Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 33 страниц)

Хотя выражение его лица не сулило ничего доброго, Маргит продолжала спокойно улыбаться, словно это она приготовила неожиданный приятный подарок.

– И правильно. Надо честно поговорить с твоей женой. Я еду с тобой.

– Нет, – выломил он камень – не слово. – Тебе туда нельзя.

– Я давно об этом думала. Почему нельзя? Можно, – с сердцем повела она рукой. – Не съедят же меня там.

И только тут, ни секундой раньше, явилось ей, как посерело его лицо, как оно искажено самоожесточением и болью.

– Разве что ты не хочешь, – еле слышно сказала Маргит.

– Не хочу.

– Так, где же мне ждать?! – крикнула она, объятая ужасом.

– Не жди, – это было не слово, а глыба, которую он вывернул, напрягая все без остатка силы.

Она не сразу поняла, она смотрела с безмерным изумлением, словно только сейчас ей открылось» открылось, как он уродлив, отвратителен. Смотрела так, словно не узнавала знакомых черт, словно кто-то другой присвоил их – но ведь это он, ее Иштван, который ее любит, которому она верит, вверяет не только себя – все свое будущее, всю жизнь, всю жизнь.

– Маргит, пойми, я-а…

Она затрясла головой, выпрямилась, попятилась.

– Хватит. Не прикасайся ко мне. Ах ты, лжец, ты мелкий гнусный лжец, – голос ее стал презрительным, ледяным. – Вызови такси, – приказала она шепотом, который был горше крика. – Ты слышал? Я должна была это предвидеть.

Он молчал, не пытался постоять за себя, только смотрел на нее, отчаянно смотрел, как она, остановившись в проеме открытой двери, судорожно дышит, сомкнувши веки.

– Я тебе не лгу.

– Нет, ты не лжешь, – с жестоким спокойствием отмеряла она удары. – Ты просто веришь в то, что говоришь. В то, что тебе на руку.

Раздался стук в оконное стекло.

– Такси у ворот, – услужливо позвал Перейра. – Я остановил, какие будут распоряжения?

Они стояли лицом к лицу.

Иштван не смел шелохнуться. В себе чуял боль, которую причинил Маргит.

– Ведь не любил же ты меня ни секунды, – шатнулась она, словно вот-вот упадет, схватилась рукой за косяк, устояла. Покачала головой, словно всё еще не могла постичь то ли собственной слепоты, то ли чудовищности, подлости его поведения. – Почему же ты меня не прикончил? Ведь могла же, могла там утонуть и осталась бы такой счастливой, – простонала она. И вдруг извернулась и выбежала на веранду.

Он бросился следом, но повар уже захлопнул дверцу ветхого автомобиля и, склонив седую голову, стоял по колено в сизом облаке выхлопных газов. Неровно урча и стреляя, машина тронулась и исчезла за поворотом. Разлитое за резной листвой солнце больно ударило в глаза. Ведя рукой по стене, Иштван вернулся в свою комнату, рухнул в кресло, скорчился. Налил себе виски и, не прикоснувшись, отставил. Судорожно глотал, будто что-то застряло в гортани. Из невероятного далека, донесся озабоченный голос повара.

– Сааб, что случилось? Я неправильно поступил, когда остановил такси?

Иштван помотал головой, что нет, потому что это действительно не имело значения. Словно спросонья, отогнал от себя опротивевшую болтовню.

