Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

X

Иштван повторно глянул на часы, показалось, что время застыло на месте, однако секундная стрелка, подергиваясь, бежала по кругу циферблата. Было семь минут четвертого. Официально рабочий день кончался в четыре, но «клиентуру» принимали только до трех, так что, собственно, с делами нынче было покончено. Но без уважительной причины уезжать раньше посла не следовало. Старик терпеть этого не мог. «Пока я на месте, все должны быть под рукой, – говорил он на собраниях, – такова моя воля, а для вас, товарищи, закон».

Придерживанием персонала на посту посол несколько злоупотреблял, предпочитая свой кабинет в посольстве скуке резиденции и не самым изысканным в мире обедам: его супруга порывалась вести венгерскую кухню, которой никак не мог научиться повар. Юдит не раз случалось выслушивать жалобы посла по этому поводу, с тайной радостью она повторяла их Иштвану. Супруга посла, женщина крупного сложения, привыкшая с детства к тяжелой работе в последнее время располнела и, разряженная в слишком тесные панбархатные туалеты, с вечно унылым выражением на заплывшем лице, производила дурное впечатление на приемах, особенно, когда оказывалась рядом со стройными красавицами индийками в их витых сари. А если там присутствовали местные дамы, не уступавшие хозяйке в полноте, то выглядели они величественно, никоим образом не вульгарно. За крикливый голос, постоянно расхваливающий подаваемые яства и таланты мужа, жены дипломатов англосаксонского кружка прозвали ее маклачкой. Иштвану доводилось это слышать, и, к некоторому своему стыду, он при том ни разу словом не обмолвился в ее защиту.

Делая вид, что не понимает ее английского выговора, прислуга чинила ей мелкие пакости. Знала, что мужу не пожалуется, муж и сыновья только посмеются над ней. Отлученная от насущных занятий, от стирки и готовки, которых теперь и пальцем не коснись, неприлично, она, как неприкаянная, плутала по дому с глазами, опухшими от тайных слез, облепив лоб кружочками лимона. У нее постоянно болела голова. «Вид у нее с этим лимоном точь-в-точь как у садху из какой-то особой секты, – язвительно откровенничал Коломан Байчи. – В Индии все ей вредно: и жара, и еда, и даже запах флоксов на клумбе перед домом; она приказала их выкосить; а голова у нее болит с тех пор, как по приезде из Будапешта ей пришлось завести горничную. Она счастлива только в те дни, когда прежнюю уволила, а новую еще не наняла. Без бабской работы она сама не своя. Плачется на Индию и уговаривает меня ехать домой. Приходится объяснять, что за ее мигрени государство щедро платит, так что пусть не жалуется. Врачам не верит, шастает по знахарям. Чем больше глупеет, тем жарче верит в тайную восточную медицину, – басовито похохатывал посол. – Опять пришлось гнать в шею какого-то разъевшегося телка-массажиста, трепача насчет желез, уж этих обирал я насквозь вижу и отлично знаю, кто ей насоветовал».

Резиденцией, куда не спешил посол, именовался особнячок, снятый у раджи, уличенного в злоупотреблениях на казенных поставках и приговоренного к высылке из столицы. Чем там занят был посол до вечера, дознаться было трудно. Ференц поговаривал, что шеф пишет научный труд по проблемам экономики мол, к тому-то все эти подчеркивания в газетах, кипы которых раз в неделю убирает завхоз, и груда английских словарей на столе. Юдит полагала, что не экономикой он занят, а кроссвордами. Перед отбытием на посла находил необычайный стих, он отдавал приказы, вызывал сотрудников, требовал исполнения по делам, которые еще целую неделю дозревали бы себе в картотеках. Можно было поклясться что он стремится навалить сотрудникам работы на всю ночь, до своего возвращения поутру. Он считал (и тут он был недалек от истины), что стоит только ему переступить порог и удалиться домой, как весь аппарат тут же впадает в расслабленность и, по сути дела, перестает существовать. Когда ему случалось выезжать из Дели, он обставлял полномочия оставшихся столькими оговорками, что с любой мелочью приходилось ждать его возвращения. Выслушивая потом отчеты, он торжествовал: «Вот видите, без меня, старика, вся работа застопорилась. Уж знаю, как вы мне заглазно почем зря кости моете, но, надеюсь, теперь убедились, что без меня хуже. Уж возьму на себя тяготу, поруковожу вами по мере сил, так оно лучше будет. Дайте-ка сюда ваши бумаги».

