, они толкались и били друг дружку расправленными крыльями. Профессор велел остановиться и направился к стае, целясь объективом камеры в самую середину, птицы пугливо расступались, шипели, с клювов свисали болтающиеся лиловые обрывки кишок, длинные, голые, словно только что ощипанные, шеи извивались, как огромные черви. Стервятники, подскакивая, пятились, били крыльями, гоня на людей волну зловония от разлагающейся падали.

– Напоминают регбистов в момент свободной схватки, – донесся радостный возглас профессора. – Надо глянуть, над, чем это они. А, дохлая свинья! – восторженно пояснил он, присел и сделал наезд камерой на вспоротое брюхо и клочки шкуры, покрытые черной взъерошенной щетиной. – Замечательная сценка для моих гостей.

Он плавно повел объективом вдоль дуги ожидающих могильщиков. Птицы настороженно поводили головами. Профессор сделал шаг назад, и они тут же двинулись обратно, сначала медленно, а потом все набирая разбег, вприпрыжку, как детвора со стреноженными йогами, заспешили, широко раскидывая крылья, чтобы преградить другим доступ к добыче.

– Вперед хороший ужин, сигара, коньячок, а потом парочка видиков, вроде этого, чтобы не забыть, в каком мире живем, – длинное сухое лицо шведа сморщилось от злой усмешки. – А вы, гляжу я, бледненький стали. А еще фронтовик.

Падаль смердела.

– Давайте отсюда скорее, – попросил Иштван и, когда машина рванула с места, привстал ополоснуться в потоке воздуха, так что рубашку шаром раздуло. – Отвратительное зрелище…

– Вот именно, – кивнул профессор. – Затем и снимаю. Вы не смогли бы у нас работать. Вы слишком впечатлительны.

– Нет, что вы, – припомнилась Иштвану первая послевоенная осень, коричнево-желтые поля, глубокие следы танков в сухих зарослях прошлогодней сокрушенной и местами выгоревшей кукурузы. Отец Белы собрался за куропатками, а Бела позвал Иштвана. Обстреливаемая стайка кружила, как на привязи, и с громким шумом крыльев ныряла в сухие заросли. Иштван не промазал, посеченные дробью коричневые перышки клубились над стеблями шелестящими, пустотелыми, трещавшими под ногой. Он вломился в обобранные посадки. В самой гуще, словно в щелястом шалаше, лежал убитый немец в сапогах. Подковки и гвозди рыжели под косым солнцем, немец лежал на бороне, ушедшей зубцами в комья глины, на нем была серо-зеленая шинель, схваченная в поясе черным ремнем, залохматившимся от дождей и снега. Иштван подхватил его за рукав, сквозь жесткое сукно почувствовал, как разлезается плоть, перевернул тело навзничь. Из-под шлема оскалилось сероватое, лишенное черт лицо, сплошная шевелящаяся масса червей, и ударил в лицо вот такой же смрад, от него лоб взмокрел. Сквозь железные ромбы бороны видна была свежеутоптанная птичьими лапками земля, вся в белых пятнах помета, куропатки сходились сюда на жировку, склевывали падающих червей. Иштван разжал пальцы, и мертвец, словно с облегчением, замер, положа руку на редкую траву, будто хотел запомнить, как мягки эти стебельки. Донеслось хлопанье крыльев подстреленной куропатки, она билась где-то неподалеку, шуршали сухие кукурузные листья. Иштван нашел куропатку и добил, ударив головкой о приклад двустволки. Он уведомил старосту, и убитого немца похоронили, записав имя, сохранившееся в покоробленной от сырости солдатской книжке. А добытых куропаток он дня через два с аппетитом съел.

– Нет, я к вашей работе отношусь вполне спокойно. Даже Маргит…

– Ну, мисс Уорд – австралийка, – возразил профессор. – Это, знаете ли, почти особая раса, в них еще сохранилась крепость первопроходческого духа. Я на нее не надивлюсь, она работает, как мужчина, хоть ничто не заставляет, она единственная дочь в богатой семье.

– Вы ошибаетесь, кое-что заставляет, – пылко сказал Иштван. – Ей надо самоутвердиться.

