Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

– Давай начнем. Сейчас ты меня узнаешь с лучшей стороны, – пригласил он. – Хватит пить виски, переходам на вино.

Извлеченная пробка громко чмокнула. Тереи взял бутылку из рук повара и наполнил рюмки.

Вдруг он увидел, что Маргит как-то странно смотрит на него.

– Что случилось? Невкусно? Неужели за такое короткое время он успел испортить блюдо?

– Оглянись.

Тереи повернул голову. За его спиной у стены на корточках сидело четверо мужчин в белых одеждах и молодая девушка. Эти люди смотрели на них широко открытыми глазами. Сложив ладони, индийцы поклонились. Босые, они бесшумно проскользнули в комнату после того, как кивком головы их пригласил повар.

– Что они здесь делают, Перейра? Возьми их в кухню и угости чем-нибудь. Ты что, с ума сошел?

Повар стоял, со всей серьезностью держа сковородку на подносе, как какую-то святыню.

– Они уже ели. А ваше блюдо и в рот не возьмут, поскольку они правоверные индусы, а здесь мясо. Я им обещал показать, как сааб ест, они этого никогда не видели. Для них все страшно интересно. Они говорят, что пальцы у нас для того, чтобы все перемешать, смять и съесть, так обычно у нас едят люди. А сааб и мисс кушают совершенно иначе, ножом и вилкой. Это и есть тот фокус, который я им обещал показать.

– Ты слышала? – обратился Тереи к Маргит. – Он из нас делает представление. Их надо прогнать.

– Брось, – засмеялась девушка, развеселившись, – ты их не должен разочаровывать. Разве они тебе мешают? И повар так на тебя рассчитывал, он озабочен, как директор театра перед премьерой. Не сердись, не обращай на них внимания, – она подняла рюмку, красный огонек передвинулся по скатерти. – Твое здоровье. Надо помнить, что мы в Индии.

– Да, мы находимся в Индии. И должно быть, поражаем и вызываем раздражение.

– Вы говорите по-английски? – обратилась Маргит к фигуре в белом.

– Нет, госпожа, – ответил повар, – это темные крестьяне, а малышка – невеста моего младшего сына. Сааб его видел.

– Сколько лет твоему сыну? Восемь?

– Десять, а ей пятнадцать. Она уже созрела. Будет заботиться о нем, – работать на него. Для них большая честь породниться с таким человеком, как я…

Несмотря на то, что лечо получилось неплохим и сухое вино очень подходило к острому блюду, беседа прерывалась, они чувствовали на себе внимательные взгляды молчаливых свидетелей. Обед превратился в пытку.

– Уж он свое получит, – грозил Иштван про себя повару, – совсем с ума сошел.

Перейра то и дело включал пропеллеры обоих вентиляторов под потолком, важничал перед деревенской семьей, демонстрировал знание техники.

Маргит выпила кофе, закурила сигарету и тут же ее погасила.

– Отвези меня, – попросила она, – только сейчас я почувствовала, как я устала.

Уже сидя в автомобиле, Маргит взяла его за руку.

– Не сердись, подумай, мы им доставили такое удовольствие. Авторитет повара вырос, этим людям будет, что рассказать, где их принимали, что они видели. Надеюсь, ты меня еще пригласишь, лечо мне очень понравилось.

В свете фар блеснула поднятая палка чокидара, он кричал соседскому караульному на хинди:

– Мой сааб едет… С женщиной.

Во всяком случае Иштван эти слова понял. Он стиснул руль. Его охватило бешенство. Тоже мне, великое событие! Сааб едет с женщиной, которая была у него дома.

IV

«Встреча прошла в сердечной атмосфере, полной взаимопонимания, она стала еще одним свидетельством укрепления отношений в области культуры» – Иштван отложил ручку и глубоко вздохнул, именно таких банальных, ничего не значащих слов и ждали в отчетах всех МИДов.

