Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 33 страниц)

Они сели в машину. Кришан захлопнул двери и спросил, можно ли ехать. Между Иштваном и Канвалом, как перегородка, из-за которой виднелись только их головы, торчала несчастная картина, запакованная в порванную бумагу.

– Вам рассказывали чепуху, в варварской Европе то, что у вас понемногу начинают вкушать после свадьбы, испытывают задолго до нее… Сама женитьба все больше становится юридическим подтверждением существующего уже положения дел. Раньше, лет пятьдесят назад, придавали значение девственности, выше ценили товар с пломбой, – грубо шутил Иштван, – сегодня все уже не так, это считают ненужным реликтом…

– У нас невинность очень важна. Женщина должна перейти прямо из рук матери в объятия мужа, семья невесты несет ответственность за нее. Девушке нельзя встречаться с мужчинами, которые не являются родственниками, она не может оставаться один на один с ними…

– По-вашему, выходит, что репутация мисс Виджайяведа является сомнительной?

– Ох, она себе может позволить все, отец у нее богач. Впрочем, ее не касаются наши строгие обычай, эта девушка, скорее англичанка, чем индианка, она не просто выше всех запретов, ее никто не посмеет контролировать…

Машина ехала по улицам богатых районов. По асфальтированной мостовой хаотично, словно стайки белых, взъерошенных ночных бабочек, сновали велосипедисты. Они нажимали на педали нехотя, ездили, обнявшись по несколько человек на одном велосипеде. При этом громко разговаривали и смеялись. На газонах, заменявших тротуары, сидели целые семьи.

Начинало быстро темнеть, небо стало зеленым. В окно машины влетал вечерний ветерок, приносящий с собой зловоние открытых сточных канав, запах пота и чеснока и тошнотворный, сладковатый запах ароматического масла, втираемого в волосы.

Иштван только сейчас понял, что шевелюра водителя пахнет розами, а жасмином несет от художника. Индийцы чем-то напоминают распутных женщин – подумал он – и машинально коснулся ладони, лежащей на краю подрамника. Рука была холодной и влажной. Рам Канвал повернул к нему черные затуманенные зрачки и заговорщически улыбнулся, как сообщнику.

– Мы должны эту картину хорошо продать, – сказал художник с неожиданным воодушевлением.

Кришан вел машину довольно лихо, беседа время от времени прерывалась, потому что Тереи приходилось следить, как автомобиль протискивается через толпу или резко обгоняет другие лимузины. Он обязательно кого-нибудь заденет, – думал Тереи недовольно, – это не езда, а акробатика. Рам Канвал не отдавал себе отчета в том, что может случиться несчастье, довольный, он сидел на мягких подушках, подогнув ноги, и болтал о свадебных яствах. В конце концов, машина промчалась так близко от большого «Доджа», что свет его фар ослепил их.

– Спокойно, Кришан, – не выдержал Иштван, – ведь он мог тебя стукнуть!

Шофер повернул назад счастливое лицо, сверкнул кошачьими, мелкими зубами, его явно радовали осторожность Тереи, он считал, что тот боится.

– Ему пришлось замедлить скорость, сааб, он чувствовал, что я тормозить не буду. Он меня знает, понимает, что я не уступлю.

– Когда-нибудь попадешь на незнакомого, и он разобьет тебе машину.

– Я езжу восемь лет и ни одной аварии, – весело говорил Кришан. – Отец заказал мне гороскоп, как только я родился. Звезды мне благоприятствуют. Астролог сказал матери, а она помнит каждое слово, поэтому я знаю, что меня может погубить только одно – сладости. Так я их избегаю. Разве только тростниковый сироп с водой.

– Смотри вперед, осторожно! – крикнул Тереи, когда белые широкие штаны велосипедистов блеснули в свете фар и тут же пропали, индийцы резко свернули в темноту.

– Выскочил на обочину, – смеялся Кришан. – Велосипедисты в свете фар глупеют как кролики. О, смотрите, они повалились друг на друга.

Машина мчалась, оставляя позади бренчание велосипедных звонков и сердитые крики.

Пурпуром поблескивали огни идущего впереди автомобиля. С обеих сторон аллеи в полной темноте стояли лимузины, фары лизнув их, открывали яркие краски кузовов, и они потом снова пропадали, потухая, или подмаргивали своими стоп-сигналами.

Полицейский регулировал движение, были видны его загорелые колени, короткие штаны и белые нитяные перчатки. В дальнем свете фар его глаза блеснули как у вола, властным движением руки он заставил Кришана погасить фары, и разрешил в потоке машин свернуть к подъезду.

Фронтон дворца был ярко освещен, множество разноцветных лампочек были нацеплены на кусты, висели на ветвях деревьев, образовывая цветные букеты, расцветающие в темноте, они создавали таинственное настроение, немного сказочное, а немного напоминающее декорации второразрядного театра.

Слуги в опереточных красных мундирах, обшитых богатыми золотыми позументами, бросились открывать двери машины.

