Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

– Ты глянь, – приостановилась она и вытянула руку.

Полузарытый в плотном песке, лежал почерневший, обожженный солнцем утопленник. Волосы, брови и ресницы поросли ржавыми крупинками соли, глаза запали, словно солнце докучало ему, юркая вода омывала тело, прибрасывая сверху сеточку нитеподобных водорослей. Низко-низко над утопленником висело несколько мух, монотонно жужжали вибрирующие слюдяные крылышки, но на тело мухи не садились. Их отпугивала взлетающая пена прибоя.

– Не тронь, – схватила Иштвана за руку Маргит. – Вода его не унесет. Надо сказать в гостинице.

– Похож на обломок прелого бревна. Никакого отвращения не вызывает, – глянул он на боязливо сторонящуюся Маргит. – У него нет ноги. Совсем как модная скульптура.

– Перестань.

– Сколько дней несли его волны? И он уже не пугает, он соединяется с землей, по которой мы ходим. Удивительно быстро перестал иметь что-то общее с человеческим родом.

Сквозь порывы бриза, словно похоронный звон, доносились удары в гонг, гостиница призывала на ленч.

Она пустилась прочь быстрым шагом, словно в бегство, а полузанесенное тело не отпускало, даже почудилось, что труп изменил положение, что утопленник силится встать, пойти следом, но слежавшийся морской песок уже наполовину засосал его, обездвижил и не отпускает.

– Никогда не узнаем, что с ним случилось. Не могу думать о нем, как о распадающейся материи, зудит напоминание, что им следует заняться, мертвых надо хоронить, – вполголоса сказала она.

– Сжигать, – исправил он. – Последнюю неделю не штормило. Он либо утонул, либо умер на судне и его выбросили за борт.

– Но когда бросают за борт, сначала заворачивают в саван и привязывают камень.

– Простыню надо еще иметь, – пожал он плечами. – А он голый, даже набедренной повязки нет.

На песке опять стеклилась огромная расклеванная медуза, дальше лежало еще несколько, больше десятка, целое кладбище куполообразных непрочных отливок, распускаемых солнцем в смердящую клейкую жижу. Они свернули прямиком через пышущий жаром пляж, увязая по щиколотки в белом песке, как в пепле только что погасшего костра. Вид моря, засыпанной битым зеркалом бухты, преобразился. Как в полусне, они брели чуть вбок от павильона, где на тенистой веранде гостиничная прислуга накрыла столы. Под пробивавшимся туда солнечным лучом, как раскаленные добела, светились затейливо свернутые салфетки. Теперь Иштван и Маргит шли на звук нехитрой мелодии, которую наигрывал устроившийся под пальмами индиец. Мимо него прошли женщины в выцветших сари, на головах у них были плоские корзины, женщины почтительно присели и, звеня серебряными браслетами, засеменили дальше к морю.

Когда Маргит и Иштван подошли к своему домику, навстречу выбежал худенький слуга-подросток, заулыбался, подал купальные халаты.

Маргит первой пошла в душ, нагретая на солнце вода растворяла соль, от которой слиплись ресницы.

– Иди скорей, по-моему, вода вот-вот кончится, – позвала она. – Хоть попользуйся.

Когда он, надев полотняные брюки и светлую рубашку, вышел на веранду, Маргит разговаривала с Дэниэлом. Простое зеленое платьице с белым кантом придавало ей совсем девический вид, схваченные белой ленточкой рыжие волосы падали на правое плечо, кожа розовела от загара.

– Кто людей тайком возит, из-за одного покойника возвращаться к берегу не станут, тем более, что он чужак, – с непонятным удовольствием объяснял Дэниэл. – Разденут, чтобы никто не опознал, и бросают в море.

– Надо заняться телом, кто это сделает? – повел рукой Иштван в сторону лучащегося переливчатым серебром лукоморья.

– Из гостиницы позвонят, придет полицейский и прикажет деревенским старейшинам, чтобы сожгли. Сам к покойнику не притронется, ведь неизвестно, отчего он умер, а вдруг от чумы, а полицейский поднахватался, понимает, что такое бактерии, – оскалил белые зубы Дэниэл в угодливой улыбке.

