Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)

– Препараты есть?

– Есть, но немного. Я на ваш приезд рассчитывала.

– Послушайте, что с нами было по пути. Во-первых, угодили под сильнейший ливень. Вас не захватило?

– Захватило, но дождь испарялся, не долетая до земли. «Если она мне не поможет, я и минуты не улучу на разговор. Как спровадить старого болтуна?» – раздумывал близкий к отчаянию Иштван.

Он украдкой ловил ее мимолетные взгляды, просил, умолял глазами.

– Куда что сложить? – окликнул с дороги водитель.

– Несите все сюда. Ночевать будете? – спросила Маргит.

– Зависит от погоды, – профессор качнулся, встал, отряхнул с ладоней песок, включил свой приемничек. – Пойду, распоряжусь, а то эти дурни волокут не те ящики. Там есть кое-что посущественнее. Перед тем, как выйти на солнце, профессор медлил, долго расправлял помятую шляпу.

«Сейчас, пока музыка не созвала зевак», – мелькнула мысль.

– Я должен с тобой поговорить.

– Хорошо. Только чуть позже, – почти нехотя ответила Mapгит.

– Но я же имею право знать.

– Имеешь, – усмехнулась она. – Было бы желание.

– Почему ты стала избегать меня?

Маргит сидела, вытянув обутые в сандалии ноги, стройные, дочерна загорелые икры плашмя глубоко легли в белый, сверкающий, как толченое стекло, песок. И молчала, опустив голову.

– Я звонил, и все мимо. Письма и телеграммы ты получила?

– Получила.

– В чем же дело? Что встало между нами? Скажи, я прошу. Вымученным движением она подняла темные очки, и только теперь он увидел ее глаза, такие ясные, подведенные глубокими тенями.

– Ребенок. Твой, – и она поспешно поправилась. – Наш.

Снаружи близились голоса носильщиков и кудахтанье профессора. Иштван молчал, как оглушенный.

– Как это случилось? Ведь ты же сама говорила… – отчаянным шепотом выдавил он.

Радиомузыка, писк флейты и всхлипы двухструнных скрипок ворвались в палатку, отразились от полотна, побрели по поселку. Волоча длинный ящик, в палатку забрался водитель, к счастью, он пятился задом и не мог видеть изумления и отчаяния, яснее ясного отразившихся на лице Иштвана.

Профессор присел над ящиком, стал подбирать ключи.

– У меня для вас сюрприз, – начал он под рыдания радиоприемника.

Иштван вскочил, вышел наружу, всем телом ощутил удар солнечных лучей, ошпаривающий, как кипяток. Зажмурился и побрел по поселку, не разбирая дороги.

Короткими вдохами он глотал спертый воздух, плывущий из открытых лачуг вместе с дымом тлеющих очагов. Он шел мимо лавчонок, загроможденных банками цветных леденцов и гроздями пыльного красного перца. Две доски на пустых бочках из-под бензина, щелястая тростниковая кровля, – вот и универмаг. Ветер нес зернышки песка. Они сыпались с крыш, кололи щеки, бегали по коже, как мураши.

«Шарахнуло по мне», – волок он за собой боль, как раненый уползающий зверь, который не в силах избавиться от вонзившейся стрелы. И охватывало отчаяние при виде того, насколько Маргит беззащитна под этим всёобнажающим индийским солнцем. «Здесь ничего не скрыть, ее тут же предадут, они молчать не умеют. Надо забрать ее отсюда, ей придется уехать, скажем, в Бомбей или Калькутту». «Не успел найти, а уж хочешь избавиться», – упрекал он себя. «Нет, нет», – сам от себя защищался, неловко увязая в песке, отекшие от зноя ступни огнем горели. «Аборт, пока не поздно», – скулило в нем. Но стояло в памяти, что закон запрещает. Врач, который за это возьмется, – преступник. Надо быть готовым ко всему, даже к шантажу. И вдруг он сам испугался этой мысли, представил себе непродезинфицированные ложки, зеркальца, протертые нечистым носовым платком, спесивых самоуверенных дилетантов, купивших не только практику, но я сам диплом. «Ты обрекаешь ее на калечество, если не на смерть. Нельзя, ты не имеешь права толкать ее на это. Имей смелость идти рядом, Ведь от тебя ничего не требовали. А ты уже ищешь за нею вину, предъявляешь претензии. Твой черед говорить, лопотать свое „люблю-люблю“», – Иштван дернулся, лицо свело от ярости, словно он получил пощечину. – Нет. Нет! У меня хватит смелости перед всем миром повторить то, что шептал, погрузившись лицом в твои волосы, соединенный с тобой в темноте: «Маргит, я тебя люблю. Будет так, как ты захочешь».