– Женщина с характером и беспокойным умом. Ей нелегко будет найти мужа. Деспотична, замкнута, в быту это меня отпугнуло бы.

– О, доктору Уорд не угодишь, – подтвердил санитар, придерживая тюрбан, сбиваемый набегающим воздухом. – Сама работает, как машина, и другим спуску не дает.

– Да, – добавил водитель. – Она как офицерик только что из школы, терпеть не может, когда люди посиживают.

– В последнее время она как-то особенно была не в духе, – пригнулся поближе к Иштвану профессор, недовольный тем, что индийцы слышат его слова. – И неудивительно, жара и высокая влажность – это для женщин мука, климат убийственный, разлагает и физически, и духовно. Я с самого начала возражал против присылки женского персонала, тут даже мужчины страдают припадками ярости, которых, кроме как мильтауном, ничем не купировать. Или начинают пить. А она держится, мне повезло, крепкий орешек.

«Как вы ее мало знаете! – в душе возликовал Иштван. – Я один мог бы сказать, сколько в ней затаенной нежности и тепла, как она добра и сговорчива!» И тут же тенью набежало другое: внезапный разрыв, письма, на которые нет ответа, напрасные телефонные вызовы, жужжание в трубке, словно пространство, отмеренное проводами, вторит стенаниям дурному английскому выговору портье: «Мисс Уорд в отъезде». «Просьба передать, что звонили из Нью-Дели», – настаивал Иштван, портье по буквам записывал, кто звонит, и снова тянулись дни, и никакой вести. Нет, нелегко постичь, кто такая Маргит, у нее есть своя тайна, свое прошлое, подернувшее трауром жизнь. Но сегодня он станет лицом к лицу с ней и потребует объяснений. А какое он, собственно, имеет право требовать? Что он может предложить взамен? Да, он твердит «люблю-люблю», но чувство не оправдание, он просто-напросто эгоист, пожелавший распоряжаться ею как собственностью, владеть, разорять своими вожделениями.

А разве можно в любви вести расчеты, назначать прейскуранты взаимного обмена? Разве это не добровольная сдача в плен, которого сам не замечаешь? Обретение радости, – больше никому не доступной, непонятной, непостижимой, в беззаветном предании себя и добру и злу, потому что даже боль, наносимая этой рукой, всего-навсего ошеломляет, поражает осознанием того, насколько далеко зашло взаимное повиновение.

…«Лендмастер» резко остановился.

– Что случилось?

– По-моему, нам тут сворачивать, – озабоченно сказал водитель. – Тут ответвление на север. Пусть сааб глянет на карту.

Профессор развернул на коленях карту, испещренную зелеными прожилками, поводил пальцем по красным черточкам.

– Да, можно свернуть.

Машина резко накренилась, ухнула в разъезженный кювет и выкарабкалась на грунтовую дорогу. Седоков пошло трясти и раскачивать так, что пришлось судорожно хвататься за поручни, а коробки и тюки начали помаленьку странствовать, напирая на поджатые ноги.

– Это еще цветочки, это еще не так плохо, – утешил швед.

– Вы уверены, что мы свернули там, где надо? Профессор резко отклонился, чтобы не ударить Иштвана головой, и с какой-то детской хитринкой негромко сказал:

– По этой карте искать дорогу – пустое дело, ничего не сходится, кроме шоссе первого класса, А у здешних нюх, как у шакалов, сам убедился, они инстинктом чуют, где свернуть, мое разрешение им нужно, чтобы не брать на себя ответственность. Доедем, никуда не денемся.

Дорога местами пропадала, разбегалась веерами глубоких колей, пробитых колесами тонг, они ехали напролом, объезжали наполненные водой и окаймленные высокой травой рытвины и кусты плосковерхих карликовых деревьев, похожих на огромные грибы. Случалось, лавировали, спугивая стаи попугайчиков, зависавших над ними, поджав лапки, похожих на вихрь листьев.

И вдруг опять оказывались на дороге, мотор надрывался, извлекая колеса из глубоких колей, в радиаторе кипело.