Жар от раскаленного песка обжигал сквозь сандалии, дочерна припекал лодыжки Маргит. На подходе к центральному павильону Иштван обернулся и увидел, что Дэниэл развешивает на перильцах веранды выполоснутые купальные принадлежности. Воздух дрожал, мелодия флейт сплеталась с верещанием песчаных кузнечиков, зудением вьющихся мух и шелестом листьев в пальмовой роще в сочную симфонию отпускного отдыха. Когда они вошли под вожделенную тень гостиничной веранды, ему почудилось, что это сладчайший, как медовые соты, разгар лета, а ветерок как раз играл листком настенного календаря с датой 23 декабря.

– Не сочтите за дерзость, но вы крайне легкомысленны, – пригнулся к ним затянутый в белейшее накрахмаленное полотно метрдотель. Я наблюдал за вами в бинокль. Вы слишком далеко заплываете.

– Вы про акул? – беззаботно отмахнулся Иштван. – Мы каждый день читаем ваш плакат «Берегитесь акул!». Ну, и что? Ведь мы сюда приехали побарахтаться в море.

Нет, я не про акул, еще не было случая, чтобы акула напала на белого человека, – не отступался хлопотун-метрдотель. – Трудно вернуться. Течение сносит.

– Увидим, что далеко до берега, доплывем до рыбацких лодок, рыбаки нас подберут.

– К сожалению, это не так, – покачал головой метрдотель, давая официантам знак, что пора подавать на стол. – Если у моря отобрать добычу, оно посягнет на кого-то из семьи спасителя. А когда тонет человек, улов сразу же делается богаче, море неизменно благодарит. И рыбаки не станут вас выручать, они хотят жить в согласии со стихией, которая приносит им доход. Они в это верят. И хотят, чтобы море было милостиво к ним.

– Все не так, как нам представляется, – вздохнула Маргит, но тут, же отвлеклась, глядя на подставленную тарелку и налитое из банок пиво, от которого туманились высокие стаканы. – Может быть, и тот садху, что играет на тыквенной свистульке, вовсе не нищий.

– Позволю себе заметить, что подать ему милостыню было бы с вашей стороны своего рода бестактностью, – взволновался метрдотель.

– Было желание, но я был в одних плавках.

– Благодарите судьбу. Это очень богатый бабу, ему принадлежит и наш отель, и множество рыбацких лодок, у него склады копры и много домов в порту.

– И он просиживает себе у моря и играет на свистульке, как последний нищий, собирающий медяки?

– Он молится, он почитает море. Он считает его божеством, – сгустился в объяснения метрдотель, словно перед ним дети, ничего не понимающие в делах взрослых людей.

Когда метрдотель отошел, Маргит обменялась поклонами с двумя пожилыми англичанками, сидевшими в другом углу веранды, и спросила, нравится ли им здесь. Окинув безразличным взглядом бескрайний голубой простор, те ответили, что, как все прочее в буклетах, здешний курорт явно перехвален. Да, конечно, погода не оставляет желать лучшего, но безлюдье тяготит, и сразу после праздников они улетают в Коломбо.

– Чего ради ты к ним пристала? – напустился Иштван на эти дружественные поползновения. – Потом от них не отвяжешься. Ешь.

– Несчастненькие они какие-то.

– Ничего себе несчастненькие, у них счет в банке, разъезжают, делают, что хотят.

– Слишком поздно, все пришло слишком поздно: богатство, возможность повидать мир, даже яства на столе. У них уже нелады с пищеварением, я слышала, как они просили рисовый отвар. Но все еще надеются сыскать щелочку, удрать из своего возраста, их мучит старость, они не хотят ей покоряться. Ужасное зрелище.

– Да они просто жалки в этих девчачьих платьицах, губы размалеваны, жемчуг на индюшачьих шеях. Так и бегают глазами за каждым индусом. Неужели не видят себя в зеркале?

Они направились к своему голубенькому домику.

– Как они ужасно обездолены, – убежденно сказала Маргит. – Они потеряли веру в любовь, даже если когда-то и любили. Они теперь верят только в деньги.

– С души воротит, – с презрением пнул он пустой кокосовый орех, тот покатился прочь, похожий на череп обезьяны. – Они платят за любовь.