Маргит отправили в очередную деревню, так что Иштван не виделся с ней целую неделю. В последнее время они встречались часто, хотя и не подолгу. Он уже свыкся с тем, что она прилетает двухчасовым рейсом, чтобы улететь обратно в семь вечера. Неожиданный перерыв и неделя молчания пробудили в нем прежние тревожные мысли. И поэтому его как-то особенно взбудоражил ее голос по телефону, а главным образом, оговорка, что, если она и прилетит, – а ей предстоит сопровождать профессора, – то освободится только около половины четвертого. Он хотел встретить ее в аэропорту, однако Маргит предпочла, чтобы он там не показывался, и они выбрали местом встречи кафе «Волга». Условились, что он будет ждать пятнадцать минут. Если Маргит будет в Нью-Дели, но не сможет поспеть к назначенному сроку, она даст знать, куда за ней заехать.

Иштван глянул в окно: ворота гаража были открыты, но широкий посольский «мерседес» по-прежнему будто застрял в них, и солнце играло на красных стеклах сигнальных фонарей.

«Сидит. И чего он ждет? – вздыхал Иштван. – Если через пять минут не уедет, провались все – срываюсь в город».

Поводы для отлучки были, целый десяток, но подобает уведомить секретариат и позвонить послу, нет ли случайно каких-нибудь срочных поручений. Очень не хотелось. Слишком хорошо известно, что наверняка призовут и заставят выслушать кучу поучений пополам с воспоминаниями из опыта партийной работы, кое-какие из этих назидательных рассказов доводилось слыхивать уже в нескольких вариантах. То это были истории из жизни верных товарищей, с которыми посол сидел в тюрьмах во времена Хорти, то Байчи приводил их в доказательство собственной отваги я сметливости.

С облегчением увидел Иштван за окном коренастую фигуру посла, рядом с ним семенил сын шифровальщика, малыш Михай. Михай о чем-то рассказывал, возбужденно размахивая руками. Тени обоих отпечатывались на белой стене гаража, ослепительно сияющей под фестонами вистарии.

Внезапно посол остановился, как вкопанный, словно только сейчас дошли до него слова ребенка, он обернулся к Михаю и о чем-то переспросил. Иштван не сводил глаз с поднятой детской руки, описывавшей в воздухе круги. «Вот и продали меня, – молнией озарила догадка. – Он хвастается, как мы были у Кришана». Михай произнес еще несколько слов, а потом всплеснул руками и ударил кулачком в ладошку. Все выложил маленький глупенький, не ведающий, что творит, доносчик – да простится ему заранее. Интуитивно Тереи был почти убежден, что происходит нечто такое, дурные последствия чему неисчислимы и непредсказуемы. Он замер от страха, чувствуя свое полное бессилие: ничего не остановить, не спасти. Свершилось. Но что? Слова не долетали, приходилось гадать по жестам.

Коломан Байчи вскинул взгляд на окно. «Меня видно даже сквозь проволочную сетку, – сжал губы Тереи. – Не буду я прятаться». Сквозь заросшие пылью мелкие проволочные ячейки Иштван видел блеск пота на лбу посла, кустистые брови и глаза, напряженно сощуренные от мучительно яркого солнечного света. Мужчины посмотрели друг на друга в упор, и, наконец, Байчи кивком и жестом руки пригласил советника вниз.

Тереи поспешно последовал зову. Посол стоял, слегка расставив ноги и наклонясь вперед. Грудь его ходила так, словно ему душно.

– С Кришаном разговорчики затеяли? – угрюмо спросил он. – По чьему поручению?

– Вы там тоже побывали, товарищ посол, цирк для всех открыт. – Наберитесь смелости сказать мне прямо…

– О чем? – вскинул брови советник, чувствуя, что выиграл раунд. «Ничегошеньки он мне не сделает. Ну, отзовут, в крайнем случае», – торопливо подсказал как бы чужой, спокойный, рассудительный голос, но мысль о грозящей потере Маргит всколыхнула Иштвана приливом гнева.