Под ногами скрипел песок, хруст был сухой, неприятный, полегоньку текла вся равнина, запыленная, полная мельканием песчинок, растревоженных ветром.

– Она должна чувствовать, что я рядом, – прошептал он. – Но почему она не сказала? Почему скрыла? Когда под вечер ему удалось увести Маргит в барханы, под небеса, пышущие жаром, как пасть гигантской печи, он повторил этот вопрос. Она повернулась к нему лицом, закрытым темными стеклами очков.

– А что ты обо мне подумал бы? – с горечью и полупрезрительно сказала она. – Врач, и не знала? Это были бы твои первые слова. Я взрослый человек. И знаю, что делаю. Сама должна справиться. Не хотела тебя в это путать, – она сделала несколько шагов, теперь он слышал печальный шорох пересыпающегося песка, стеклянный напев пустыни. Они шли рядом, не прикасаясь друг к другу.

– Ты не можешь так говорить, я такого не заслужил. Я у тебя напрямик спрашиваю, что мне делать. Чего ты от меня ждешь? Ведь ты же знаешь, – голос у него немужественно пресекся, словно он хотел обрушиться на нее с криком и упреками и только с трудом сдерживался.

Он привлек ее к себе. Поцеловал в сухие соленые губы, такие милые, милей на свете нет.

– Пусти, – попросила она. – На нас смотрят!

– Пусть смотрят!

– Пусти. Я грязная, потная. Здесь даже умыться как следует невозможно.

Он прижал ее к груди, стал баюкать, как малое дитя.

– Ну, и что, ну, и что, ну, и что мне до этого? Скажи, ты меня любишь?

– И мне так тяжко это дается, Иштван, – она поцеловала его в шею. – Прости, я не выдержала…

Он подхватил ее, покорную, возвращенную, всплыло ласковое словечко:

– Колыбелька ты моя, колыбелочка, – шепнул он ей в волосы, – помни, мы вместе.

– Иштван, я подлая, я тебе не так сказала. Но ты шел с профессором, во всем блеске, такой сильный, такой самоуверенный, шел за мной, как за своей вещью. И я должна была изо всех сил… Я подлая, подлая, Иштван, – шептала она, прижавшись губами к его груди так, что он едва улавливал слова, напрягая слух. – Я почти два месяца жила тем, что у меня будет ребенок. А три дня назад… Ужас берет от одной мысли, что… Я бы не смогла убить твоего ребенка. Я это знала. Я убежала. Ты мог подумать, что именно ребенком я хочу тебя связать…

– Но из-за чего?

– Не знаю, теперь у меня дюжина объяснений, и каждое похоже на правду; перемена климата, другая работа, слишком напряженная, ты, ну, разумеется, ты. Психическое торможение, от испуга, что время идет, а… Это действует, страх задерживает… Дни шли, а я считала с ужасом. Мучилась, как грешница в аду. Я велела сделать пробу Ашгейма-Цондека. Назвала другое имя, индийки в лаборатории не справились, испортили. Нужно шесть недель, чтобы знать наверняка – она говорила, судорожно вцепившись в его руки. – А пришлось уехать, не зная результата. Я хотела держаться так, будто ничего не происходит. Ровным счетом ничего. Иштван, прости, тебе досталось на два часа, а я два месяца мучилась. Столько ночей и дней. Теперь ты меня лучше поймешь.

– Это было нужно, – отвечал он, всматриваясь в неистовство красок на небе, бросавшее на песчаные волны отсветы от темно-вишневого до мертвенно-лилового, – это мне раз  навсегда наука, что мы должны знать, чего хотим…

Издалека донесся зов профессора, потом гудок «лендмастера».

– Идем! – откликнулся Иштван. – Придется двигаться обратно. Он явно ревнует.