В щели отогнутой занавески солнце пульсировало белизной, которая била в глаза, заставляя прикрывать веки как от усталости. Кондиционер гудел, но Тереи различал мерное постукивание капли, которая собиралась на конце трубки и разбрызгивалась в жестяной формочке, бесследно высыхая. Неторопливое кап-кап отмеряло время. Иштван раздраженно поднимал глаза, чтобы убедиться, набухла ли снова клейкая капля и готова ли она оторваться от медной трубки, торопил ее взглядом, почти умолял, чтобы она наконец упала.

Зазвонил телефон.

– Будь добр, потрудись прийти в секретариат, товарищ посол тебя вызывает, – услышал он голос Юдит.

– Прямо сейчас идти? А то я тут начал…

– Советовала бы сейчас, Ференц уже там.

– А зачем? – он еще медлил; брюки прилипли к вспотевшим бедрам, кожа кресла была невыносимо горячей, ему неохота было вставать, выходить в душный коридор, с деланной улыбкой вести разговор.

– Агра, – сказала Юдит и повесила трубку.

Иштван так быстро вскочил, что дремлющие на потолке ящерицы разбежались по углам.

Посол стоял, заложив руки в карманы, опираясь широким задом о край стола, наклонившись, с приподнятой бровью, как бык, готовый броситься в атаку. Черной шапкой кучерявых волос и учтивостью открывающий папку Ференц напоминал руководителя Цыганского оркестра.

– Пришло приглашение на конгресс в честь Тагора, – начал он, словно подавая мяч.

– Как вы себя чувствуете, товарищ? – заботливо спросил посол Тереи. – Жара вас не расслабила?

– Нет. Люблю такую сухую погоду.

– Он это любит, – мрачно повторил Коломан Байчи, – в таком случае вы и поедете в Агру. Тагор – это по вашей линии он писатель, Нобелевский лауреат. Вы будете представлять Венгрию, – торжественно сказал он.

– Я думал, что они обойдутся и без нашего участия. У нас его не издают. Мы избежали бы ненужных вопросов, – попытался возразить советник.

– Рассчитываю на ваши способности. Выступите, во без каких-либо обязательств. От себя, полуофициально, в беседах не жалейте похвал, это ничего не стоит, – поучал он, – да и кто не любит, когда о национальных классиках говорят с уважением!

– Товарищ Ференц еще не был в Агре, он мог бы осмотреть памятники старины. Тадж Махал – одно из семи чудес мира, – подсказывал Иштван. – Возьмет машину и Кришана, ни от кого не будет зависеть.

– Кришана я никуда не пущу, – возмутился посол. – Это жуткий дурак. Я должен за ним присматривать. Так распустился, что пора найти нового водителя. Авария ничему его не научила. У вас есть автомобиль, вы сами его водите и погода доставляет вам удовольствие, – съязвил Байчи, – махните-ка на три дня в Агру.

– Так, значит, это приказ товарища посла? – спросил Иштван, скрывая торжество. – Неужели и в самом деле наше присутствие там обязательно?

– Я хочу, чтобы вы ехали, – подчеркнуто твердо сказал Байчи.

– У меня что-то с глазами, – Ференц поправил темные очки большие, зеркальные, в которых он был похож на рассерженного шмеля. – Солнце до боли режет. Конечно, я с удовольствием поехал бы, но времени не хватает, работа погоняет. Мы получили сигнал, что через несколько дней прилетят курьеры, нужно подготовить почту, собрать материалы. Ведь все на мне держится…

– Ладно. Поеду, – согласился Тереи.

– Конгресс начинается завтра, – напомнил посол, пододвигая красиво напечатанное приглашение. – Заодно выступите в роли нашего корреспондента. Правда, вы поэт, но это не должно помешать составлению нерифмованной информации. Но только будьте там молодцом, – он положил толстую руку на плечо советника. Ни дать ни взять – полководец, направляющий офицера на опасное задание.

Ну и наивные же они люди, – думал он, поднимая боковое окошко, – большие слепни влетали на ходу в машину и бились о заднее стекло, – думали, что делают мне назло, а я как раз искал случая, чтобы съездить в Агру.