Легко ступая по утоптанной тропинке, припорошенной язычками искрящегося песка, Маргит помолчала, потом укоризненно качнула головой и тихо-тихо, словно самой себе, сказала:

– Каждому так или иначе приходится платить за любовь… Мне тоже.

Он резко обернулся, взял ее за плечи, заглянул в глубину светлых глаз, где искрились блики погожего дня.

– Неужто тебе со мной настолько плохо?

– Нет. Ты же прекрасно знаешь, – вдумчиво ответила она. – Я всем сердцем хочу только одного: чтобы у нас под ногами был уже австралийский берег, чтобы эта погоня за двумя зайцами наконец кончилась.

Они остановились на самом солнцепеке, теплый ветер трепал юбку Маргит, колыхались пригнувшиеся перистые пальмы. Он чуял биение ее крови, запах кожи и неспешный, ненавистный своей невозмутимостью шум и рокот океана.

– Маргит, но ты, же умница.

Она скорбно глянула в его темные глаза, такие честные и беззащитные, на густые брови, обожженный солнцем лоб, на волосы, которыми играл ветер.

– Умница? – призадумалась она. – Неужели, по-твоему, это значит, что я ничего не переживаю? Если кто-то тонет, он зовет на помощь, барахтается, даже когда уходит под воду, видно, как его руки хватают воздух. Знаю, ты бросился бы на помощь, Иштван. К любому, кто бы он ни был. А вот меня ты не замечаешь… Ем, пью, загораю на пляже, сплю с тобой, но я же тону. Да пойми же ты, Иштван, я тону!

Он молчал. Потупил взгляд, их слившиеся тени смотрелись одним пятном у самых ног на белом песке.

– Я понимаю.

– Нет. Уж от этого-то избавь меня, пожалуйста. Если бы ты понимал, то избавил бы меня от сомнений. Ведь это я тебя сюда затащила, на самый кончик Индии. Затащить дальше сил у меня нет. Едем в Коломбо. Остался один шаг. Решись.

Он посмотрел на нее с бесконечной нежностью.

– Так вот почему ты льнула к тем англичанкам, они летят в Коломбо, – ласково провел он ладонями по ее плечам и тихо сказал: – Не мучь ты себя, я еду с тобой.

Вокруг сияло солнце, но в ее зрачках затаилась грусть.

– Не смей так говорить. Ты же понимаешь, что это неправда. Ведь я плачу за тебя собой. Ты твердишь: «Ты добрая, ты умная, ты любишь меня», а потом твои слова обращаются против меня же. Ты надеешься, что я откажусь от тебя сама, потому что у тебя смелости не хватает. Из-за твоих выдуманных резонов, за которыми я знаю что кроется: Илона, мальчики… Сию минуту я их заслоняю, потому что я поблизости.

– Да пойми же ты…

– Я понимаю больше, чем ты думаешь, – стряхнула она с плеч его ладони. – Как раз поэтому мне так тяжело.

– Но я же с тобой, – крикнул он, бессильно сжимая кулаки.

– Ты полагаешь, для приговоренного отсрочка казни – такое уж большое счастье? – вполголоса сказала она, отвернувшись к морю, которое неутомимо накатывалось на белые пляжи.

Он привлек ее, сопротивляющуюся, одеревеневшую, стал целовать в висок, она постепенно поддавалась, наконец, оттаяла, сгорбилась и позволила вести себя дальше. Он чувствовал, что она вся дрожит, губы у нее были горячие и сухие. «Солнце, – подумал он. – Мы слишком долго лежали на солнце». Ему показалось, что у Маргит поднялась температура.

Примолкшие, помирившиеся, плечом к плечу шли они к своему голубенькому обиталищу. Через открытые двери оттуда доносился медленный стук пишущей машинки. Они приостановились, заговорщически улыбнулись. Сосредоточенный, увлеченный, потряхивая головой, печатал на машинке двумя пальцами их слуга. Сквозняк слегка раскачивал белый гриб подвязанной москитной сетки. Однако Дэниэл был настороже, вовремя оглянулся и испуганно отскочил от машинки.

– Очень прошу, извините меня, – сжался он в комочек, как нашкодившая собака, ждущая порки.

– Что пишешь? – заглянул через его плечо Иштван, но подросток мигом выхватил из машинки листок с текстом.