– Да что ты! – в ее голосе зазвучал смех, и эта перемена его тронула.

Между барханами, взметая песок пушистыми хвостами, пронеслись два шакала. В лачугах мерцали красные огни, издалека слышалось, как заливается полной робких жалоб индийской музыкой профессорский приемничек. Барабан звучал так, словно на туго натянутую кожу падают отмеряющие время свинцовые дробинки.

– Я уж решил, что вы заблудились, – клохтал профессор, – что вас шакалы съели, их тут прорва крутится.

– Но мы же на верхушке стояли, вы же нас все время видели.

– Уж, конечно, глаз с вас не спускал, – в тон им закончил тему профессор и переменил разговор. – Ну, на статью вам теперь материала хватит.

Иштван кивнул.

– А нам тем временем пора грузиться. Сводка обещает дождь. Пока не стемнело, нам нужно выехать по железному тракту к другой дороге, клянусь, более короткой. Вот я вас и звал, надо же поесть перед отъездом. И выпить по одной.

– Не помешает, – подмигнул Тереи.

– Когда гляжу на этих людей, как они здесь маются, я не могу понять, почему они забрались жить в раскаленную пустыню и с таким упрямством цепляются за это место.

– Они не забирались, они испокон веков здесь жили, – возразила Маргит. – Это пустыня пришла к ним. Пришла, вцепилась в горло и душит.

IX

Высокий, с мраморным полом, коридор министерства полнился звоном браслетов. Мелкими стреноженными шажками сновали затянутые в шелка стройные индийки. Шла подготовка к сессии Всемирного конгресса женщин. По поручению из Будапешта Иштван должен был навести справки о составе будущего президиума и характере выступлений, кому-то привиделась опасность обструкции со стороны крайне правых. Дескать, лучше не посылать делегаток, ограничиться приветственной телеграммой и пожеланиями успешной работы, чем потом оказаться перед необходимостью выступать с протестами и покидать зал заседаний. Однако нескольким дамам во главе с супругой замминистра втемяшилось обозреть Индию, и вот в посольство и обратно полетели телеграммы, срочно потребовались подробные сведения. Сессия намечалась на середину октября, времени оставалось мало, всего шесть недель. Дамы интересовались, а не желательно ли, по крайней мере, в день открытия появиться в венгерских национальных костюмах.

Мисс Шанкар, со спокойной улыбкой прижимая к груди полные браслетов запястья, объяснила, что тревожиться не о чем, она работает в секретариате и не заметила никаких поползновений превратить сессию в место схватки, разве что случится нечто из ряда вон выходящее, и тогда есть вероятность, что какая-нибудь из южноамериканских делегаций может выдвинуть неудобоваримую резолюцию, но и это можно будет замять, утопить в процедурных спорах, утомить зал и дать поручение президиуму выработать окончательную формулировку, на что собравшиеся поспешно согласятся. Темой сессии должно быть равноправие в области заработной платы. При одинаковой квалификации женщины должны получать столько же, сколько и мужчины.

– И не будет никаких сенсаций?

– Будут, – мисс Шанкар подняла миндалевидные веки, длинные ресницы затрепетали. – Мы готовим выступление против торговли женщинами.

– Если они собой торгуют сами, как вы им это запретите? – засмеялся Иштван.

– Речь о рабынях, которых еще детьми похищают у нас и в Пакистане и потом вывозят в гаремы в арабские страны. И в Африку. Этим почти в открытую занимаются целые преступные организации, число жертв трудно определить, ведь если родители сами их продают, то уж наверняка вслух хвастаться этим не станут.

О, раджа Кхатерпалья, – повела она рукой, гибкой, как цветок. – Вы знаете, у него брат умер. Тот самый, чудом возвращенный к жизни.

Раджа уже заметил их, уголок лацкана у него был обернут траурной ленточкой. Слова сочувствия он принял с полным достоинства удовлетворением.

– Что с ним случилось? – спросил Иштван.

– Ничего. Просто, как и тогда, стало плохо с сердцем, и он скончался. На этот раз мы остались до конца, пока пепел не высыпали в Ганг, – лицо у раджи было болезненно отекшее, с зеленоватыми тенями вокруг блестящих глаз. – И только тогда мне действительно стало жаль его. Это страшное, изуродованное лицо перестало меня пугать. Все-таки старший брат, не говорите.