Посол с трудом перевел дыхание.

– Не вздумайте заходить с тыла, Тереи, – погрозил он желтым от никотина пальцем. – Не таких, как вы, я осаживал, причем так, что они проклинали потом ту минуту, когда им взбрело в голову воевать со мной.

– Объясните, в чем дело, товарищ посол, – сказал Тереи чуть громче, чем следовало, и мысленно выбранил себя за это.

– Не лезьте в полицейские к господу-богу, Тереи. Никаких доказательств у вас нет. Слишком много знать вредно для здоровья. Я вам симпатизировал, говорил с вами, как равный с равным, а вы, гляжу, от этого зазнались. Хорошенько подумайте, прежде чем что-то предпринять, не то потом горько пожалеете.

– Не понимаю, – шагнул вперед Иштван. – Что я такого сделал?

Посол отступил на шаг, оперся ладонью о горячий металл автомобиля, движением головы указал на Михая, мальчик оказался между ними, неожиданная стычка взрослых изумила его, он вертел головой, переводя взгляд темных глаз с одного дяди на другого.

– Если я вас вовремя остановил, тем лучше. Знать знайте, а язык держите за зубами. Я приказываю вам молчать не потому, что струсил, мне приходится думать не только о вашем благополучии.

Байчи окинул грозным взглядом волевое, посмуглевшее от загара лицо советника.

– Больше я вам не нужен, товарищ посол?

– Нет. Ступайте к черту! – рявкнул Байчи. – Терпеть не могу придурков.

Иштван повернулся, направился к стоящему в нескольких шагах «остину», вынул из кармана ключи и отпер дверцы, он был Спокоен, даже рад, что теперь не опоздает на свидание. «Ничего он мне не сделает, пальцем тронуть побоится, может быть, это даже к лучшему, что он дознался. Он и без того мне враг». И тут донесся умоляющий голос Байчи:

– Тереи, в чем я, по-вашему, виноват? Это был несчастный случай, честное слово, просто несчастный случай… Такое с каждым может случиться.

Иштван обернулся. Посол, словно в изнеможении, привалился к машине, с болезненно, отекшего лица исчезло вызывающее выражение, ветерок ерошил седоватые волосы. Одно слово – Старик, Лишь глаза, цепкие, сверлящие, как бы предостерегали, что все не так просто. Утомившийся, поседевший в сражениях революционер, которому только характер не дает уйти с ответственной работы, – это была маска, рассчитанная на снисхождение у былых соратников да, особенно, у женщин помоложе, чьи стройные шейки он привлекал тяжелой дланью, приступая к несколько грубым ласкам, которые именовал отцовскими. Шла громкая молва о его заслугах и стойкости, не один анекдот о себе он сам подраспустил, весь расчет был на спешку и порывистость партийных деятелей, ибо у кого, в конце-то концов, достанет времени и желания разбираться, как оно в действительности обстояло в эпоху адмирала, разве что у недругов, а тем он отводил глаза сказочкой о больном сердце, вселял обманчивую надежду на то, что инфаркт миокарда вот-вот сразит его и тем-то и прикончится застарелая вражда. Зачем тратить силы на борьбу с ним, когда стоит только чуточку обождать – полуоткрытый толстогубый рот, часто и неглубоко хватающий воздух, свидетельствовал, что и впрямь чуточку. В тех, кто был сильней его, он искусно вызывал сочувствие, род неопределенной благожелательности – «надо поддержать, пойти навстречу, ведь недолго же протянет», – а от тех, кто был слабей, он избавлялся, используя связи, бесцеремонный отказ, открытую угрозу. Отвоевав себе должность посла в перворазрядной стране, в зоне твердой валюты, он старательно трудился над укреплением своей политической позиции. Он стремился попасть в число тех, кто подлежит только переводу с места на место, но никак не понижению, кто в курсе своих привилегий и знает, что представлять коммунизм и становящуюся на ноги отчизну в богатой и стабильной капиталистической стране – это чистое удовольствие. Чувство превосходства порождало в нем что-то вроде полупрезрительного милостивого высокомерия по отношению к тем, кто давится в трамваях и автобусах, стоит в очередях и носится по магазинам в поисках чей-то позарез нужного. «Друзья мои, придется нам еще помучиться», – сочувственно произносил он вслух, мысленно с великой радостью переносясь к себе в резиденцию, в персональную машину, оплаченную за счет государства, в толпу покорных уборщиков, охранников, садовников плюс повар в придачу. В этом «нам» было искупающее все грехи заявление о солидарности с теми, кто без отдыха и срока (но, по его святому убеждению, недостаточно) трудится ради того, чтобы он в Будапешт приезжал с тем же удовольствием, что и в Париж или Лондон, – не говоря уже о Нью-Дели. И этот Байчи теперь притворно просил у Тереи пощады, он взывал о сочувствии от имени: изнуренных и преждевременно постаревших, отмеченных знаком нездоровья на малокровных лицах, но в глазах его таился зловещий огонек, словно у хищника, загнанного в клетку и в любую минуту готового вцепиться в горло укротителя.