– Нет. Не подавай. Съешьте сами. И позже тоже нет. На сегодня нет. Ступайте. Я хочу быть один. Изумленно запомнил, что лицо у него спокойное, таким оно отражалось в зеркале. Вполне справился с выплатой денег прислуге, выслушал благодарности, уверил, что все они останутся на своих местах, ничего худого с ними не случится, ровно ничего. «Как она могла сказать, что я не люблю, чем же почесть море боли, в котором тону, если не любовью? Я жив одной любовью, но вырвал ее прочь. Самое страшное, что это я сам при ней, такой доверчивой, такой послушной, сам, собственными руками…» В отчаянии он силился припомнить первый шаг, когда сбился с пути, когда обманула уверенность, что он-то имеет право, что он не такой и может не считаться. «Я создаю законы и, стало быть, могу их сокрушать. Вот и сокрушил. Нас обоих. Взбесясь, взбунтовавшись, можно разбить скрижали каменные, можно яростно растоптать их с чувством счастливого избавления. Освободиться от них. Но они снова грозно станут поперек дороги, они огнем выжгут свои буквы…» «И не покину тебя до самой… – слышит он собственный голос, потому что смолкли органные флейты, ему вторят Геза и Шандор, – потому что вспоила меня придунайская земля, я останусь ее сыном, еще губы не умели слушаться, а я уже тысячи раз еле слышно произнес: „Верую, верую, верую?“. Миллионы повторяли слова клятвы и даже не понимают, почему ее исполняют. Двести тысяч покинуло страну, половина, может быть, еще вернется. Другие верят, как дышат, неосознанно, счастливые, как вол и осёл над яслями, их мольба услышана, их не ввели во искушение, не сделали законотворцами, не поручили им судить в забвении, что судимы, будут. Я был бы счастлив с Маргит. Был бы, был бы, знаю. Ценой тройной измены. Постиг, что я у последней черты, в ту ночь, стоя на коленях у дверей часовни, там пол был из глины с навозом, как в индийских ашрами, слушал напевный ритм неизвестного языка и прекрасно понимал, что говорится, я, будущий брат отлученный. Это я, это я не захотел такой ценой. Говорит, я ее никогда не любил… Но ведь я так поступил из любви, которая простерта и на нее, в которой и она растворится. Она думает, я сошел с ума.

Ax, если бы так. Я жажду, жажду верить. Как мне объяснить это ей, разве можно объяснить тому, в кого вонзили нож, ради чего это сделано? Сделано любящей рукой. Я не лгал ей, когда говорил, что она – это моя жизнь. Моя безраздельно и неделимо, моя и ее; отделенным от всего света, нам хватало бы друг друга». Иштван горбится, сдавливает пальцами веки до пламенной боли в глазах, до красных пятен, бормочет:

– Я должен был, я должен был, я должен был. Замирает в тревоге за нее, считает ступени, по которым они поднялись, он помнит о том, ее первом, он висел со связанными руками над разворошенным жаром, волосы шкворчали в огне, но это совершил враг, а сегодня он сам, второй избранник… Стократ горше. А если она в этот час, отброшенная на край бездны отчаяния, видит утоление только в том, чтобы ринуться вниз, во мрак? Он с трудом поднимает голову, встает. Бежит к телефону, ушибается о стул на дороге. Набирает номер гостиницы. «Она у себя», – вздыхает, слыша, как прерывается сигнал оттого, что снимают трубку.

– Маргит, – шепчет он в это отвергающее безмолвие. – Маргит, – униженно просить – это его долг. – Можно с тобой повидаться?

– Зачем? – раздается ответ, в котором нет даже отголоска надежды.

– Я хочу тебе сказать…

– Я уже все слышала.

Будто ножницы щелкнули. Она положила трубку.

Он возвращается в кресло. И хоть перевел, истолковал, продолжил за нее слова, жесты, решения, тревога не покинула. «Ведь у нее же вовсе выхода нет. Она отдана сгущающемуся мраку. Никакой надежды. Все понятно. Она перестала ждать».

С ужасом проникался он тем, что не было преувеличения в словах, которые она выдавила: «Лучше бы ты меня прикончил».

«Невозможно объяснить, невозможно. Что из того, что и я на дне отчаяния? Страдание не соединяет. Страдание отталкивает, будит неприятие даже в самых близких людях. Стыдное дело, им не поделишься, оно как болезнь».