И в самом деле, меня тянет увидеть Маргит, – удивленно поймал себя на этой мысли Иштван. – Как же мне ее в последние дни не хватало… С ней приятно беседовать, она прекрасный компаньон для прогулок по Старому Дели и в кино, Маргит как-то незаметно вошла в бессмысленное течение моей жизни.

От порывов ветра красноватыми полосами поднималась пыль на опаленных зноем пустых полях. На лысых кронах одиноких деревьев стаями дремали стервятники.

Единственной яркой зеленью были крылья попугайчиков, которые, неловко покачиваясь на тоненьких ножках, кормились на дороге, расклевывая засохший верблюжий навоз. Птицы поднимались перед самым капотом машины, иногда мягко ударялись о бампер и отлетали, вереща, но, ни одна из них не попадала под колеса.

Что мне, собственно говоря, надо? На что я рассчитываю? – мысленно спрашивал он себя и, не отвечая на вопрос, улыбался, ибо представлял, как она приближается, стройная, энергичная, с медным блеском в волосах, и охватывает всего тебя взглядом голубых глаз, сияющих, как вода в горном потоке весной, когда тают снега. Она должна уже ждать его… Телеграмма, вероятно, пришла еще вчера.

Он ехал через деревни, слепленные из глины, пустые. Тощие куры в панике убегали, вытягивая общипанные шеи. Только у колодца женщины в зеленых и оранжевых сари вальками колотили намоченное белье, весело переговариваясь друг с другом. Заслышав шум мотора, они прерывали свою работу, прикрывали глаза ладонью, всматривались, ожидая увидеть приближающийся автобус.

Когда Тереи подъехал к низкому, с тенистыми верандами и галереями подковообразному зданию гостиницы, стоящему  в центре большого парка, он был уверен, что Маргит тут же появится из тени. Иштван даже какое-то время специально повозился с машиной, поднял капот, проверил уровень масла, осмотрел нагревшиеся покрышки.

Номер для него был заранее заказан.

– Живет ли здесь мисс Уорд?

– Да, – ответил портье, прогоняя со стола кота, который потягивался и широко зевал, показывая бледно-розовую пасть. – Да, сааб, в одиннадцатом номере, направо.

Расписываясь в книге для гостей отеля, он заметил телеграмму, заткнутую за раму большой фотографии Ганди. Адрес можно было прочитать. Это была его телеграмма Маргит. Ему стало не по себе.

– Мисс Уорд у себя?

Портье беспомощно развел руками.

– Не знаю, сааб. Ключа нет, – он проверил в окошечке шкафчика… – Мисс Уорд не туристка, поэтому я не знаю ее программы… Экскурсоводов берут у нас, в гостинице. Если сааб хочет…

– Я знаю Агру. Сам мог бы быть неплохим экскурсоводом. Двое слуг в тюрбанах, обшитых золотой каймой, уже были готовы подхватить его чемодан.

– Пятнадцатый, третий номер за мисс Уорд, тринадцатого у нас нет, туристы не любят чертовой дюжины. Тереи поставил машину в тень. Ее металлические части уже нагрелись до невозможности. Затем он пошел вслед за слугой по галерее, обвитой густыми зарослями вистарии.

Дверь в одиннадцатый номер была полуоткрыта. Иштван вошел, не постучавшись, радуясь, что застанет Маргит врасплох. Окрашенная в белый цвет комната манила прохладой. Он осмотрелся: кровать, столик, два кресла, шкаф, обязательный камин. Ничто не говорило, что здесь живет женщина, ни фотографии, ни цветов. Он уже было начал думать, что портье ошибся, когда у стены заметил несколько пар туфель, узнал босоножки, которые они вместе покупали в первый вечер. Из ванны доносился шум струящейся воды.

– Маргит, – позвал он, постучав по двери пальцами. Дверь тут же открылась, стоящая на коленях и моющая ванну старая индианка удивленно ответила, что мисс Уорд с утра уехала – на автомобиле с тем господином, который за ней обычно приезжает.

Он воспринял это как оскорбление. – А когда она вернется?

– Мисс взяла с собой сумку с постельным бельем, возможно, там будет ночевать, – словоохотливо отвечала старая служанка, наклонив голову, на ее лице было заметно удивление.