– Думаешь, это и вправду был он? После нашего разговора я начал сомневаться.

– Нет, это был он. Теперь могу поклясться. У нас совсем разные характеры. Он такой уступчивый мечтатель, легко позволял управлять собой, этакая, знаешь ли, – поискал он нужное слово, – поэтическая натура.

Мисс Шанкар залилась бесхитростным девчоночьим смехом, в упор глядя на Иштвана.

О, прошу прошения, – тронул раджа Иштвана за плечо. – Я не хотел тебя обидеть. Да и какой ты поэт, если сидишь на жалованье, – совсем зарапортовался он. – Ты хороший дипломатический чиновник, а это кое о чем говорит.

– Благодарю за честь, – поклонился Тереи, а прекрасная мисс Шанкар снова рассмеялась, закрыв подбородок и рот павлиньим, меняющихся цветов, шелком шали. – По крайней мере, ты один меня оценил, а то в посольстве меня считают поэтом.

Продолжая разговор, они вышли из здания на широкую каменную лестницу.

– Не заедешь к нам? – предложил раджа. – А то Грейс уже на тебя обижается.

– Не могу, кое-какие дела есть, вынужден держаться на высоте твоих похвал, не забывай, я чиновник. Кого-нибудь из вас подвезти?

– У меня машина, – мисс Шанкар дружески подала руку Иштвану. – Благодарю.

– Меня тоже шофер ждет. А ты о нас помни. Зайди хотя бы завтра вечером. Народу будет мало, все из нашего клуба. Пора тебе появиться на людях. А то пошел слух, что Индия на тебя слишком повлияла.

– Вот именно, – подхватил Иштван. – Скажи, что я увлекся йогой, часами предаюсь медитациям и в это время молчу.

– Правда? – удивилась девушка, прикрывая шалью обнаженные плечи, чтобы не загореть, как мужичка.

– Конечно. Разве по мне не видно? – он окинул взглядом площадь, кишащую велосипедистами в цветных пижамных штанах и сорочках навыпуск, пространство, трепещущее от солнечных прожилок, вдохнул запахи горячего камня и пыли, легкий аромат духов, которым веяло от девушки. На миг позабыл о собеседниках, воссоединяясь с этим полдневным часом лета.

– Вы и впрямь переменились, – робко сказала мисс Шанкар. – А мы решили, что вы влюблены.

– Нет, – торжествующе улыбнулся раджа. – Он хранит верность Грейс, но с этим ему придется подождать до следующего воплощения. Ну, всего вам доброго.

Раджа быстро спустился с лестницы к громадному зеленому автомобилю, оттуда выскочил водитель в белом, чтобы с низким поклоном распахнуть дверцу.

В «остине», положив руки на баранку, с невероятно серьезным видом сидел Михай. Трое индийских мальчишек сгрудились у опущенного стекла. По их просьбе малыш сосредоточенно нажимал кнопку сигнала. Языку хинди он научился еще в детском саду, сразу целыми фразами, и с удовольствием беседовал в гараже с Кришаном под досадливые вопросы отца: о чем разболтались?

Мальчуган поднял на советника большие мечтательные глаза, убрал со лба рассыпавшуюся челку зубчиками и сказал:

– Дядя Пишта, они не знают, где Венгрия, они думают, нас так мало, что про нас учить не стоит.

– И что ты им в ответ?

Все еще сердитый, Михай честно признался:

– Что они дураки. Они хотели, чтобы я им включил мотор, но ключи ты взял с собой, и я обещал бибикнуть, если они громко прокричат: «Венгры – самый умный народ в мире! Они прокричали, и я бибикнул так, что люди сбежались.

Они ехали по широкому бульвару, солнце ослепительно отсверкивало от стекол и никеля встречных машин справа. Деревья вздымали над темно-зеленой свежей листвой грозди цветов „пламени джунглей“. Слегка затянутое белесой дымкой небо обещало погоду без перемен.

– Дядя Пишта, – заныл Малыш. – Заедем на минутку к Кришану. Я уже целых четыре дня его не смотрел, потому что мне сразу влетает, когда далеко от дома ухожу. Папа все время злой и говорит, чтобы я гулял около дома.