Сам себе был гадок способностью так хладнокровно размышлять и заниматься ерундой, даже галстук поправлять перед зеркалом, помнить о том, что дверь следует запереть на ключ. Спугнутый чокидар вскочил со ступенек веранды, принял стойку «смирно», левая ладонь брезжила огоньком припрятанной папиросы. Девушка, как звереныш, прижалась к балюстраде, растворилась в кипени вьющихся растений, чтобы ее не заметили. Иштван сделал вид, что не замечает, хоть и прекрасно знал, что они перед тем сидели обнявшись. Он не завидовал, он потакал их счастью, которое опять же только благодаря нему вновь обрело будущность.

Вывел машину из гаража. Вел, словно бесчувственный, правил безотчетно, словно спал за рулем. Вошел в холл. За стойкой портье его узнали. Да, мисс Уорд потребовала счет, собирается уезжать. Из конторы «Эйр Индиа» ей доставили билет. Записано разбудить ее в пять, в шесть утра у нее самолет на Бомбей. Сейчас она наверху. И только что попросила не соединять, если позвонят из города. Все-то они знают. Знают больше, чем он. Он заколебался, успокоенный такой распорядительностью, которая говорила… Но ведь это может нахлынуть вдруг, вдруг все эти поступки, приготовления к бегству окажутся ни к чему. Пойти наверх у него не хватило духу. Прислуга бесцеремонно пялила глаза, их тут столько раз видели вместе. Торчать в ярко освещенном холле было невыносимо. Громоздкий барабан с диапозитивами: красные крепостные стены Фатехпур Сикри, беломраморные тюльпаны мавзолея Тадж Махал, голубое море, мирно наклоненные, похожие на птичьи шеи пальмы, – снимки напоминали о местах, где он был вместе с Маргит, он отвел глаза, но, хоть веки сомкни, эти виды представали только с еще большей наглядностью. Он сбежал в машину, прижался в уголку. Было чувство, что он все же рядом. Стоит на часах всего в каком-то шаге от нее.

Наблюдал за окнами, одни желто или розово загорались, другие гасли. Наконец, сообразил, что ищет окно ее прежнего номера, а она-то теперь в другом, а в каком именно, он не знает. «Должна же она почувствовать, что я здесь». А вдруг она сейчас звонит ему и звонит, а он, хоть и рядом, но глух в жестяной коробке автомобиля под грудой древесных теней. В мерцающем свете фонарей возникали, исчезали кучки прохожих мужчин. За двумя англичанами шаг в шаг плелся индиец в огромном тюрбане и бормотал заклинания, мол, нынче удивительно удачный день для предсказаний, звезды являют тайны судеб, но англичане и так знали, что их ждет, им было довольно того, что сами себе могли уверенно напророчить. Потеряв надежду, ворожея побрел прочь от подъезда гостиницы, по пути заглянул к Иштвану, тихо окликнул: «Сааб», но, видя, что глаза у Иштвана закрыты, будить не осмелился и, разочарованный, поплелся дальше.

Ходу событий свойственна безошибочность, по нему прослеживается логика связей. Даже Грейс. Грейс только ускорила…

Только ли ради Маргит его занесло в Индию? Да, именно ради этого испытания он родился, долгие годы созревал. С разных концов мира они спешили друг другу навстречу, безошибочно направляемые, чтобы… Так должно было случиться. Любой другой выбор был бы отрицанием истины. Понимал ли он с самого начала, как должен будет поступить, только не хотел себе в этом признаться, мешкал, старался оттянуть последний час? Ведь не в ту минуту, когда он выдавил: «Нет, не хочу», а раньше, гораздо раньше он вынес приговор ей и себе. И шел к этому решению в муках, противясь, подталкиваемый шаг за шагом.

– Зачем приехал? – это был шепот Маргит, показалось, что длится сон.

– Я должен был быть рядом.

Горько дернулись губы – тень, воспоминание об улыбке.

– Ты что, боялся, что…

– Да.