– Клянусь, я ни в чем не виноват, – прошелестел Байчи. Советник кивнул, давая понять, что его тронули эти оправдательные речи. Захлопнул дверцу и включил мотор. И не успел стронуть машину с места, как отворилась дверца слева и в машину юркнул Михай.

– Дядя Пишта, можно я с тобой, я машину посторожу.

В его голоске было столько невинной преданности, что Иштван молча прихлопнул дверцу за ребенком и повел машину к воротам.

В зеркальце заднего вида маячил сгорбленный силуэт, тяжело привалившийся к «мерседесу».

– Зачем разболтал? – Иштвану стыдно стало за гневную ноту в голосе. – Больше не буду брать тебя с собой, потому что ты болтунишка.

– Дядя Пишта, вы же не сказали, что это тайна, – мальчуган испуганно втянул голову в плечи, прижал ручонки к груди. – Я только про Кришана рассказал, как он может. И больше ни про что.

– А что ты показывал послу? – Иштван отнял руки от баранки и повторил жест ребенка – ударил кулаком в ладонь.

Мальчик изумленно посмотрел на него округлившимися глазами, он явно силился вспомнить и вдруг радостно вскрикнул:

– Что он мчится, как стрела.

– А не про случай с коровой?

– С какой коровой?

И тут до Иштвана дошло: он сам выдал себя послу, показал, что знает, тем, что не выказал страха перед гневом начальства. Этого вполне довольно. «Сам себя выдал с головой. Устрашить посла теперь можно только одним: у меня на руках должны быть письменные показания Кришана. Надо уговорить Кришана, что не следует слишком долго испытывать судьбу и рисковать. Мотоцикл у него есть, пусть купит себе прицеп моторикши, это вполне приличный заработок. Жену его подговорить, чтобы покоя ему не давала. Нет, с ней он не посчитается, уж скорее меня послушается», – лихорадочно думал он, ведя машину по широкому бульвару.

– Едем в цирк? – обрадовался мальчик.

– У меня есть одно дело к Кришану.

Бочка гудела от грохота крутящегося мотоцикла, под парусящим на ветру шатром кровли стоял многоголосый приветственный крик. «Все еще носится, со смертью играет, – сердито и удивленно собрал Иштван в складки лоб. – Привык к риску, как к наркотику. Придется попугать, чтобы послушался. Скажу, что пришел остеречь, мол, сон видел. Мотоцикл – штука ненадежная».

Иштван купил два билета. Захотелось сперва увидеть, как Кришан молнией носится среди, толстых балок бочки. Мальчика рядом уже не было, он бегом взбежал на галерею, протиснулся к поручню среди наклонившихся зрителей.

Мотоциклист уже спускался по спирали на арену, плохо различимый в синих облаках взбаламученного дыма. Зрители бесновались, выли, свистели от восторга, топали, били в ладоши.

Всадник в черной коже осадил мотоцикл на дне деревянной воронки, вскинул очки на серебряную каску и, подняв руки, раскланялся с публикой. Иштван вздрогнул. В луче солнечного света обращенное к ним лицо мотоциклиста было отчетливо видно – и это был не Кришан.