– Ничего. Честное слово, ничего такого.

– Покажи-ка.

Это оказалось что-то вроде песни, писано было по-английски, неуклюже, но свежо и с чувством. О Вифлеемской звезде, которая отражается в глазу вола и серебрит гривку осла, их теплое дыхание смешивается, грея голенькие беспомощные ножки младенца. Животные сочувствуют ему, потому что знают мир, эти каменистые дороги, долгие скитания, пыль, жару, удары, сыплющиеся на спину, свистящий бич и непосильный груз, они провидят конец пути, когда запекшихся губ не освежит даже губка с иссопом. Пара животных жалеет новорожденного, который вознамерится завоевать мир любовью.

– Хорошо, а что дальше? – спросил никак не ожидавший этого Иштван.

– Дальше поздравление. С веселым Рождеством, – конфузливо сказал Дэниэл. – Я собирался положить на стол вместе с подарком для мемсааб. Я хотел сделать сюрприз.

Он вынул из-за пазухи длинную нитку мелких посверкивающих перламутром ракушек, старательно подобранных и отшлифованных. Опустил нитку на протянутую ладонь Маргит. Ожерелье еще хранило тепло его тела.

– Кто тебя научил этой песне?

– Никто, сааб, это я сам сочинил. Извините, что трогал машинку, я думал, так будет шикарней.

В его кротких глазах светилось сознание провинности, длинные темные пальцы умоляюще сплелись.

– Я хотел приготовить подарок заранее, потому что вы ведь мне тоже что-нибудь подарите, – объяснил он с непосредственностью ребенка.

Тереи стало стыдно, он о подарке даже не подумал.

– А чего бы тебе хотелось? Подарка или денег, за которые можно купить, что захочется?

Дэниэл вскинул красивую голову, вид у него стал озадаченный. Маргит тряхнула горстью, полной нанизанных на нитку ракушек, они зашуршали, чуть брякнули. За окном шумело море, белые барашки на волнах катились к берегу, разбивались на скрытом от взора пляже.

Тревожно расплывались на ветру очертания дюн. Время от времени в комнате слышался шорох пальмовых листьев, резкий звук, будто рвут тонкую клеенку.

– Конечно, Дэниэлу хочется и того, и другого, – избавила мальчика от затруднения Маргит. – Подари ему галстук, тот, цвета манго. И деньги, о которых говорил.

– А вы пойдете в церковь? В полночь будет рождественская служба. Придет много рыбаков. И будет вертеп, там все фигурки ходячие, мальчики целый год трудились.

– Сходим, хорошо? – попросила Маргит. – Все равно заняться нечем… А тебе уже поперек горла это одиночество вдвоем.

– Там видно будет, – словно обложенный зверь, защищаясь, подобрался Иштван. «Ведь совсем из головы вон. Неужели это робкое приглашение от Того, кого теснил из помысла, гнал прочь с солнечного пляжа, приговаривая к заключению в часовне, как обременительный багаж оставляют в камере хранения?» – А где это? – враждебно спросил он.

– Недалеко, за деревней, в пальмовой роще. И священник из Европы, настоящий монах, с бородой.

– Из какой страны?

Длинные ресницы Дэниэла беспомощно затрепетали, он развел руками.

– Не знаю. Из белых людей. Маргит примирительно сказала:

– Вот сходим и сами увидим.

За окном появились фигуры с плоскими корзинами на головах, окликнули гортанными голосами. Дэниэл с довольной улыбкой, от которой у него на щеках появились хорошенькие ямочки, ответил им что-то по-своему и объявил:

– Морскую звезду принесли. Я заказал для сааба у рыбаков морскую звезду, велел отобрать покрупней, я умею их засушивать так, чтобы сохранился цвет. Сааб укрепит ее на радиаторе, так все англичане делают, когда уезжают отсюда.

С веранды, перегнувшись через перильца, можно было заглянуть в корзины. Прикрытые водорослями, там перебирали конечностями связанные лыком полуметровые крабы, раздувались, как живые кошели, желтоватые осьминоги, клубились их щупальцы, полуживотные, полурастительные, похожие на листья агавы. Иногда из-под зелени поблескивал выкаченный, лишенный век, вызывающий омерзение глаз.