– Так твой приезд – это забота обо мне или забота, о себе?

В полумраке бульвара ее высвеченные лучом фонаря волосы блеснули, как, медь, лица не было видно. Он открыл дверцу, она помешкала, сгорбилась и села в машину, не глядя на него. Ее взгляд был устремлен куда-то в конец бульвара, где сливались в линию деревья, перемежаемые зелеными огоньками ламп.

– Это было бы проще всего, – сказала она, наконец. – А то куда мне себя деть?.. Ты у меня все отобрал.

И смолкла, словно от смертельной усталости.

И вдруг вскинула голову, и глаза их встретились в зеркальце.

– Как же ты плохо меня знаешь. Не трусь, – сурово сказала она. – Я на это не пойду. Иначе ты от меня не избавишься. Иначе ты будешь ползти сквозь все ночи, когда мы будем порознь, взвалив меня на плечи. Это страшно, Иштван, но даже после всего, что ты сделал, я неспособна тебя ненавидеть. Неспособна.

– Я должен был, – набрался духу чуть слышно сказать Иштван.

– Должен был, должен был, – опустила она голову. – А вот Его я ненавижу. Проклятый безликий идол, несокрушимый, потому что бесплотный, не то, что мы, – кощунствовала она, судорожно сжимая кулачки. – Ему ты принес в жертву нас.

Он слушал, каждое слово жгло, испепеляло. В самую душу вонзалось. Глубже невозможно ранить.

– Я не покончу с собой, слышишь? Не мучься, ступай, отдохни… Иди спать, – негромко сказала она, прощающим жестом кладя ему руку на затылок.

Он закусил губу, задрожал от этого прикосновения. И вдруг всхлипнул, это был плач сломленного мужчины. Не видеть этих слез – это и есть милосердие.

– Ты хоть когда-нибудь меня простишь? – простонал он. – Я, я во всем виноват.

Она медленно покачала головой.

Мчащийся навстречу автомобиль хлестнул по ней резким светом, а глаза у нее были широко открыты, как у слепой. Она видела впереди череду никчемных дней, пустыню, которую не пересечь, время, когда она будет всего лишь камнем среди камней.

– Ступай, ступай, – шепотом попросила она еще раз. – Прекрати это бдение над умершей.

– Позволь мне остаться… Позволь проводить, я хочу быть с тобой до последней минуты.

– Когда портье позвонил, что этот господин ждет, я крикнула: «Какой еще господин?» – «Тот же, что и всегда». Тот же, что и всегда, – въелась она в горечь этих слов. – Я спустилась, чтобы проверить. Думала, у тебя не хватит духу. И все-таки это был ты. И все возвратилось. Никуда от тебя не деться.

Он робко искал в темноте очертания ее лица, прямой нос сжатые обескровленные губы, а помнил их такими пухлыми, приоткрытыми, ждущими…

– Когда вернешься домой, – начала она, и прозвучало это как шепот умирающего, замученного болезнью: «Вот похороните меня и…», – я хотела бы, чтобы ты. Он с дрожью ждал, готовый на все, поклявшись исполнить, что только она ни потребует.

– Не дай себя подмять, стой за себя. Будь жесток, невероятно жесток, так, как жесток ко мне.

До последнего мига она думала только о нем, он, его творчество оставались самым главным. Она верила, что он художник. Способен словом призвать к жизни, воскресить, остановить время.

Старик-продавец земляных орешков покачивал на бамбуковом удилище свою дымящую печурку, пять красных огоньков, силился призвать незаметный сквознячок. Словно не в силах вынести, чтобы в эту ночь кто-то обманулся в надеждах, Маргит взяла из его протянутой руки пахнущий керосином газетный кулечек. Не открыла, положила между ними.

Старик подхватил монетку на лету, сделал несколько шагов и, словно ужаленный честностью, вернулся и подал еще один кулечек.