Тернистые ветки цеплялись за снаряжение, подвешенное снаружи, царапали, обдавали рыжими муравьями, а уж те-то кусались, и пребольно. Усатые жуки карабкались по ногам Иштвана и с жужжанием взлетали с колен, вызывая дрожь гадливости.

На подпрыгивающей открытой ладони профессор протянул Иштвану пилюлю.

– От морской болезни. Слишком трясет.

– Спасибо, продержусь.

Но минутой позже, когда санитар обвис через бортик, утирая стеклоподобные нити слюны после приступа рвоты, Иштван почувствовал, как у него сводит живот. И отвел вбок лицо цвета недозрелого лимона, мычанием прося прощения и поводя выпученными темными глазами.

Они въехали в овраг с изрезанными лиловыми склонами, под колесами ходуном заходила перемолотая вода, фонтанами взметываясь оттуда по сторонам на осыпи.

– Смотри, застрянем, – предостерег профессор.

– Вижу, где кончается, – оскалил водитель белые зубы из-под темных усов. – Даю газ, чтобы не засосало. Машина выползла на твердый грунт, роняя с бортов жидкую грязь. Впереди лежала степь, поросшая редким кустарником. Бурой струей откатилась в сторону отара овец. Пастух, накрывшись от солнца мешком, держал под мышкой пику, а ладонями обхватил сосуд кальяна, окутанный голубым облачком табачного дыма.

Водитель, а после и санитар окликнули пастуха, но тот продолжал сосать мундштук, недоверчиво поглядывая из-под треугольного капюшона.

Они проехали так близко, что пастух, вытянув руку, прикоснулся к покрытому грязью борту, словно не веря собственным глазам.

– Темнота, – презрительно сказал водитель. – Не понимает, что говорят.

– Может, он нас боится? – предположил Иштван.

– Он? – водитель хохотнул. – Он шагу не отступит, он, если разозлится, запросто убьет. Саданет пикой и сбежит. Они только злых духов боятся. Дурачье деревенское.

Машина начала ритмично подскакивать, они ехали словно по стиральной доске, трясло так, что зубы стучали.

– Адское бездорожье! Что это? – простонал советник.

– К деревне подъезжаем. Или к водопою. Это буйволы такую гармошку вытаптывают, – ответил профессор. – Останови! – толкнул он водителя в плечо. – Выключай мотор.

И с неожиданной ловкостью выпрыгнул на дорогу с двустволкой в руке, указывая пальцем на пролетающую пару птиц кофейного цвета.

– Голуби.

Водитель пристегнул револьвер в полотняной кобуре и пошел следом, оба скрылись в кустах между камышом и высокой травой.

Когда мотор стих, стали слышны голоса джунглей, посвист птиц, басовитое воркованье голубей, верещание бесчисленных сверчков.

Иштван тоже сошел с машины размять ноги и вдруг застыл на месте, как вкопанный: из высокой, до колен травы, торчала плоская, покрытая чешуей голова и быстрые узенькие глазки в упор уставились на человека. Готовый к бегству, он повел взглядом в поисках какой-нибудь палки. Неведомая тварь, как допотопный гад, стояла на задних лапах и хвосте, опираясь передними о пружинящую густую траву и не отводя злобного взгляда.

– Это ящерица, сааб, – донесся сзади голос санитара. – Болотная ящерица. Она не ядовитая.

– Такая большая?

– И больше бывают. Они не кусаются. Из них сумочки делают и туфли.

Санитар сорвал со скоб лопату и протянул Иштвану.

– Шибаните ее.

Но рептилия уже поняла, что дело плохо, совершила длинный скачок, пригибая метелки трав, поплыла меж них, нырнула вглубь и исчезла. Только по зигзагообразному колыханию тростника можно было угадать, где она продирается. Высокая трава спутывала ноги бросившимся вдогонку людям, она становилась все выше, уже доходила до пояса, а губчатая топкая земля стала сочиться водой.

– Сбежала. Осторожно, тут топь, – санитар схватился за ветку. – Лучше вернемся.

Сквозь непрестанное и надоедное пение насекомых едва донесся стук выстрелов. Посчитали: два, потом еще два.

– Четыре голубя. А то и пять, – причмокнул санитар, заправляя под тюрбан выбившиеся пряди волос.