Тереи вернулся в свою комнату, гулко шагая по кирпичному полу. Он чувствовал себя как собака, потерявшая след.

Куда ее понесло? Что это за тип за ней приезжает? Ему показалось странным, что он испытывает такую болезненную ревность, думая о возможном сопернике. Может, это просто врач, коллега из центра ЮНЕСКО?

Он мыл руки и лицо, завязывал галстук нетерпеливыми движениями. В гостиничном номере пахло жидкостью от насекомых и свежей краской.

Иштван предчувствовал, что за первой неудачей последуют новые, ему заранее опротивел весь конгресс.

Он сел за руль и попытался сам найти дорогу, но все улицы вели к реке, где крестьяне купали скот и жгли тела умерших. В клубах дыма были видны пастухи, которые, сложив ладони, ритмично плескали на спины буйволов пригоршни сверкающей на солнце воды. Белые чайки парили над водой и, крича по-кошачьи, падали, разбивая собственное отражение, а потом стряхивали капли и махали крыльями, разочарованные тем, что это всего лишь вода, а не простор, который несет их сверкающее серебром отражение.

Ему не помог план, напечатанный на приглашении, пришлось спрашивать прохожих, которые смотрели на него, потом на автомобиль большими черными глазами, словно жалея, что не понимают. Здесь, в пригороде, было трудно встретить людей, говорящих по-английски. Наконец он увидел «пежо» французского корреспондента и, следуя за ним, добрался до обширного парка.

Под огромными стволами мангровых деревьев стояли группками индийцы и оживленно беседовали.

Не успел он поставить свою машину, как к нему подошли представители оргкомитета, приветствуя с многословной сердечностью. Ему прикололи золотой жетон с цветком лотоса и красной ленточкой, на которой было написано: «Тагор, познание, правда, Бог».

Произносились общие фразы о погоде, прелестях путешествия, очаровании страны. Когда организаторы конгресса узнали, что Тереи представляет Венгрию, то попытались вспомнить, где эта страна находится. Естественно, общее представление они имели – где-то в Европе.

– Популярен ли у вас наш великий писатель? – спрашивал председатель с лицом пророка, его темное, благородное, тонкое лицо было обрамлено белым ореолом взлохмаченных волос, а полный воодушевления взгляд, казалось, пронизывал Иштвана насквозь. Что сказать? До войны тиражи были маленькие, Тагора читала элита, главным образом женщины. Популярен? Фамилию упоминали при разговорах в салонах, критики редко обращались к его творчеству. Однако в Венгрии он наверняка был не менее известен, чем здесь, где девяносто процентов населения никогда не держало в руках его книг.

– Конечно, – горячо подтвердил советник. – Тагора охотно переводят, считают классиком. Нельзя быть культурным человеком, не зная, какое значение он имеет для Индии.

– Прекрасно, – обрадовался пророк и начал рассказывать, какие знаменитости прогуливались с мастером под этими старыми деревьями, как они воспринимали его учение. Из этой мирной, жертвенной теории постепенного изменения действительности при помощи убеждения и личного примера родилась сила, способная дать отпор британской империи. Здесь формировался костяк Партии Конгресса, здесь выступал Ганди. А начиналось все с дружеских встреч, прогулок в тени старых деревьев и бесед о красоте, о прогрессе и творчестве.

Зал был пуст и прохладен, Иштвана пригласили в президиум и предупредили, что когда наступит его очередь, он должен будет выступить с поздравлениями и заверить, что мысль Тагора в Венгрии живет и приносит плоды. Часть собравшихся, для которых не хватило стульев, сидела на корточках, на коврах. Организаторы в рубашках навыпуск переносили микрофон, громко проверяли, как он работает, молодые люди с перевязью через грудь, в падающих с ног сандалиях развлекались, делая вид, что занимаются поддержанием порядка. Они вылавливали в толпе хорошеньких женщин, надевали им на шею почетные венки из цветов, которых, как, оказалось, приготовили слишком много.