– Знала же я, что именно этим все и кончится, – судорожно раскрывала и сжимала ладони Маргит, словно силясь поймать ускользающую нить. – Но не могла примириться, не могла поверить.

– Ты обо всем сожалеешь? Ты предпочла бы, чтобы мы…

– Нет, – неожиданно глянула она на него. – Без тебя я не знала бы, как становятся самыми счастливыми женщинами в мире. Мне сказать тебе «спасибо»? Ты это хочешь из меня выжать? Одарил, чтобы потом отобрать всю радость и вдребезги разбить.

Слова хлестали, он корчился, снося удары.

Из тьмы появились нищие, дети и женщины, они гомонили, как стая голодных цыплят, заглянули в машину, остановились, протянули руки, растопырив пальцы, и замерли.

Она выгребла из кармана последние монеты. Нищие стеснились, загалдели, толкая друг дружку, в лучах фар проезжающих машин он видел их тощие ноги, рваные лохмотья. От скулящей толпы не было спасения, нищие совались лицами в окошко, стучали по кузову. Из-под свалявшихся волос вперялись большие блестящие глаза, следя за рукой, которая вот-вот бросит им медяков.

– Подай им, – попросила она.

– Тогда они от нас не отстанут.

Едва она метнула на тротуар целую пригоршню, он зажег фары, подал сигнал, и они уехали, спаслись бегством.

– Я беднее их, – тихо сказала она. – У меня ничего нет. Дорога шла вдоль Джамны. Внизу догорали погребальные костры, по реке плыли размытые отсветы, похожие на рыжие частые сучки. Он вез ее через Старый Дели. На тротуарах, как безголовые коконы, закутавшись в грязные простыни, лежали бездомные, словно в издевку, сияли над ними гирлянды цветных лампочек, покачивались на веревках огромные силуэты кинозвезд. «Бывали мы здесь, – с горечью думал он, здесь с каждым местом было связано какое-нибудь воспоминание. – Вот здесь, в комнатушке за швейной мастерской, мы нашли жену Кришана, вот здесь покупали сандалии, вот здесь в первый раз прошлись пешком, и я, как в глубокую воду, толкнул ее в густой дым от сушеного коровьего навоза, в смрад горящей плоти, в безвкусный запах печенных на противне оладьев, здесь она окунулась в настоящую Индию».

– Куда ты меня везешь? – отсутствующим голосом спросила она.

– Никуда, – ответил он, сам испугался и поспешно поправился. – Навстречу рассвету… Хочешь вернуться?

– Некуда мне возвращаться.

Стало холодать, примятая вытоптанная трава засияла от предрассветной росы. Небо побледнело, и где-то за верхушками огромных деревьев ночь давала трещину за трещиной.

Подъехали к гостинице. Он думал, она разрешит ему пойти следом, но она указала рукой, чтобы он остался. Двое заспанных боев, зевая и почесывая подмышки, отправились за чемоданами. Он вышел из машины, поднял крышку багажника.

– Тебе надо что-нибудь съесть, – вспомнил он, но она так на него глянула, что он осекся.

Он сам уже сутки ничего не ел, не чувствовал голода, во рту стояла горечь, мутный осадок желчи. Проезжая мимо пригородных садов, он остановил машину. Маргит возражала, но он вызвал из обставленного кувшинами шалаша дряхлого индийца и велел нарезать роз.

– Сколько? – спросил тот, потирая ладонью шуршащую щетину на подбородке и зевая так, что в беззубом рту сверкнули последние желтые клыки.

– Много, – раздраженно крикнул Иштван. – Все, сколько есть. Старик принес целый сноп почти черных бутонов с жесткими листьями, от них пахло ночной свежестью и мокрой резаной зеленью.

– Зачем? – уткнулась она взглядом в мясистые лепестки, усеянные капельками росы. Положила их на колени и замерла.

Дорога плавно петляла среди бесплодных холмов. Здесь они нагнали садху, который бросил все, чтобы отправиться на поиски истины.