– Из-за чего злой?

– Из-за посла, он даже ночью приезжает и ругается на папу, почему не отвечают на его телеграммы. Папа теперь даже спит в своей железной комнате, и мама тоже злая.

Они подъехали к огромной деревянной бочке, накрытой конической полосатой крышей. Еще издали слышался периодический, нарастающий рев мотора и доносился нестройный крик, полный восторга и, пожалуй что, страха.

Перед ограждением из веревочной сетки, натянутой на воткнутые в дерн стальные прутья, толпились дети. Между попарно составленными велосипедами, которые сторожил дородный сикх, сидели на корточках лоточники с плоскими корзинами земляных орехов, плодов манго и мелкого приторного винограда без косточек, и над всем этим паслись рои мух, гоняемые бунчуком из конского волоса.

– Мне билета не надо, – предупредил Михай. – Я так пройду. Он что-то сказал контролеру в белом мундире, перехваченном зеленым шарфом, и юркнул по лестнице на галерею.

– Ты что ему сказал? – спросил советник, когда они оперлись о поручень и заглянули в черную воронку, облицованную доской-вагонкой.

– Что Кришан – мой дядя, – скороговоркой отмахнулся Михай. – Смотри, он идет наверх. Он нас увидел! – подпрыгнул мальчуган и захлопал в ладоши. – Кришан! Кришан!

– Не ори! – обнял его рукою за плечи Иштван, хотя ясно было, что сквозь рев мотора Кришан ничего не может слышать.

Кришан, затянутый в блестящую черную кожу, в серебристом шлеме и прямоугольных очках, вел мотоцикл кругами по арене, следом оставалась голубая расплывающаяся струя выхлопа. С плеч у него свисали зеленоватые кожаные ремни в метр длиной, образуя как бы разрезную пелерину, подхватываемую потоком воздуха. Рев усиливался, описываемые мотоциклом круги становились все быстрей, все шире, приближались к стенкам. Нарастал вибрирующий вой, и вот мотор вынес ездока на деревянную обечайку бочки. Басом загудели толстые доски, по которым теперь несся мотоцикл, зазвучал металлический свист, от которого мурашки пошли по спине. Точно так свистели падающие бомбы и при этом воспоминании у Иштвана невольно сжались кулаки. Кришан несся с такой быстротой, что голова кружилась, если следить за ним взглядом. Вопреки закону притяжения он боком к земле поднимался по спирали к краям деревянного кратера. Он был уже так близко, что зрители отшатывались, так ударял в лица вихрь выхлопных газов и запах кипящего масла, а свистящие кожаные крылья, казалось, вот-вот стегнут по щекам.

Он метался, как горошинка в бутылке, которую трясут двумя руками. Было такое чувство, что еще миг – и всадник достигнет края, сквозь канаты взовьется в колышущиеся кроны деревьев, в сияние, в небо, как заблудшая комета.

Михай пищал от восторга, ему передавалось безумие полета.

Внезапно Кришан оторвал правую руку от руля и протянул ее к зрителям, как бы приветствуя, потом оторвал левую – теперь он и взаправду летел. Толпа, перевешиваясь через поручень, взвыла от восторга. У Иштвана перехватило горло: какая ненужная бравада, малейший толчок, подскок колеса на доске – и ездок не справится с машиной. В этом положении при такой скорости – это же верная смерть.

Но Кришан уже опустил руки, взялся за руль, словно осадил норовистого скакового коня, и Тереи с облегчением увидел, что всадник начал спуск. Грянули аплодисменты, десятки глоток заорали в деревянный колодец, усиливавший звук, зрители не жалели ладош, а Кришан, разведя ноги, остановился, как вкопанный, в центре арены и поднял голову, словно недоверчивым взглядом окидывал высоту, на которой только что мчался.

– Кришан! Кришан! – скандировало с галереи охваченное неистовством кольцо наклонившихся зрителей. Кришан снял черную перчатку и повел смуглой ладонью в синем облаке дыма.

– Пошли, – потянул Иштвана Михай. – Он к нам выйдет. Пришлось протискиваться сквозь толпу, в которой кружили продавцы золотистых подрумяненных ломтиков картофеля, искрящихся крупинками соли, из лотков со льдом, болтающихся на животе, торгаши выдергивали темные фигуристые бутылки кока-колы. Сорванные крышечки, катясь, стрекотали гофрированными боковинками.