Праздник начался с пения гимна в честь Матери Индии, слова которого написал сам Тагор.

Маленькая девочка вбежала с подносом и, поклонившись, умастила благовонными маслами головы сидящих в президиуме, чтобы обратить их мысли к предметам возвышенным. Докладчик патетически скандировал что-то по-бенгальски, иногда поворачивался и в нескольких предложениях по-английски излагал немногочисленным европейцам главные тезисы своего выступления.

Белые одеяния, темные, поднятые вверх руки, создавали видимость театрального действа, напоминали античность.

– Тебе не скучно от этой болтовни? – спросил Иштвана сидящий рядом Морис Нагар – крепко надушенный мужчина небольшого роста, с коротко подстриженными усами.

– Еще нет, – честно признался Тереи. Сидящий рядом русский профессор, вероятно, знал несколько индийских языков, потому что обрадовался дискуссии, которая неожиданно вспыхнула, когда один из выступающих заявил, что самая замечательная литература Индии родилась в Бенгалии и, только поэтому гений Тагора нашел столь прекрасный инструмент для свободного самовыражения… Его выступление вызвало немедленный отпор тамилов и официальный протест сторонников хинди, который в качестве государственного языка должен был заменить английский. Разгорелся спор.

Иштван делал пометки в блокноте для отчета и информации в прессу.

Француз скептически посматривал на него, зная, что согласно доброму английскому обычаю готовое коммюнике им вручат перед окончанием сессии и нужно будет лишь слегка его изменить в зависимости от того, для какой страны и газеты оно будет предназначено, но это уже лишь косметика.

Когда объявили перерыв, Нагар взял Тереи за рукав. – Думаю, ты достаточно опытен, чтобы знать, как дальше будут развиваться события, лучше посидим на воздухе, – искушал он. – Поболтаем, покурим.

Они подтащили шезлонги под дерево; толстый узловатый ствол, казалось, не рос из земли, а застыл, стекая сверху, связки воздушных корней свисали с толстых ветвей. Казалось, венгр и француз находились в недостроенной клетке.

Издалека доносился голос очередного оратора, усиленный динамиком. Затеяли перебранку сидевшие в густой листве попугаи. Белые, похожие на обглоданные кости мамонта, огромные толстые ветви тонули в глубокой тени.

По улице катилась двухколесная тонга [14]14
  Тонга – повозка.


[Закрыть], лениво тащились седые буйволы, между их задами на толстом дышле спал индиец, похожий на узел грязного белья.

Жара усиливалась, воздух дрожал, как стекловидный студень. – Можно подумать, что в этой стране ничего не происходит, – говорил Нагар, показывая на окружающий их пейзаж – пустые поля и группы деревьев с белыми стволами, почти черной куполообразной листвой, размытой дрожанием горячего воздуха, – но с момента моего приезда, а я здесь уже девятый год, произошли огромные изменения… Ты удивишься, но я люблю Индию. Прекрасная страна. Деньги здесь значат гораздо больше, чем в Европе, я все могу достать за сантимы… Где я найду таких преданных слуг, таких любовников, – он заговорщически подмигнул. Нагар не скрывал своих слабостей и часто показывался в обществе хрупких юношей с завитыми, щедро умащенными маслом волосами. – Где меня будут принимать с таким королевским великолепием? Я на «ты» с властителями целых департаментов, а они так же богаты, как монархи. А какая здесь прекрасная охота! И все же я пожелал бы этой стране, здешним травоядным овечкам кровавой бани. Война… И хотя не так уж много индусов погибло за Англию в Африке, Бирме и Италии, война открыла им глаза и показала, что Англия ослабела, британский лев будет рычать, пугать, но если у него перед мордой помахать головней, он отступит.

Нагар был в своей стихии, он нашел терпеливого слушателя и ораторствовал перед ним с видом трибуна. Иштван курил сигарету и думал о Маргит.