Иштвана дернули за руку. Сияющий Михай, будто это он устроил розыгрыш, крикнул:

– А это и не Кришан! Дядя Пишта, пошли!

Они спустились вниз, Михай что-то крикнул на хинди разбегающейся ораве своих ровесников, те гортанно ответили, показав руками что-то вроде сальто.

– Нет! – крикнул мальчик, судорожно вцепившись в руку Иштвана.

Его личико исказилось, вид был такой, что он вот-вот разревется.

– Дядя Пишта, спроси в кассе. Там-то знают. Эти сикхи все обманщики...

Толстяк-кассир почесал грудь, склонил голову на плечо, стрельнул большим выкаченным глазом.

– Разве сааб не видел афиши? У нас новый ас. Кришан убился два дня назад.

Тереи похолодел. «Поздно, – мелькнула мысль. – Коронный свидетель мертв».

– Отчего? Что случилось?

– Неизвестно. Он был застрахован, страховое общество забрало мотоцикл на экспертизу, обещали, что копию акта дадут также и нам. Они зря бросаться деньгами не любят.

– И у вас уже новый, – с горечью кивнул Тереи.

– У нас всегда на подхвате куча смельчаков, которым хочется заработать, – объяснил кассир, разводя пухлыми руками. – Мы платим честно. А такие катастрофы всегда привлекают зрителей, у нас давно такого наплыва не было.

– Значит, его…

– Его уже сожгли, были неприятности с женой. Вам сколько? Один взрослый, два детских?

За рассказом кассир не забывал продавать билеты.

– Она бросилась в огонь, хотела заживо сгореть, вот именно, в наше время такая страсть – большая редкость. Кусалась, лягалась, но люди вытащили. Была бы кинокамера, можно было бы заработать. Вот именно, сааб, сати, по всему миру нарасхват пошло бы в киножурналы.

Кулаки чесались дать по сытому лицу, обрамленному масляно поблескивающей черной бородой.

– Где она? В больнице?

– В больнице? А кто заплатит? Привели в себя, успокоилась. Она у какой-то женщины в Старом Дели если саабу угодно, я наведу справки. Контролер ее знает… Сааб из газеты? Или из посольства?

– Кришан у нас работал шофером, – ответил Иштван. – Мне он был симпатичен.

– Нам Тоже. Одну минуту.

Кассир захлопнул окошечко и с трудом выбрался из тесной будки. Тряся жирными ягодицами, зарысил ко входу. И только теперь Иштван увидел, что Михай стоит, отвернувшись, а по его щекам катятся слезы, каплями собираясь на подбородке.

– Тебе его жалко, я понимаю, – привлек Иштван ребенка, утешая, стал гладить по голове. – Мы ее обязательно найдем, ей надо помочь…

– Это она его забрала, – шмыгнул носом мальчуган, – я ее тоже видел.

– Кто забрал? – Иштван, недоумевая, остановил пальцы в русых мальчишечьих волосах улыбался Иштван, глядя, как малыш стреляет прищуренными от наслаждения глазенками и склоняется над серебряной вазочкой, затуманившейся от холода.

– Ты здесь, ой, как хорошо, – издалека воскликнула Маргит, стремительно направляясь к их столику. – Я опоздала, зато у меня хорошая новость для тебя, Иштван. Ты, наверное, даже обрадуешься… – у нее на лице было выражение, с каким девчушка рассказывает, что случайно нашла в саду местечко, где несутся куры, или высмотрела по весне первые еще пахнущие стужей подснежники и теперь торжественно несет их маме и папе. – Налей мне кофе. Нет, в твою, – она пододвинула чашку, из которой пил Иштван, к подвешенной на штативе стеклянной колбе. Так, с помощью инвентаря алхимика, в «Волге» обращали внимание посетителей на то, как крепок и ароматен напиток.

– Закажи Михаю еще порцию, пусть и он порадуется с нами.

– Да скажи ты, наконец, что случилось? – восторженно и преданно глянул на нее Иштван.