Мальчик привел советника на зады огромной деревянной кадки, под раскидистые деревья. Там было расставлено что-то вроде шатра с подвязанными полами, чтобы не было так душно. Внутри была индийская койка с несколькими плоскими подушками в красные и синие цветочки. Какая-то женщина, съежась в комочек и стоя на одном колене, не сводила глаз с темного входа в сооружение.

Кучка юнцов, приплясывая от восторга, вела по вытоптанному газону мотоцикл. Следом, подавая команды и похрустывая кожаным костюмом, пружинистым шагом шел Кришан. Женщина вскочила, и советник сразу узнал сестру умершей жены Кришана: та же плавная звероватая грация, те же детские и дерзкие губы. Кришан присмотрел за установкой мотоцикла, некоторое время юнцы толпились вокруг, протягивая на подпись фотографии, которыми торговали у входа: мотоциклист, летящий с развевающимися крыльями. Снимали снизу при снятой кровле: силуэт неистового всадника красовался на фоне облаков.

– Ах, это вы, сааб, – Кришан протянул советнику руку прежней приниженности в нем и след простыл. – Садитесь, пожалуйста.

Одним окриком он рассеял обожателей, прошел за ограждение, расстегнул молнию, и из-под черного панциря явилась на свет грязноватая трикотажная футболка с масляными пятнами. Под ней ходуном ходила впалая грудь. Запахло потом.

– На минуту надо прилечь, – Кришан сел на койку, скрипнула кожа тесных брюк. – Мне еще выступать и выступать.

Только сейчас Иштван заметил, что на щеках у водителя, в красных вмятинках, оттиснутых очками, словно запоздалые слезы, собрались частые капли пота.

– Закуришь? – протянул он Кришану открытую пачку.

– Нет, – помотал головой тот. – Там не вентилируется, наглотался выхлопа так, что все перед глазами плывет.

Женщина присела перед ним, смочила кипятком из термоса полотенце и с безграничной нежностью принялась обтирать Кришану лицо. А тот, словно любовную ласку, принимал это с закрытыми глазами. „Видно, любит она его“, – подумал Иштван.

– Пришли посмотреть?

– Да. Вижу, ты хорошо устроился.

– Посол тоже тут побывал. Ясное дело, чего он мне желает. А шел бы он куда подальше!

– Ты излишне рискуешь. Руль отпускать не следует.

– За это полагается надбавка, – по стиснутым губам Кришана пробежала злая усмешка. – Ведь зрители приходят с надеждой увидеть, как я ломаю шею. Вот это было бы зрелище. Потом им на год хватило бы рассказов.

Стенка шатра выгнулась под дыханием ветра, машина, остывая, щелкнула, где-то вверху прокатился шум листвы.

– Нехорошо, Кришан, нервы шалят. Часто об этом думаешь?

– С недавних пор.

– Страшно?

Кришан приподнялся на локте и глянул с таким презрением, что советник опустил глаза.

– Покажите мне такого, кто… Может, сами попробуете? Иштван улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Жуть берет потом, внизу, когда гляну наверх, где был, куда меня завинтило. Ляжки сводит от боли, будто клещами рвут. Говорю себе: „Хватит. Это в последний раз. Денежки в карман, и прощай, дирекция, старое жулье. Переналажу мотоцикл, пойду в рикши, свое всегда заработаю“.

– Здравая мысль.

С той стороны бочки репродукторы надрывались от музыки, слышался голос зазывалы, через рупор нахваливающего аттракцион:

– Леденящий кровь! Головокружительный!

Женщина сидела на пятках, глядя на Кришана, как верная собака.

– А когда разгоняешься на арене, думаешь только об одном, как бы побыстрей выцарапаться наверх из этого горшка с дымом, там дышать нечем.

– Мотор дрянной, масло жжет?

– Нет, нарочно разрегулировано, для пущей видимости, так дирекция требует.

– Нельзя полагаться на машину, Кришан. Кто за ней смотрит?

Кришан приподнялся и зло взглянул на советника.

– А на людей можно? Сам по винтику перебираю, никому не верю. Без вас знаю.