– Они просят, пусть сааб купит лангуст, У нас на кухне их можно приготовить. Только что пойманных, живых.

Дэниэл осторожно брал лангуст в руки, поднимал, показывал, как они дергают бронированными хвостами.

– Это недорого, сааб, очень вкусное блюдо.

Женщины стояли, не шевелясь, они не могли даже глаз приподнять. Доверялись посреднику. Солнечный свет падал на плоские корзины, капли воды вспыхивали радужными искрами на чешуе рыб и панцирях крабов, посверкивая, падали женщинам на обнаженные груди, высосанные пустые мешочки, висящие из-под кое-как накинутых сари.

– Надеюсь, не заставишь меня есть эту гадость, – отшатнулась Маргит. – Особенно после того, что мы видели на берегу.

Вскинув головы, они посмотрели туда, на широкие пляжи. Из-за дюн поднималась струя дыма, там сжигали останки утопленника.

Какой-то высокий мужчина в белом стоял, охраняя невидимый костер.

Плыла жалобная песенка свистульки.

– Садху просит прощения у моря, – тягуче сказал Дэниэл и как ни в чем не бывало пустился копаться в водорослях, выискивая лангуст и собирая их в пучок за длинные усы.

В тишине слышался шелест панцирей, гневный шорох хвостов. Море шумело не так мощно, словно отдалилось от берега.

Нежно пожимая ладони Маргит, он пробормотал.

– Желаю тебе встретить будущее Рождество дома в Австралии.

– Пожелай мне оказаться там гораздо раньше, – поспешно поправила она. – И вместе с тобой… Повтори, ну, повтори, прошу тебя, потому что это очень важно.

В белом платье с глубоким вырезом, с ожерельем из угловатых бирюзинок в тон цвету глаз, она показалась ему неотразимо прекрасной, отливающие медью на живом трепетном свету свеч волосы чуть затеняли лоб. С плеч свисал легкий, прохваченный золотыми нитями шарф.

– Мечтаю об этом, ты же понимаешь, – пробормотал он, не отрывая взгляда от ее холодных глаз, сейчас лучащихся искорками радости.

– Все равно повтори, – не отступилась она, клонясь к нему, словно влекомая неотвратимой силой.

– Вместе с тобой. Вместе с тобой.

На серебряном подносе стояла тарелка с остатками скорлупы одной и красным панцирем другой лангусты, от ее длинных усов на белую скатерть ложилась подвижная тень, тщательно подогнутые кораллоподобные лапки уходили под листики салатной капусты. Пласт индюшачьей грудки и сладко-жгучую начинку с мелко нарубленным ананасом, пахнущую толченым мускателем, они съели, запивая охлажденным вином.

По дальнему краю подернутого мерцающей фосфоресценцией моря скользил ряд золотых точек, южным курсом шло пассажирское судно. Шло туда, куда она стремилась душой. Они молча провожали его глазами, пока огни не растаяли в темноте.

– Все отдал бы, чтобы ты была счастлива.

– Значит, буду. Ты хорошо понимаешь, что это зависит от тебя.

Под крыльями пальмы развеселившиеся англичанки подняли рюмки и, на время забыв о предупредительно склонившихся над ними с холодной готовностью индийцах в белых смокингах, наперебой воскликнули, обращаясь к Маргит:

– Merry Christmas! <sup>[26]26
  Веселого Рождества! (англ.)


[Закрыть]</sup>

Маргит и Иштван приподняли рюмки. В темноте, за окнами, выходящими на бухту, светло и дробно зазвенел малый церковный колокол. И словно по его велению, на ступенях, ведущих на террасу, появился Дэниэл. Маргит одобрительно кивнула, увидя, что он при новом галстуке, подаренном Иштваном.

– Тебе и впрямь охота? – в последний раз уперся Иштван. – По-моему, гораздо приятней пройтись по пляжу куда глаза глядят.

– Ни в коем случае, – с отвращением передернула она плечами. – Посмотрим, что за часовня, как они там молятся.

Они спустились с сияющей гостиничной веранды, а ночь словно стала светлее, песок светился, от дюн веяло теплом. Над пучками сухой травы вились светлячки. Малый колокол все звенел за пальмовой рощей, поторапливал.