– Поручиться не могу, – отхлебнула Маргит кофе из чашки, – но дня через два все окончательно выяснится. Профессор рекомендовал меня вести курс в университете. Я эпидемиолог и буду учить молодых врачей, как бороться с трахомой.

– В Дели?

– На месяц, а может, даже дольше, – торжествовала Маргит. – А ты хоть бы обрадовался… Вы что, как в воду опущенные?

– Я очень рад, – тихо сказал Иштван. – Замечательная новость.

Придвинувшись, он рассказал ей о смерти водителя. Отчего такая спешка, он не объяснил, об истории во время поездки посла умолчал, но Маргит слушала внимательно, мгновенно поняла, что надо ехать, и встала из-за стола.

– Спасибо тебе, – благодарно сказал Иштван, кладя деньги на мрамор столика.

– Вот и попались, – раздался теплый альт. – Никого вокруг не видят… Зову-зову, киваю вам, а вы, как зачарованные. Ах, Иштван, Иштван, ты неисправим, ты уже мою подругу соблазняешь.

Свободно закрепленное сари скрывало состояние Грейс, но в ее движениях чувствовалось грузность яблони, чьи ветви гнутся под тяжестью плодов.

– Что ж ты раньше не подошла? Хитрюга, подсматриваешь за нами, а мы совершенно случайно встретились, – расцеловала Маргит подругу.

– Ничего себе «случайно». Видела я, как он тебя высматривал, – надулась Грейс – Сядьте, посидите. Маргит, ты от меня бегаешь, видно совесть у тебя нечиста.

Спугнутые, они поспешили распрощаться с Грейс. Маргит, бросив Иштвану многозначительный взгляд, объявила, что ей срочно надо к профессору Сальминену в клинику, а потом на самолет и в Агру, но, как только выдастся случай, она непременно заедет к Грейс. И поцеловала в щеку внезапно помрачневшую индийку. Так много было откровенной радости в движениях Маргит, обданной солнечным светом, когда Тереи поспешно откинул перёд ней тяжелый занавес у входа, что Грейс гневно закусила губу. Ее словно остригли, изуродовали, оскорбили. Она побледнела. Продолжая сидеть за опустевшим столиком, она опустила взгляд на оставленную посуду и вдруг увидела на чашечке из-под кофе розовый след губной помады. «Пили из одной чашки», – кольнуло ее, это было очевидное доказательство, значит, ей не привиделось. Сердце лихорадочно забилось. Грейс подняла ладонь и положила на зреющее лоно, гневное возбуждение матери передавалось ребенку.

«Остин» медленно протискивался сквозь густую толпу пешеходов, беспечно завладевших серединой улицы. Гудок, ничьих шагов не ускорял, люди, наоборот, приостанавливались, удивленно оглядываясь на автомобиль и лишь в последнюю секунду, в своих развевающихся дхоти похожие на спугнутых птиц, отбегали в сторону.

Иштван уверенно вел машину. После голубого полумрака кафе солнце больно кололо зрачки. Очков Иштван не любил и редко ими пользовался. Как-то Юдит преподнесла ему темные очки, но во время одного из визитов в индийское министерство культуры он их где-то позабыл, да так они и пропали. Кому-то повезло.

– Лучше не рассказывай Грейс про нас, – попросил он Маргит. – Чем меньше народу знает, тем лучше.

– Кто мог подумать, что она в этом состоянии все еще крутится по кофейням. Ей ведь уже скоро…

– Да. Я уверен был, что она уехала из Дели в имение раджи под Бенарес.

За крепостными Аджмерскими воротами «остин» оказался в гуще рикш и ручных тележек уличных торговцев. Над толчеей плыл жаркий чесночный аромат. Крестьяне несли на головах плоские плетеные корзины, набитые с верхом желтоватыми клочьями верблюжьей шерсти. Иштвана оттеснили к стене, приходилось буквально как плугом разрезать неохотно расступающуюся толпу. Их окружили оживленные лица, их оценивали беспокойные черные глаза, им предлагали услуги, навязывались в проводники и охранники в лабиринте тесных улочек. На пискучих колесиках подкатил прокаженный, беспалые ладони подсовывали скорлупу кокосового ореха, ужасная болезнь уже съела ему губы и язык. Никто не обращал внимания на его скорбное трубное мычание. Важней было, что приехали европейцы, европейцы платят за услуги, значит, есть надежда заработать, не особенна утруждаясь.