Он не ошибся. Бредя через хлюпающую топкую лужайку, они увидели профессора с двустволкой на плече и водителя, который поднял связку подстреленных птиц и торжествующе потряс ею.

– Поздравляю, – поднял над головой сомкнутые ладони Тереи.

– Ерунда, они непуганые, целишься, как в тире. Не охота, а бойня, – отговорился профессор. – Бил только ради ужина. Лишь бы не протухли до вечера, а то жара несносная.

Охотники обтерли платками потные лица, усеянные мошкарой, и, размазывая желтую пыльцу цветущих трав, обобрали со щек почти невидимые нити цеплючей, прочной и липкой паутины.

Довольные, они уселись на раскаленные клеенчатые сиденья, басовитое урчание мотора встретили с облегчением, оно хоть немного заглушало утомительный стрекот цикад и кузнечиков, понапрасну заставлявший прислушиваться своей переменчивостью.

Машина с усилием прокладывала путь сквозь кусты и травы, которые наматывались на оси, они ехали вверх по плавному склону холма к двум красным криво прочерченным колеям, уходящим за поросший разнотравьем перевальчик, – они снова угодили на дорогу.

Санитар расправлял крылья убитых голубей и выщипывал из-под перьев крупных, с горошину, птичьих клещей.

Иштван следил, как рубашка на спине горбящегося профессора то раздувается от набегающего воздуха, то облипает и мгновенно покрывается темными пятнами испарины. Грезились термос крепкого чая с ломтиками лимона и полурастаявшими кубиками льда и прохлада на лице от объемистой утробы сосуда, прежде чем первый глоток уйдет в горло.

– Не нравятся мне эти тучки, – профессор тыкал пальцем вверх, жмурясь от яркого света. – Эк высыпало.

– Нам бы старицу Джамны миновать, – торопился водитель. – Там дальше пески, дождь не страшен. Маслянистым воздухом размазывало по лицам удушающий луговой аромат. Вокруг еще плыли по травам обширные пятна солнечного света, когда с глухим шумом, молотя по листве и неистовствуя в просторах, надвинулись первые клинья ливня.

Индийцы взялись было ставить тент, но профессор приказал.

– Вперед! Дождик так себе. Быстрей, быстрей!

Но когда сплошные струи обрушились на них, в один миг вымочив рубашки и облипшие штаны, он сам схватился ставить стальные дужки, растягивать брезентовый чехол и застегивать пряжки. Ливень бил по полотну, как в барабан.

– Начались приключения, – криво усмехнулся профессор. – Чуяла моя душа, уж слишком яркое нынче было солнце. Верна пословица: «Задул муссон – из дому ни ногой».

Не езда, а подводное плавание в потоке, рухнувшем из хлябей небесных. Бесчисленные мухи, слепни и букашки, ведомые безошибочным инстинктом, вместе с людьми искали убежища под движущимся кровом, припадали к брезенту и, спугнутые топотанием ливня, метались по укрытию, задевая за лица и приклеиваясь крылышками к липкой коже.

«Лендмастер», накренясь, юзил одним боком в глубокой колее, гнал перед собой рыжий вал каши, замешанной на дождевой воде. В долине показалась деревня, десятка полтора глинобитных строений вразброс, плоские кровли обнесены высокими парапетами, в углах отверстия, куда вставлены половинки колен бамбука, расколотых вдоль, что-то вроде водостоков. Обильными пенистыми струями рушились оттуда плещущие потоки воды. Редкие деревья гнулись и подрагивали, подминаемые тяжестью ливня.

– Не останавливайся, – подтолкнул профессор водителя в спину. – Может, еще прорвемся на тот берег.

Деревня словно вымерла, только пара черных буйволов с огромными рогами, явно наслаждаясь, поднимала широкие ноздри навстречу ливню, молотящему по хребтинам.

С одной стороны дороги жилье было наглухо заперто, дверные доски почернели от дождевых струй, с другой – в темных пещерах лачуг мелькали фигуры людей, присевших на корточки, цветные юбки и ступни, расцвеченные жидкой глиной. Над любопытствующими лицами из открытых дверей стелился дым, прибиваемая к земле горькая пелена от тлеющего коровьего навоза.