– Я предупредил священника, что вы придете, – похвастал Дэниэл. – Он очень обрадовался. Пожалуйста, вот сюда, не споткнитесь. Осторожнее, тропинка петляет.

В просветах между клонящимися стволами кокосовых пальм густо роились звезды, крупные, беспокойно лучащиеся, и мелкие, едва различимые во мраке.

А вот и прихожане, женщины и дети, их силуэты бесшумно плыли среди деревьев, только висящий на запястье очень темной руки фонарик освещает цветное пятно праздничного сари. Огоньков все больше, они сходятся, соединяются с мирным заревом, льющимся из открытых дверей часовни.

– Даже не верилось, что придете, – раздался дружелюбный голос, от стены отделилась высокая фигура. Иштван почувствовал теплое шершавое рукопожатие, это была рука труженика, привычная к топорищу и черенку лопаты. – Сюда из приезжих мало кто заглядывает, они предпочитают пляж.

Стоя у калитки церковного дворика, на теплом свету от мигающих свеч они разглядели пышную седую бороду, настойчивый взгляд из-под кустистых бровей. Монах был в полотняном облачении оранжевого цвета, по такому цвету одежды отличают буддийских бонз, обут в сандалии на босу ногу.

– Вы из Англии?

– Нет. Мадам – австралийка, а я из Венгрии.

Монах ухватился за руку Иштвана, словно боясь, что тот вырвется и убежит.

– Боже мой, вот так подарок, – захлебнулся он от восторга и вдруг торопливо заговорил по-венгерски – Я тоже венгр, я из Колошвара. Салезианец. Здесь безвыездно с тысяча девятьсот двенадцатого года.

– Тогда венгры еще не были свободны.

– Венгры всегда были и будут свободны. Только высшая власть в государстве… Вы эмигрант?

– Нет. Я из Будапешта.

Монах жадно заглянул в лицо Иштвану.

– И можете туда вернуться?

– А вы разве не можете, святой отец?

– Как повелят отцы-настоятели. А они привыкли, что я здесь, и я сам смирился с этим. Вот уж не думал, не гадал, что Господь пошлет мне такую радость на Рождество. Могу поговорить на родном языке. Я здесь нескольких мальчиков учил, они запоминают слова, как магнитофонная лента, но ведь они не венгры. Все равно что попугая учить.

– Мы вас не слишком задерживаем?

– Нет. Сейчас служит отец Томас Мария де Рибейра, он индус из Гоа. Моя очередь позже, когда вернутся с моря рыбаки.

– На каком языке говорите? – подошла поближе Маргит, о которой они почти забыли. – Вы венгр?

– Да.

– То-то ты обрадовался.

– Не ревнуй. А у вас есть связь с нашим посольством?

– Нет. Давным-давно прислали письмо, предложили зарегистрироваться, да я так и не собрался, а письмо куда-то задевал.

– А паспорт?

– Меня здесь все знают. Документов никто не спрашивает. Выезжать отсюда никуда не собираюсь. А в последний путь паспорт не потребуется, Господи, какое счастье – говорить по-венгерски. Вы супруги?

– Нет.

– Но поскольку вы сюда пришли, вы, надеюсь, католик? – встревожился священник, забрал в кулак бороду.

– Да.

– Может быть, хотите отобедать?

– Мы только что из-за стола. Ни в коем случае нельзя. Как-нибудь в другой раз.

Некоторое время царило молчание, монах словно устыдился собственной назойливости.

– Простите, пожалуйста. Уж так захотелось выслушать исповедь на родном языке. Здесь, в Индии, благословить земляка – это же просто счастье. Истинно знамение божье, ни с того ни с сего так не бывает. Маргит, опершись о калитку, осматривала, что там внутри храма. Теплый блик падал на ее порозовевшие щеки, играл на волосах. Из церкви плыли певучие голоса, подхватывающие литанию, и пряный запах жаркой толпы.

Задержавшиеся женщины, понимая, что опоздали, извинялись, низко кланялись, касаясь лбом вытоптанного порожка, целовали кончики пальцев, которыми прикасались к полу. Набрасывали на головы кружевные накидки и, скользнув по Маргит косым взглядом, как смотрят на неблаговоспитанную особу, проходили в часовню.

– Значит, вы, может быть, вскоре увидите наш Будапешт? Иштван уклонился от прямого ответа.