– Госпожа, госпожа, я покажу, где шелковые шали, вышивка серебром и золотом, – бормотал тощий юноша с черными, как смоль, глазами и искусно завитой прической. – Не угодно ли, ювелирные изделия, драгоценные камни, рубины, изумруды…

– Нынче не надо…

– Не угодно ли, храм бога обезьян, – врезалось в толчею усатое лицо, и было оно точь-в-точь лицом лазутчика разбойной шайки из «Тысячи и одной ночи», вот только масляные глаза глядели слишком кротко и голос звучал жидковато.

– Нам туда, – указал Иштван на огромные щербатые буквы, унизанные красными лампочками: «КОРСО». Над буквами к стенам и к подоконникам никогда не закрывающихся окон проволокой были прикручены огромные ярко раскрашенные картонные фигуры: танцовщица, сквозь муслиновые шаровары, перехваченные у лодыжек бубенцами, соблазнительно просвечивали полные бедра и монументальные ягодицы; рядом двое мужчин пронзали друг друга кинжалами так, что вниз капали полуметровые капли крови.

Иштван и Маргит, держа за руки Михая, перешли через улицу и протиснулись меж корзин с фруктами, продавцы которых дремали под общий гомон, сквозь сон заученно нахваливая свой товар.

– Третий дом, видимо, здесь, – Иштван потянул Маргит в раскисший от мыльной воды проход, ноги вязли в кучах золы и фруктовой кожуры, огрызков, рваных сумок из пальмового листа. Со стороны двора к стене каменного дома лепились мастерские, крытые ржавой жестью, здесь валялись хромые коляски велорикш со снятыми колесами, доносился стук молота, кто-то насвистывал, кто-то кого-то окликал, и, явно призывая мать, упрямо плакал младенец. В клетке, неутомимо перепархивая с прутика на прутик, покрикивали и удивленно щебетали скворцы.

Первый встречный, к которому они обратились, – полуголый маляр, перепачканный масляной краской так, словно вытирал кисть о впалую смуглую грудь, не понимал по-английски, но откуда-то вынырнула тройка детей, и девчушка с пышными пунцовыми бантами в косичках, проникнувшись важностью своей миссии, на прекрасном английском языке объяснила, что вдова акробата-мотоциклиста живет в комнате за швейной мастерской. И они направились на мерный шум и щелканье ножниц, швецы, поджав ноги, сидели прямо на земле, вертя рукоятки швейных машин, их спины согнула спешка, работа, за которую платят поштучно, и поэтому они лишь на миг приподнимали головы, чтобы окинуть вошедших остановившимся взглядом.

– Вот здесь, – девчушка, сделав книксен, откинула лоскутную занавеску, от движения воздуха по полу побежали проворные, как мыши, комочки из обрывков ниток и обрезков ткани.

Комната была крохотная и темная, потому что окно заслоняла голова картонной танцовщицы. Посредине стояла кровать, единственная мебель, заменяющая и стулья, и стол. У стены на жестяном сундуке стояла фотография – Кришан на мотоцикле, за плечами, развеваются крылья, позади – облака; правее и левее, полукругом, располагались другие фотографии, поменьше, полусвернувшиеся, вставленные в надрезанные ножом дощечки, как бы младшие божки в поклоне перед наиглавнейшим божеством. В мисочке с водой лежал обрезанный под самый венчик георгин, пламенеющий, как жертвенный каганец, в узкой полоске солнечного света.

Старуха-индийка в застиранном выцветшем сари, когда-то голубом, а теперь сером, как дым от соломы, стоя на коленях, пекла оладьи на высоком медном примусе, злобно шипел венчик лилового пламени. В комнате стоял тяжелый запах кипящего пальмового масла. – Намасте-джи, – поклонилась старуха, отставив на пол кружку с жидким тестом. – Она не спит. Она его призывает. Дурга, Дурга, – пропела индийка, растягивая гласные.