Машину бросало вправо, влево, она скользила в перекатистом потоке цвета крови, ложем которому служила теперь дорога. Еще не выехав на берег, они поняли, что опоздали. Внизу с невероятной быстротой неслась разлившаяся река, вся в водоворотах, вся в бурунах, нагоняемых скорым бегом вод. Лилово-красный, илистый, густой, в комьях пены, похожей на распотрошенное легкое, валом валил сплошной потоп.

Даже не пытаясь высунуться из-под протекающего тента, прогнутого весом обрушивающейся воды, они меряли взглядом ревущую в низине реку в свирепости напора которой сомневаться не приходилось, и далекий противоположный берег, смутно проступавший сквозь чехарду летящих капель. Течение жадно набегало на недавние луга, ворочало вспоротый дерн, тыча повсюду розоватую пену. С небес обваливался потоп. На дороге ярились ручьи, они катили разваливающиеся комья глины, сбивалась в космы выдранная трава, обломившиеся ветки, казалось, неуклюже и упрямо сползают к реке, словно она их предназначение.

– Нынче о переправе и думать нечего, – вздохнул водитель, его мокрый тюрбан распустился, с повисшего конца капало.

– Придется ночевать, – решил профессор. – Хоть до места и рукой подать.

– Вы думаете, до завтра? – встревожился Тереи.

– Если дождь перестанет, – пожал плечами Сальминен. – Река вздулась за четверть часа, паводок сойдет – посмотрим. Надо поискать дом попросторнее. Поехали назад.

Легко сказать, поехали. Машина буксовала, колеса перемалывали жижу. Мотор завывал на высоких оборотах. Содрогаясь и переваливаясь с боку на бок, «Лендмастер» еле-еле карабкался вверх по уклону дороги.

Они остановились у открытых дверей лачуги, стоящей на отшибе, отсюда чуть выше, укрытая холмом, видна была деревня в гуще здешних акаций, с шипами в палец длиной.

По-домашнему пахло дымком, мокрой соломой, молоком и навозом. Один за другим путешественники спрыгнули с машины и нырнули в сумрак под кровлю, громко произнося слова приветствия. При слабом свете тлеющего очага Иштван увидел кучку присевших на корточки детей, заслонившую лицо женщину, в ее глазах поблескивало любопытство, и старого крестьянина. Его обнаженные, тощие, узловатые бедра и испещренные шрамами колени отсвечивали, как полированная бронза.

На кровати, прикрытый рядном и спеленатый, как кокон, кто-то лежал и временами вздрагивал от кашля. Сесть было не на что, пришлось тоже опуститься на корточки. В отличие от старика, в неподвижности которого чувствовалось достоинство очень утомленного человека, детвора непоседливо переталкивалась, перебрасывалась короткими фразами-вскриками, внезапно фыркала от смеха, напоминая птиц на ветке, мостящихся на сон грядущий. Шум и плеск пенистых струй за открытыми дверьми усиливали ощущение покоя и убежища. В другой половине помещения, отгороженной сточной канавкой, разлеглись две коровы, мирно жующие жвачку.

– Останемся здесь? – растерянно огляделся Тереи.

– А всюду одинаково, детей, правда, многовато, но уж ночь-то продремлем… И к тому же, они сбегут, вот увидите, они нас попросту боятся, мы для них существа из другого мира, откуда добра не жди, – уверял Иштвана Сальминен. – Кто там лежит? – показал он на кровать. – Спроси, – приказал он водителю. – Больной?

Последовал обмен фразами, и водитель перевел:

– Нет, не больной, просто очень старая женщина. Его бабушка, – показал он на хмурого хозяина.

Решив рассеять настороженную недоверчивость, Тереи угостил мужчин папиросами. Хозяин помедлил, взял папиросу, осмотрел, понюхал и положил на глиняный пол возле босых ног. Вся семья внимательно и восторженно следила за ним.