– Святой отец, вы разве не знаете о ноябрьских событиях, о Кадаре?

– А кто это?

– Ни о восстании не знаете, ни о боях в Будапеште?

– Нет. У меня нет радио. Газет не читаю. Расскажите, расскажите, что там случилось?

С чего тут начать, как в двух словах расскажешь? Иштвана охватило внезапное нежелание пускаться в объяснения. Пришлось бы начать с… Да всю историю последних сорока лет выложить…

– Да уж все затихло, – горько сказал он.

– Слава богу. А то я уж было разволновался. Знаете, лучше не читать газет, нынешние журналисты придумывают такие страхолюдные заголовки – ну, никак завтра же грянет война. А на деле – ничего такого страшного. Ровным счетом, ничего. Хранит Господь.

В глубине часовни залился колокольчик. Старик отвернулся, грузно опустился на колени. Жестом пожурил, прервал разговор, призвал сосредоточиться.

Через головы коленопреклоненной толпы Иштван увидел в темных пальцах священника огнистое золото чаши и хрупкий белый кружок.

Женщины подползали к священнику на коленях, резко вставали, принимали причастие, припадали лбом к полу и на миг замирали, сжавшись в комочек и стараясь не дышать. За ними теснилась к алтарю толпа одетых в белое мужских фигур. Мужчины шаркали босыми ногами, в шагу у них болтались узлы подвязанных дхоти, свободные юбки закрывали колени.

«Отдают ли они себе отчет в том, что тут совершается? Постигают ли таинство? Я верую. Я постигаю, но не пью из этого родника, – ошеломило Иштвана отлучение от общины, предъявление обвинения в суде, где он сам был и прокурором, и судьей. – Пока я вместе с Маргит, мне не будет пощады. Господь не снизойдет к рабу своему, не скажет слова, возвещающего вечное спасение». Он прикрыл лицо ладонью, чтобы скрыть гримасу гнева и жгучей обиды на самого себя. «Ведь понимал и понимаю все это, по крайней мере, обязан понимать, если чувствую себя настолько выше единоверцев из керальской деревушки, скопища рыбаков, сборщиков копры и кокосового волокна, крестьянок, вязнущих по рисовым делянкам, девочек-подростков, задавленных возней с младшими братцами-сестричками. Любой, любая из них могут здесь с верой причаститься, лишь я не могу до тех пор, пока…» Это он сам, своею волей покинувший их, теперь приговаривает себя к отлучению, под видом обретения свободы совершена еще одна измена.

Маргит скользнула к нему, тихонько подхватила под руку, прикосновение чувствовалось сквозь тонкую одежду, усиливало муку.

– Ой, как красиво, – прошептала она, щекоча ему шею прической.

«До нее не доходит? Алтарь и молящаяся толпа видятся ей всего-навсего как многоцветное яркое зрелище. И я даже не возьмусь хоть что-то объяснить ей, потому что вынужден буду свидетельствовать против самого себя. Он существует, с этим мы готовы даже согласиться, однако Он должен служить нам, как трость, чтобы можно было опереться, а потом отставить в угол, освобождая себе руки, чтобы облапить мир. Его посещают в церкви, как в музее. Любуемся статуями и витражами, порожденными восторгом смиренного поклонения». Вспыхнули живым воспоминанием картины экскурсий, как их водят по храмам, головы задраны, чтобы обозреть фреску на своде, скользит мимо ушей гладкая декламация экскурсовода, он расхваливает балетные позы барочных святых или реализм жестокой судороги темной фигуры в миг кончины.

Он привлек Маргит, словно устрашился, что оттолкнет. Она глянула на него с доброй и нежной доверчивостью.

– Вы сюда надолго? – перешел миссионер на английский язык. Свет из открытых дверей часовни желтизной расплывался по истрепанному подолу его облачения и голым ногам в стоптанных сандалиях.

– Недели на две… С удовольствием зайдем навестить вас, святой отец, – протянула Маргит руку монаху. – Здесь такое умиротворение. Иштвану тоже приятно будет поговорить на родном языке.

– Вы придете? – впрямую обратился монах к Иштвану, чуя неладное за его молчанием.