Та навзничь лежала на кровати, положив на грудь забинтованные по локоть руки, из-под короткого кафтанчика видна была гладкая смуглая кожа обнаженного живота. Розовые ожоги были прикрыты марлей, пропитанной жиром, по марле оживленно бегали мухи. Иштван наклонился, заглянул в мутные от боли черные глаза и почуял отвратительный, знакомый с военных лет, запах паленых волос, невидимых под шалью, которой была завязана голова лежащей.

– Дурга, господа пришли тебе помочь. Это друзья Кришана, – при звуке этого имени Дурга шевельнулась, взгляд ее стал чуть осмысленнее.

– Ах, сааб, – медленно повернула она голову. – Он говорил, вы добрый.

– Скажи, что тебе нужно.

– Ничего. Мне ничего не нужно.

– Что собираешься делать? – Иштван смотрел на ее вздернутую пухлую верхнюю губу, придававшую взрослой женщине выражение капризного ребенка, и различил белесые пузырьки ожогов. Эта женщина бросилась в пылающий костер, зарылась руками в угли, целовала пламя, служители еле вытащили ее оттуда. Иштвану чудилось, что он слышит, как шкворчит живое тело и скачут язычки огня в волосах, ему было бесконечно жаль ее.

– Останусь здесь, – поникшим голосом ответила Дурга. – В деревню не вернусь.

– Тут она останется, – одобрительно поддакнула старуха, выливая тесто на шипящую сковороду. – У нее денег нет, все ушло на мотоцикл. И еще не вся рассрочка выплачена.

– А как со страховкой?

– Бумага есть, а годящая ли, я не разберу, это сикхи должны знать, хозяева цирка… А они выкладывать деньги не торопятся, – видно было, что старуха прекрасно разбиралась в делах Кришана. – Не с чем Дурге в деревню возвращаться. Тут один молодой джентльмен обещал устроить ее в дом с танцовщицами. Дурга поет, как дрозд.

– А ожоги? – спросила Маргит.

– Затянутся, главное дело, лицо у нее чистое осталось, как у младенчика, – расчувствовалась старуха. – Она там будет из первейших, люди Кришана долго не забудут… Сати, сати, – она уважительно причмокнула. – Мало кто из женщин способен на такую любовь, чтоб за мужем да в огонь. Истинная страсть мужчинам мила.

– Я правильно поняла? – ужаснулась Маргит и, когда Иштван кивнул, вполголоса сказала: – Чудовищно. Как они могут говорить об этом, словно ни в чем не бывало, толкать ее в… Это хуже самоубийства.

– Она вдова. По древнему обычаю, она тоже мертва. По крайней мере, ее сердце – подтвердил Иштван зловещее предначертание.

– Дурга, – подошел к кровати Михай – Почему Кришан погиб?

– Он злился, как всегда перед выходом. Накричал на меня, что я плохо готовлю, я, правда, плохо готовлю, он швырнул в меня чапати, которые я принесла. А мальчишки уже собрались, они помогали ему, ему нравилось, как они кричат и веселятся, как они его провожают. Он вспомнил, что в баке мало бензина, и пошел за канистрой. Еще крышку с бака снял. Мальчишки туда заглядывали. Младше тебя. С леденцами на палочках. Они смеялись, и я смеялась. Один уговаривал другого сунуть леденец в бак и померить, сколько там бензина. И хохотал, что младший послушался и теперь будет лизать бензин. Потом Кришан их отогнал, хотя детей он любил, очень хотел, чтобы у него были дети. Долил бензин и сказал мне: «Пора кончать с этим делом». И положил мне руку на… вот сюда, – она подняла перевязанную руку и показала себе на плечо. – Мальчики уже вели мотоцикл, и потом задернули занавес. Я всегда слушала, как грохочет машина, и понимала ее голос, знала, когда она поднимается по стенкам вверх и когда идет на спуск. Я ждала, я не дышала, я молилась, чтобы все обошлось. И вдруг мотор остановился. Я не слышала, как он упал, раздался рев, но другой, рев зверя, который пожрал его. А я сделалась такая слабая, сделалась совсем без сил, будто вся кровь из меня ушла в землю, – рассказывала Дурга медленным певучим голосом.