– Война? Она ускорила независимость Индии. И, несмотря на то, что мне в моем положении очень хорошо, я с удовольствием посмотрел бы на следующий этап – революцию. Именно потому, что по-своему полюбил этих людей, – говорил он с жаром. – Ты, Иштван, должен меня понять. Я чувствую себя лучше, когда мысленно, внутренне готовлюсь к тем переменам, которые у меня отнимут сегодняшнюю Индию… Тебе легко отказываться, – подумал Тереи, – поскольку приход этих событий ты видишь в отдаленной перспективе, тебя они почти наверняка не коснутся...

Дым сигареты рассеивался на солнце, покрикивали попугаи, и доносился шум небрежных аплодисментов, означающих конец очередного выступления.

– Не кажется ли тебе, что сейчас можно заметить нездоровое оживление в делах, спешку, газеты полны сенсационными разоблачениями, множество финансовых афер… Даже жаль, что они никого в мире не интересуют. Жизнь тогда была бы легче, я думаю о нас, – Нагар показал большим пальцем на свою грудь, затянутую в рубашку с синими полосками, большой синий галстук-бант зашелестел, как испуганная бабочка, – о нас, корреспондентах. Те, у кого есть деньги, стараются как можно скорее пустить их в оборот, заработать, скрыть доходы, изъять капитал. Земля дрожит под ногами. Все вокруг горит. Урвать, схватить, что удастся, что возможно и пока возможно. Я говорю не об иностранном капитале под индийскими вывесками, а о не менее алчных местных набобах… Инстинктивное поведение, – рассуждая он, разминая пальцами «Голуаз», – они словно мухи – те бывают наиболее назойливыми осенью, накануне первых заморозков, которые их уничтожат.

– Ты, похоже, в хорошем настроении, – покачал головой Тереи, – но ты уселся на чужого конька. – Пугать революцией – это привилегия коммунистов.

– Могу согласиться и на войну, – уступил Нагар, – здесь нужны импульсы, объединяющие народы… они могут прийти как извне, так и изнутри.

– Кому это надо, – усомнился Тереи. – Победа в такой войне могла бы принести больше хлопот завоевателю, чем поражение. Что сделать с сотнями миллионов людей, как их накормить и одеть? Как их заставить разумно действовать?

С реки долетел длинный гудок паровоза, свист в двух тонах, как дудочка пастуха. Морис прислушивался, наклонив голову.

– Ты меня считаешь подвыпившим предсказателем, а у меня горло сухое, как перец… Я не умею пить один. С удовольствием отправился бы с тобой в гостиничный бар. Если мы возьмем целую бутылку, то можем быть уверены что нам не подадут фальшивое виски, которым меня тут попытался угостить мой лакей… Я тебя предупреждаю, они доливают чай.

– Со мной еще такого не было, – засмеялся Иштван, – просто когда ко мне приходят знакомые и мы начинаем бутылку, то не успокоимся, пока не увидим дно.

– Принцип хорош, пока ты молод. Я пью скорее для того, чтобы получить удовольствие, больше ради воспоминаний, а не ищу новых раздражителей. Ну, поехали, все равно чувство долга еще призовет нас сюда, – торопил он.

Тереи взглянул на светлые колонны здания, голоса мелодично вступали в хор, он и француз испытывали радость учеников, прогуливающих уроки. Морис первым вывел свой «пежо», за ним тронулся Тереи; они обгоняли крестьянские упряжки, влезали в узкие просветы между грузовиками, нагруженными жердями, автомобили гнались друг за другом, как две собаки.

Иштван пытался догнать француза, но Морис вел автомобиль мастерски. Он быстро оценивал расстояние и скорость повозки, умел проскользнуть, не зацепив торчащие медные оси арб, а Тереи притормаживал и терял скорость. Ему хотелось найти телефон я позвонить в больницу Маргит или постучать в ее дверь… А вдруг она, наконец, вернулась? И хотя девушка не знала о его приезде, сама его тоска, настойчиво зовущий внутренний голос, постоянные мысли о ней должны были привлечь ее, заставить прийти к нему.

Как только они поставили автомобили в тень, советник извинился перед Нагаром, сказав, что должен его оставить на минуту.

– Я тоже хочу сходить пописать, – сказал тот бесцеремонно.