Сальминен открыл круглую жестянку с печеньем, запахло ванилью, на каждом кусочке, кроме наколки, было выдавлено улыбающееся личико, он протянул по штучке детям и женщине, у тех глаза округлились от напряжения, но дар, хоть и: робко, был принят, и тогда профессор принялся хрупать печеньем, без слов показывая, что надо с этим делать. Кто-то из детей слегка куснул подарок, хихикнул, – застыдился, остальные держали кружочки и рассматривали с обеих сторон, как картинки, им явно было жаль грызть такие красивые вещи.

– Я же говорил: они нас боятся, – вполголоса сказал швед. – Значит, не той дорогой едем. Если бы наши тут до нас проезжали, нас бы иначе встретили. Спроси у него, – подтолкнул профессор санитара.

– Он говорит, нет, ни автомобиля не видели, ни англичан, – с оттенком презрения перевел санитар. – Темнота деревенская, он; дальше своих грядок носа не высунул за всю жизнь, он даже на поклонение ходил только в храм у реки.

– Скажи ему, кто мы.

– Уже сказал, – усмехнулся санитар. – Но тут слово «врач» значит «колдун». Он спрашивает, мы пришли с полицейскими, которые в деревне?

– Скажи, что нет.

– Сказал.

– Зачем пришли полицейские?

– Он говорит, не знает. Перед дождем слышали выстрелы.

– Наверное, когда вы стреляли по голубям, – вмешался Иштван. – А вдруг это священные птицы?

– Нет, – возразил водитель, пересел поближе к старику и принялся за расспросы. – Полиция ловит дакойта. Она стреляла из винтовок, – переводил он по ходу разговора. – Поэтому крестьяне такие испуганные. Дакойт – это разбойник, грабитель, он родом отсюда, но здесь никому худа, не сделал. На разбой он уходил очень далеко, иногда пропадал на полгода. Он знает дакойта, это его родственник. Дакойта не поймали, это хорошо.

– Вы что-нибудь поняли? – спросил швед, пустил жестянку из-под печенья по глиняному полу к детворе, кроха-девчушка хихикнула и отправила жестянку обратно, профессор повторил маневр, и пошла игра, так что не заметили, что дождь кончился, только с крыши течет, а небо очистилось, посветлело, и сразу же от земли повалил пар.

Иштвану показалось, что нехитрая игра с жестянкой рассеяла отчуждение. Настроение переменилось, и женщина принесла кринку с холодной простоквашей.

– Собираетесь пить? – встревожился Тереи. – А бруцеллеза не боитесь?

– Дают – надо пить. Заедим сульфагуанидином. Профессор со смаком глотал прохладную комковатую жидкость. Водитель и Тереи последовали его примеру. Один санитар замахал руками, мол, нет, спасибо.

– Он уже знает про бактерии и вирусы, – посочувствовал профессор санитару. – Но не дошел еще до той простой истины, что важнее всего поддерживать в организме равновесие, и излишнее самоограничение, чрезмерная гигиена только ослабляют иммунитет. Надо жить среди инфекций, надо есть, брать в руки, вдыхать. И не смотрите на меня так, я гарантирую, что, если вы не заболеете от одного ожидания болезни, ничего с вами не случится. А ну, детки, ешьте, – поощрил он жестом детвору.

И вмиг все принялись за печенье, сторожко, как бельчата, посматривая на шведа.

Профессор вынул из кармана футлярчик, откинул кожаный клапан и что-то крутил там пальцами до тех пор, пока в помещении не грянул синкопированный джазовый ритм, дети воззрились на чудо, как зачарованные, даже старуха в постели приподнялась на локте и из-под рядна показалась гладкой бронзы голова с редкими прядями седых волос.

– Японский, на транзисторах, они делают лучше наших, я в Гонконге купил.

В дверях потемнело, пригибаясь, вошли двое полицейских в шортах, форменных рубашках с закатанными рукавами, с красными тюрбанами на головах, выпрямились, остановились, один оперся на винтовку, второй, в темных очках, заправив большие пальцы за полотняный ремень, перекосившийся под тяжестью кольта, явно тщился угадать, с кем имеет дело и как себя вести, то ли отнестись к незваным гостям сурово и высокомерно, как к возмутителям спокойствия, то ли проявить вежливость, поскольку это белые иностранцы. Профессор продолжал игру с детьми. Полицейские не произнесли освященных слов приветствия, и никто не поздоровался с ними.