– Нет, – негромко сказал Иштван и, не обращая внимания на Маргит, отвернулся и устремился в глубокий мрак рощи, где, перешептываясь и чуть позвякивая браслетами, исчезали удлиненные фигуры керальских рыбачек, медленно таяли теплые огоньки покачивающихся фонариков.

– Что с тобой? Что случилось? – в голосе Маргит звучала тревога.

– Зачем ты меня сюда завела? – вскипел он неправедным гневом. – Я ведь так и знал.

– Думала, доставлю тебе удовольствие. Что он такого сказал? Чего от тебя хотел?

– Да ничего… Сам себе жизнь затрудняю, – взял он ее за руку, поднес к губам. – Прости.

– Но из-за чего вы рассорились?

Он приостановился и обернулся так резко, что она чуть не наткнулась на него.

– Ты действительно хочешь дознаться? Тон голоса предостерегал.

– Если что-то неприятное, – заколебалась она, – то, может быть, не нынче… Но я с тобой, можешь и на меня взвалить груз, не надорвусь.

– Когда-нибудь этот разговор все равно состоится, – понизил он голос, следом в нескольких шагах шел слуга, Дэниэл знал эти тропинки и поэтому выключил фонарик, лишь временами забавы ради нажимал на кнопку, резкие снопы света выхватывали из тьмы, устремленные к небу шершавые стволы пальм, островки жухлой травы и покрытые пылью, почти черные ветки кустарника.

– Хлопнуть дверью – это всегда, пожалуйста, – в ее голосе прозвучала усталость и тягучая грусть, – но не требуй этого от меня, положимся на судьбу, как индусы.

– О чем ты говоришь?

– Если бы я умерла…

Он сжал ее плечо, отчаянно тряхнул.

– Не смей даже думать об этом!

Он покрыл поцелуями ее лоб и глаза, придавил губами веки, примял брови, щеки у нее были горячи и солоноваты, губы, несмотря на помаду, запекшиеся.

– Жизнь моя, – прошептал он, баюкая, прижал к себе.

– А Илона? – точно так же, шепотом, ответила она. – Иштван, хоть самому себе-то не лги. Мы столько раз говорили о будущем так, словно ее нет, словно она умерла. Так наберись духу, представь себе, что я уйду, освобожу тебя.

– Не хочу. Не могу.

Маргит дрожала, словно охваченная ознобом, с моря тянуло солоноватым ветерком, запахами гниющей тины и мокрого песка, доносился враждебный рокот разбивающихся волн.

Она прижала его ладонь к губам и щеке, на которой он почувствовал слезы.

– Тропинка здесь, сааб, – белый сноп света плеснул в промежуток между топорщащимися жухлыми травами.

– Дэниэл, ступай впереди нас, – приказал Иштван, отпуская Маргит.

– Вы не видели вертепа, трех волхвов, слонов, они хоботами качали, – потихоньку нахваливал Дэниэл праздничное зрелище. – Когда служба кончилась, мальчики завертели ручку и все фигуры стали кружиться вокруг яслей. Звезда светилась взаправду. А святой Иосиф курил кальян, как настоящий индиец.

– Госпожа плохо себя чувствует.

– Что-то меня лихорадит, – кивнула Маргит и облизнула сухие губы.

– Мемсааб перележала на солнце, – укоризненно забормотал Дэниэл. – И перекупалась. Что солнце, что вода силу пьют из человека. Сааб не должен потворствовать.

Слева и справа уже были дюны. Ноги вязли в глубоком песке, он похрупывал под подошвами. В темной дали белым глазом посверкивал маяк, и хребты длинных морских валов чуть светились, как гнилушки, омываемые ветром.

Дэниэл окончательно погасил фонарик, темнота не мешала, потому что на отмытом до блеска пляже можно было разглядеть прежние полуизгладившиеся следы.

Шли не торопясь, держа курс на оранжевые окна гостиничного ресторана. Хриплые голоса бухты заглушали едва слышное звяканье музыки из павильона. Гнусавые вопли саксофона, отрывистый ритм ударных улавливались, как заблудший призывный сигнал.

Слуга шел уверенно и словно бы ускорил шаг, он снял сандалии, взял их в руку. Маргит последовала его примеру. Песок в глубине еще не остыл и, расступаясь под нажимом, грел босые пятки.