– А я к телефону, – Тереи шокировала развязность француза, особенно когда тот вспоминал о своих мальчиках, с нескромными подробностями, но без хвастовства, почти так, как пожилые люди рассказывают о своих кишечных недомоганиях.

Номер больницы, многократно подчеркнутый цветными чернилами, он нашел сразу. Похоже, центр офтальмологических исследований ЮНЕСКО имел здесь немало пациентов. Сразу же после сигнала отозвался гнусавый голос, говорящий на неизвестном ему языке, он кричал, что-то выразительно повторял, словно надеясь, что европеец все же его поймет.

– Попросите кого-нибудь, кто говорит по-английски, – просил рассерженный Тереи. – Доктор, доктор, дай мне доктора. Английский, – подчеркнуто громко он повторял эти слова.

В телефонной трубке было слышно только неловкое сопение. Сторож или служитель знал только свой деревенский язык.

– Позови доктора, – кричал Тереи, но тот, потеряв терпение и желая поскорее закончить этот бессмысленный разговор, положил трубку.

– Не понял, деревенщина, – сказал с угодливой улыбкой индиец-портье, – они там держат всякий сброд, настоящих дикарей… Может, я помогу, буду за переводчика. Кого надо позвать?

– Мисс Уорд, – Иштван сказал это таким тоном, словно работник бюро обслуживания должен был давно знать, запомнить, о чьем номере он спрашивал с утра.

Ах, как его раздражал этот худой темный палец, медленно опускающийся в отверстие диска, долго придерживающий набранную цифру. Потом шел какой-то разговор, пауза, во время которой портье заговорщически подмигивал Иштвану.

– Он ничего не знает. Пошел спросить, – объяснял индиец. – Сейчас у них lunch [15]15
  Lunch (англ) – второй завтрак.


[Закрыть]… В больницу съезжаются толпы нищих со всей Индии. Все в порядке, сааб. Можете говорить, – поклонился портье. Прежде чем подать трубку, он ее вытер рукавом, – там главный врач.

Теперь все ясно. Мисс Уорд поехала проводить статистические исследования вместе со всей бригадой. Куда? Главный врач не может сказать, все зависит от числа зафиксированных случаев, они поехали в джунгли, будут кружить по деревням, за сто миль и дальше. Похоже, с Тереи говорит англичанин, раз измеряет в милях. Он приглашает к себе, в больницу. Иштван положил рупию на стойку портье, почесал коту пушистую шею, чувствуя, как под пальцами дрожит кадык от ритмичного мурлыканья довольного животного. Спешить было некуда. Он слышал жужжание насекомых в цветущей крыше галереи, плаксивое покрикивание торговца орешками и постукивание колотушки заклинателя змей, который стоял у открытых для въезда машин ворот с плоскими корзинами кобр и тоскливо смотрел, не позовет ли его кто-нибудь жестом руки. Индийцу даже в голову не приходило, что он может войти в широко открытые ворота. Дрессировка английских саабов осталась у него в крови. Факир поднял колотушку высоко над головой, резкий звук отразился эхом, отраженным от стен гостиницы, Тереи отрицательно помахал рукой. Нет, ему не хотелось никаких зрелищ, не сейчас, не сегодня.

Вот если бы здесь были мои ребята, – подумал он с неожиданной тоской, вспомнив о сыновьях, – им стоило бы показать танцы змей. Я слишком мало думаю о детях, мне кажется, что они не меняются, не растут, и после возвращения я их увижу точно такими, какими они были перед отъездом? Илона?

Затягивающееся оформление паспорта становится оскорбительным, еще одно доказательство, что я – подозрительный, ненадежный элемент, раз они держат заложников. Впрочем, когда один из самых надежных сбежал, и его упрекнули в том, что он оставил семью на родине, он, не стесняясь, ответил: «Я семью вывез с собой и никогда с ней не расстаюсь», – и демонстративно погладил свою ширинку.

Тереи бесшумно шел по толстому ковру, который его вел прямо в бар. Лениво вращались длинные крылья панхи. Француз уже сидел, поджав ноги, на высоком табурете. Золотилось виски, налитое в бокалы.