Художник вышел из машины первым, смущенный, ибо над ним, как вожди, осматривающие поле будущей битвы, стояли два встречающих. Старик Виджайяведа, отец Грейс, и раджа Кхатерпалья в парадном красном доломане, подпоясанном белым шарфом. Казалось, глаза устроителей свадебного торжества и окружающих их слуг были устремлены на жалкую бумагу, которая во всем своем убожестве предстала в низком свете прожектора, скрытого в лакированных листьях падуба. Канвал быстро сорвал обертку и попытался бросить смятый лист на сиденье, но автомобиль уже отъехал. Сконфуженный, он поспешно сложил бумагу вчетверо, сунул ее в карман брюк, нагнулся к бечевке и начал ее поспешно разматывать, наполовину закрытый поднимающимся по ступенькам Иштваном, который бережно нес в руке сверток, обвязанный ленточкой, словно запеленатого ребенка.

– Приятно, что вы о нас помните, – встретил его старый фабрикант. Его белые, молодые зубы производили неприятное впечатление на смуглом одутловатом лице как слишком хорошие протезы.

– Поздравляю, – сказал вполголоса Иштван. – Я привез молодоженам подарок.

Но раджа тут, же его прервал;

– Дай его Грейс, девочка обрадуется, она сейчас занимается гостями. А мы поговорим, как только я закончу с этим…

Раджа со скукой в глазах протянул пухлую ладонь следующему гостю. Он принимал подарок и небрежно отдавал его стоящему сзади слуге, который с интересом разрывал оберточную бумагу под контролем других членов семьи.

– Мой друг, прекрасный художник Рам Канвал.

– Очень приятно, – Виджайяведа даже не соизволил повернуть голову.

Слуга вырвал у Рама картину, посмотрел, повернув ее боком, покачал головой от удивления и подал седому старику.

– Прекрасная вещь, – буркнул неуверенно старик и поставил картину на кресло, но все новые и новые подарки быстро вытеснили ее оттуда. Картина стояла у стены, сияя помидорным фоном, на котором отражались тени ног проходящих гостей.

– Похоже, мы ее не вовремя принесли, – вздохнул художник, запихивая свернутый шпагат в карман.

– Ничего еще не потеряно, – утешил его Тереи. Неожиданно попытка продать картину показалась ему безнадежной, а художник начал раздражать своими неловкими движениями. Одним своим видом он создавал атмосферу забот, бедности и печали. Кто собирает старые веревочки и поднимает пуговицы, – Иштван вдруг вспомнил народную пословицу, – никогда не будет богат, ибо не умеет терять. – Пойдем, поищем невесту. Хочу от этого избавиться, – Тереи поднял завернутый кувшин.

– Если вы хотите выпить, я подержу, – предложил свои услуги художник, следя глазами за подносом, двигающимся над головами гостей. Бутылка виски цвета старого золота, серебряная корзинка с кусочками льда, сифон и бокалы тихонько позванивали, как приглушенная музыка, но слуга уже скрылся в толпе.

Они вышли в парк.

На газоне гости стояли густой, вяло шевелящейся массой, фигуры женщин, и белые смокинги мужчин высвечивал из темноты гейзер изменчивых огней, пенистый фонтан, его струи были похожи на страусиные перья. Голубоватый, зеленый, фиолетовый и апельсиновый; иногда слуга, меняя стекла в прожекторе, мешкал, и в белом обнажающем свете сверкали цвета павлиньего пера сари, искрились браслеты, диадемы и ожерелья. Раскормленные тела тошнотворно пахли смесью духов и восточных пряностей. Сквозь гомон разговоров пробивалось гортанное пение солиста, которому аккомпанировало трио из флейты, трехструнной гитары и бубна; шум голосов певцу не мешал; сидя на корточках с руками, опущенными между колен, в белых с буфами брюках, он голосил с закрытыми глазами, а в перерывах мелодию подхватывало возбуждающее постукивание барабана.

Доктор Капур в белом тюрбане, ловко протискиваясь через толпу, обменивался поклонами, складывая ладони перед грудью в индийском приветствии. Он схватил Тереи за рукав.

– Вы ищете невесту? – спросил доктор доверительно. – Так вот она, перед вами!

Отгороженная красным канатом, Грейс ходила вокруг столов, на которых были разложены подарки; из открытых футляров поблескивали золотые цепи и дорогие броши, семейные драгоценности и дары раджи, тем более щедрые, что они оставались его собственностью. Стол охраняли, скрестив на груди руки, двое рослых, бородатых слуг.

Грейс плыла в белом кружевном платье, словно погруженная в пену; глубокое декольте почти открывало грудь, казалось, что бретельки сползут, и она окажется обнаженной до пояса, бесстыдная, вызывающе красивая. Когда Тереи подошел с извинениями за свой скромный подарок, она как раз показывала цепочку с медальоном, украшенным жемчугом, вызвав возгласы восхищения собравшихся вокруг нее подруг.

– Что тебе подарили? Посмотри прямо сейчас, – просили они птичьими голосами, напирая на красный канат ограждения.