И вот показался аэропорт. Белели алюминиевые гофрированные крыши ангаров. Кишела толпа транзитных пассажиров, женщины с детьми, с узлами, к которым приторочены какие-то котелки. Мегафон нечленораздельно бубнил на чужом языке, требовал внимания и раздражал – ничего было не понять. Они выпили у стойки по чашке, кофе, кофе заварила им красавица с огромными серьгами. Пили кофе, глядя друг на друга.

Усатый чиновник пригласил мисс Уорд к весам, сделал пометку на билете. Иштван осознал, что руки помнят, как здесь подхватывали и ласково несли прилетавшую Маргит. То и дело взревывали запускаемые моторы, словно перекликались крылатые чудовища, готовые взмыть в небеса.

Вдруг мегафон произнес басом:

– Рейс на Нагпур с пересадкой на Бомбей и Мадрас. Стройнобедрая стюардесса в муаровом голубом сари подняла обнаженные до плеч руки и длинными пальцами поманила Маргит и Иштвана.

Они вышли вон из гулкого, как пустая бочка, здания аэропорта, спустились на бескрайнюю поросшую травами равнину летного поля, над ним уже простирался прекрасный погожий день.

Самолет белоснежно сиял, к нему подвели трап.

Маргит судорожно прижала к груди колючий букет роз, розы только сейчас начали краснеть. Руки она ему не протянула, а он не посмел притронуться к ее пальцам. Смотрел на жалкое, постаревшее лицо, на синие жилки век, на глаза, огромные от отчаяния.

– Так нельзя, Иштван, – прошептали ее дрогнувшие губы. – Так даже с собакой нельзя.

Она отвернулась и чуть ли не бегом бросилась к самолету, чтобы он не увидел ее слез. Стюардесса подхватила ее под руку и, как больную, проводила внутрь.

Но прежде чем откатили трап, стюардесса появилась на нем еще раз и положила на верхнюю ступеньку розы. Иштван вспомнил: брать с собой растения и плоды воспрещено. Карантин.

Сперва взревел левый мотор, потом правый, самолет развернулся на месте, резкий вихрь взметнул белые юбки босоногой обслуги, которая, пригнувшись, катила в сторону трап.

Иштван вглядывался в иллюминаторы, солнце играло на них, как на зеркалах. Самолет не спеша, чуть подскакивая, тронулся, гарь выхлопных газов ударила в грудь, рубашку подхватило, брючины, словно свора собак затормошила, клубами понеслась пыль, острые песчинки впились в лоб. Иштван прикрыл глаза ладонями, а когда отнял их, самолет был уже пятнышком, которое вскоре растворилось в сияющей голубизне. Бездна сомкнулась.

Когда он оказался в машине, напрасно силясь поднять руки и взяться за баранку, цикада Михая в картонной коробочке вдруг неистово застрекотала. Иштван развязал нитку, поднял крышечку и вытряхнул цикаду на траву, успел увидеть, как блеснули хрусталем ее крылышки, цикада вспорхнула в сторону верхушек деревьев, откуда несся скрежет металлических шестерёночек, концерт близящегося зноя.

Кулечек из пожелтевшей газетины, в нем хрустнули орешки, Маргит держала его в руках. Иштван замер, не дыша, в горле нарастал взвизг, он хотел отвернуться, ударить головой в железо, где эта золотистая ладонь, где лучистые, как небо после первого снега, глаза, где их доверчивый взгляд из-под медных волос. «Нет больше Маргит, нет. И совершил это я, я сам».

Тупая боль наросла, осела на дне сердца, почерневшего от отравы, разбрелась по бьющимся жилам, подмяла. Он во весь рот жадно схватил воздух. И закрыл глаза, унося в зеницах полегшие под горячим порывом ветра жухлые травы, красные каменистые холмы, переизобилие солнца, хлещущего, как пламенная метла.

26 февраля 1965.