– Ну, наконец-то.

– Надо было начинать одному.

– Ты хорошо знаешь, что алкоголь не доставляет мне удовольствия, он лишь предлог для разговора. Я люблю, когда есть слушатель. Одиночество? Его можно почувствовать только в Азии в равнодушном людском океане, мы растворяемся здесь, мельчайшие, чужие и никому не нужные частицы.

Тереи присел за стойку, поднял бокал, приглашая начать. Они выпили, бармен с услужливой готовностью пододвинул квадратную бутылку и серебряную мерку.

– Но все же ты чувствуешь себя здесь более свободным.

– Да, поскольку мои доходы при всеобщей нищете здесь удваиваются. Я могу даже позволить себе хвалить революцию, серьезно думать о возвышении человека, о гражданских правах. Но все эти рассуждения чисто теоретические. У нас низы стали агрессивными, они напирают. Пролетариат поумнел и не дает себя обмануть подачками. Вы ему заморочили голову, власти ему захотелось… Другими словами, он стремится отыграться, освободиться от комплексов своего класса. Естественно, за мой счет.

– Я на твоем месте тоже особенно не верил бы в Индию.

– Ну, изменения есть, я сам о них говорил, но если сравнить их с потребностями… Держу пари, когда мы встретимся через десять лет, самая большая разница будет лишь в ценах на виски, естественно, оно подорожает.

Нагар поудобнее оперся локтем и продолжал пророчествовать, глядя в бокал, который он покачивал в руке. – Американцы ведут себя не лучше англичан, оскорбительна даже их помощь.

– Твои французы тоже поступают не слишком разумно, – поддразнивал его советник, – вспомни хотя бы Диен Биен Фу и ОАС в Алжире.

– Не стесняйся… Кроме деловых отношений и симпатии к настоящей культуре, а ее я могу найти только в кухне, меня мало что с Францией связывает.

– Ты говоришь так, словно не чувствуешь себя французом.

– Я француз, француз. Только раньше был австрийцем, а родился в Сосновце…

– Где это?

– Когда-то там была Россия, потом Польша, потом Германия, а сейчас снова Польша. Место рождения тоже меняло свое гражданство.

Тереи украдкой поглядывал в зеркало, где отражалось маленькое, потрепанное личико журналиста, иногда его заслоняло белое пятно спины бармена, ему казалось, что он узнает черты самого многострадального народа, которому Бог не дает перевести дух. Иштван сочувственно подумал о вечных скитаниях, бегстве от смерти…

– Твоя семья жива?

– Отец? Мать? Это было так давно и настолько тяжело, что иногда мне кажется, будто бы жизнь началась с того момента, когда я стал на себя зарабатывать… В более ранние воспоминания я не углубляюсь. Чувствую себя так, словно сам себя родил. Думаешь, я не заглянул туда сразу же после войны? Увы, там никого нет. Даже деревянного дома, покрашенного в пряничный цвет… Помню балки, полные клопов, – он улыбался, но глаза были полны печали, – над окном, для удовлетворения художественных потребностей, резные деревянные наличники, которые можно встретить во всей России. Не исправляй, в царской…

– Дом сожгли немцы?

– Слишком большая честь, просто велели евреям его убрать, разобрать, там провели улицу.

– Никто не уцелел?

– Даже память о них. Другой район, другие жители.

– Ты еще говоришь по-польски?

– Немного. Мы – народ способный, что необходимо, чтобы выжить. Я в один момент выучил бы даже венгерский. Уже неплохо справляюсь с хинди. Не люблю чем-то отличаться, хочу покоя. Природа нас одарила сверх меры, мы вечно должны делать деньги, нам надо больше учиться и работать по ночам. Необходимо укрепить свое положение, а это могут дать только деньги. А если ты их уже приобрел, люди тебе не простят… Поэтому я предпочитаю Азию, здесь в меня никто не тычет пальцем, что я еврей, возможно, даже не отличают от других. А если уж ненавидят, то так же, как всех европейцев. И я чувствую облегчение. Нормально дышу.