Михай сидел, по-индийски поджав ноги, у входа в шатер, подвязанная пола ходила на ветру, хлопая мальчика по спине, но он не замечал этого, поглощенный созерцанием своего героя.

– Как я их всех ненавижу, – Кришан, откинув голову, вытянулся на койке и ударил кулаком по раме.

– Кого?

– Тех, кто ждет, – задрал подбородок Кришан. – Тех с галерки. Сто раз приходило в голову: могу вам устроить зрелище похлеще. Канистру бензина на доски, они сухие, вспыхнут, как бумага. Проходы узкие, кто не сгорит, того затопчут, я их по голосам знаю, представляю, как они будут выть. Гляньте только, дерево пропитанное, на жаре прогретое, расчудесный погребальный костер.

– Кришан, тебе на время чем-нибудь другим заняться бы.

– Нет. Попозже. Они меня в мыслях хоронят, могу и я себе дать волю помечтать, будем в расчете;.

Музыка и гонги наяривали, ветер порывами ходил по верхушкам деревьев, временами сквозь промежутки в зелени било солнце, так что стенки шатра словно вспыхивали и по вытоптанной траве пробегали яркие пятна света.

– Посол с ума сойдет от счастья, узнав, что меня на свете нет. Даже даст десятку на дрова.

Иштван обернулся; перепуганный Михай слушал, раскрыв рот. Казалось, мальчуган ловит ртом мрачные тайны мира и слова Кришана проникают ему в самое сердце.

– Купи нам леденцов или орешков, только выбери, что получше, – советник бросил мальчику монету, маленькие; ладоши подхватили ее на лету.

Когда мальчик выбежал вон, Иштван наклонился к Кришану, он помнил, что тот скор на излияния.

– Слушай, Кришан, да расскажи ты, наконец, что там случилось. Только быстро, пока малый не вернулся, а ее-то тебе стесняться не приходится, – кивком указал он на женщину.

– Нет. Она и половины не поймет, – скривил губы шофер. – И вы будете молчать, чтобы не срамить свое посольство. Мы ехали в Уттар-прадеш по приглашению тамошнего губернатора. Не знаю, почему старик копался, я его долго ждал перед резиденцией, а потом пришлось гнать, чтобы не опаздывать. Сначала попали в пробку у моста через Джамну. А потом – на Ганге, мост узкий, однопутка. Смотрю, навстречу вояки из лагерей, машины, танки, а впереди пехота без строя, вольным шагом. Старик кричит; „Давай вперед, имеем право, я с флажком еду, официально“. А они уже на мосту. Я же понимаю, не пропустят, они в этом не разбираются. Ждем, а они прут и прут. Были промежутки, можно было проскочить, да сержант с флажком уперся задом в радиатор, я сигналю, он ухом не ведет, старик выскочил, а он ему, сиди, мол, тихо, а то схватишь. Я этих гуркхов знаю, он и впрямь влепить может. Вся грудь в медалях, что ему сделают? На губу посадят?.. Наконец, последняя тонга проковыляла, нас пустили. Старик взбесился, поддал мне локтем, замычал, как буйвол, сам схватился за баранку. Как рванул, я сразу понял – быть беде. Восемьдесят миль с гаком дает. И в деревнях не притормаживает. Только сопит, гляди, мол, как надо ездить. И вдруг из кустов корова, стала посередь дороги, в нашу сторону смотрит, чует, что-то не то, подумывает, не податься ли назад. „Бабу надо спереди, а корову сзади“ – помню, еще посол сказал, газ не сбросил, нацелился в просвет между ее задом и кюветом, я ахнул: съедем баллоном на песок – нас занесет. Он это учел, прибавил газу, тут этот парнишка и выскочил.

– Парнишка? – хрипло переспросил советник, у него спина похолодела.

– Он хотел, чтобы она дорогу перешла. Махал палкой и смотрел на нас. Долю секунды. Мы подсекли задние ноги коровы, фара вдребезги, как ударило парнишку, я даже не почувствовал, только голова мотнулась, его отшвырнуло в кювет, как кошку. Мы проехали метров сто, может, больше, пока затормозили. Выскочили. Корова встать на передние ноги силится, у нее хребет перебит. Жидкое дерьмо из нее льет. Пасть разевает, но беззвучно.

– А парнишка? – с пресекшимся дыханием спросил Иштван.

– Я еще на бегу понял, что он готов. Лежит, скрутясь, вниз головой в кювете. Старик тоже понял, не добежал, руки вперед выставил, будто хотел оттолкнуть весь этот вид. „Не тронь, – крикнул. – В машину“. С поля крестьяне бежали, кто с мотыгой, кто с палкой, им было видно только корову, этого довольно, чтобы они взбесились. Если бы они нас поймали, разделали бы насмерть, камни вслед швыряли, но мы удрали. Посол велел мне вести. Даже не оглянулся, только слюни глотал громко. А потом и говорит: „Кришан, это ты был за рулем, я тебя в обиду не дам, возьмем хорошего адвоката. Я тебе заплачу“. Я тогда его боялся и согласился. Он сопел-сопел, что-то соображал, потом положил мне руку на плечо и говорит: „Дела не заведут. Только молчи и слушайся. Не пожалеешь“.

– Дядя Пишта, я анисовых купил, попробуй, – влетел в шатер Михай. Солнечные зайчики метались у него по икрам, глаза сияли от полноты счастья. Не понимая, что происходит, он смотрел на помрачневших мужчин и женщину, съежившуюся возле койки, положа локоть на краешек. Шатер дышал в такт волнам шума и музыки цимбал.

– Отлично, грызи. И больше не мешай.

Протягивая кулечек, сделанный из зеленого листа, мальчик подошел к койке, на которой отдыхал покоритель вихря.

– Нет, Михай, – отстранился тот. – Я же тебе говорил про гороскоп, сладкое мне опасно. Дай вот ей, она за меня съест.

– Кришан, почему ты мне раньше об этом не сказал, вернулся советник к прерванной исповеди.

– Пробовал. Но сааб сказал, что знает всю правду, так что мне было делать?

– Хорошо, хоть теперь знаю, – глубоко вздохнул Тереи. – Только чем тут поможешь? Ему поверят, не мне.

– Это не все, – сказал водитель, присев на корточки на койке. – Приезжаем мы прямо к губернатору, и старик тут же приносит жалобу, мол, на дороге крестьяне подстерегают проезжающие машины и забрасывают камнями. И меня выставляет свидетелем. И зовет губернатора на улицу, чтобы тот лично поглядел на разбитый фонарь и погнутый бампер. Губернатор по всем статьям извинился и послал туда грузовик с полицией. И меня посадили к водителю, чтобы показать, где это случилось. А те все еще стоят на дороге, некоторые молятся. Корова под балдахином лежит, вся в цветах, кругом плошки горят, не счесть. Народ, как нас завидел – бегом к нам, кричат, наверное, жаловаться собирались. Водитель бросил на них грузовик – они врассыпную. Тут он затормозил, из кузова попрыгала полиция с бамбуковыми палками, и пошла расправа. Только крик слышу и щелканье палок по спинам. Народ разбежался. Я потихоньку в кювет заглянул – парнишки уже не было. Наверное, семья забрала тело, – Кришан прерывисто дышал, переживая свой рассказ, вытирал полотенцем лоб и шею. – Разогнали народ, офицер вызвал старосту и составил протокол, орал так, что тот только извинялся и кланялся. Все про корову толковал, это же для них святая святых, – Кришан презрительно надул губы, провел пальцем по щеточке усов, – а я эту святую ем.

– Может, парнишка живой? – несмело спросил Тереи.

– Нет. Я слышал, что женщины говорили. У меня его имя записано и фамилия отца. Они из бедных. Они даже не знали, что могут требовать возмещения. Всю жизнь в земле роются. Когда мы вернулись, я рассказал… этому, – Кришан бросил взгляд на сморщившего лоб, прислушивающегося Михая. Видно было, что малыш силится понять, о чем разговор, поэтому Кришан посла не назвал, только взглядом показал, о ком речь, – а он, мол, не дам ни гроша, хуже нет, чем связаться, потом не отцепятся. И намекнул то же, что и вы, мол, показания подписаны, а менять уже нельзя, потому что там черным по белому значится, что вел машину я. А потом, будто я вышел из доверия, натравил на меня Ференца и при первом же случае выгнал.