Ему была приятна детская поспешность, с которой Грейс сдирала ленты и вынимала подбоченившегося усатого крестьянина. Тот с тупым самодовольством смотрел на разложенные драгоценности.

– Неужели ты помнил, что он мне понравился? Что это за божок? Какое счастье он мне принесет?

– Возница. Мне его дал друг, чтобы он меня целым и невредимым привез обратно домой и чтобы он напоминал мне о нашей степи.

– Ох, это хорошо, – обрадованная чем-то только для нее понятным, она поставила кувшин в центр стола – над драгоценностями и неожиданно оказалось, что эта желто-черная фигурка более важна, чем вся ювелирная выставка. – Иштван, – оправдывалась девушка, – мне еще какое-то время придется побыть в этом зоопарке, а мне так хочется что-нибудь выпить. Я послала Маргит за алкоголем, но она куда-то пропала. А слуги ходят где-то вокруг. Будь добр, принеси двойной виски.

Только тут он заметил, что вид у нее усталый, а под глазами темные круги от недосыпания.

– Нелегко мне, – шепнула она доверительно, положив ему руку на ладонь. Девушка говорила так, словно стайка подружек уже не имела значения, словно они остались одни, сойдя с лошадей на опустевшем пастбище. Тереи хотел ее утешить, сказать несколько добрых, простых слов, но чувствовал только горечь: я здесь чужой, уеду из этой страны, поэтому она так откровенна, со мной можно не считаться, наверняка она точно так, же жаловалась, бы, поглаживая голову лошади.

– Ну, наконец-то ты пришла, – крикнула радостно Грейс. Худенькая, рыжеволосая девушка в зеленоватом, простом, как туника, платье, сколотом на плече большой пряжкой с бирюзой, шла к ним, держа в руках высокие бокалы. Грейс, не колеблясь, забрала у нее оба и один вручила Иштвану.

Глядя на влажные, припухшие губы невесты, пьющей с жадностью, он осушил бокал. Щиплющее горло виски и пузырьки газа приятно освежали.

Иштван мысленно пожелал ей счастья, но не того, которое сегодня вечером начиналось свадебным обрядом. Каким-то образом в это счастье он включал и себя, столько же невинно, как кошки в поисках солнечных лучей любящие подремать летним днем на подоконнике. В нем была ленивая нежность и к ней, и к себе самому.

Шум разговоров действовал успокаивающе, толпа гостей неожиданно стала несущественным фоном желанной встречи.

– Грейс, – сказал он вполголоса, – думай иногда обо мне.

– Нет, – покачала головой девушка, – ни за что. Заметив, что Иштван рассердился, она погладила его руку.

– Неужели ты хочешь, чтобы я страдала? Этот брак как железные ворота, им стоит только захлопнуться… Грейс говорила торопливо, словно в чем-то себя убеждая.

Неожиданно она сжала кончики его пальцев, вонзила в них ногти.

– Но завтра ты здесь тоже будешь. И послезавтра… Ах, если бы я могла тебе приказать: или ты отсюда уезжай, или умри… Не могу. Мне очень нелегко сегодня, Иштван, хотя я всем улыбаюсь. С удовольствием напилась бы, но здесь не Лондон, неудобно.

Рыжеволосая девушка, которая стояла возле них, немного заслоняя Грейс и Иштвана от любопытных взглядов, повернула голову, понимая, что между этими людьми происходит что-то особенное; спокойным движением она забрала у них пустые бокалы, подчеркивая тем самым свою служебную роль.

Тереи почувствовал себя неловко.

– Простите, я машинально выпил виски, вы, вероятно, принесли его себе…

– Мелочь. Грейс – деспот, хорошо, что мы с вами всего лишь ее гости. Нам повезло, но бедный раджа…

– Ну, этого о нем сказать нельзя, не позволю издеваться над моим почти мужем. Вы разговариваете, как старые знакомые; советник Тереи, венгр, будь осторожна, он красный, – предупредила Грейс, переходя на шутливый тон. – Мисс Уорд, австралийка, будь осторожен, она любит приносить себя в жертву, из-за этого и приехала в Индию. У нас хватает нищеты и страданий, тут она в своей стихии, хочет помогать, делать людей счастливыми, в этой роли сразу чувствует себя лучше. Возможно, она даже станет святой. Называй ее по имени – Маргит. Ну, Иштван, пользуйся случаем, целуй ее. У нее обе руки заняты, я бы хотела, чтобы ты это сделал сейчас, а не за моей спиной…

– Выходишь замуж и ревнуешь? – засмеялась мисс Уорд. – Ты уже выбрала, дай и мне шанс… Ну, не пугайтесь, если она меня так хвалит, то, пожалуйста, целуй, – и она подставила розовую, со смешной ямочкой щечку. Губы Иштвана коснулись упругой свежей кожи…

– Похоже, мисс доктор, у вас в Индии уже появился первый частный пациент. Ты ему понравилась, – засмеялась Грейс. – Если хочешь, Иштван, я познакомлю тебя с самыми красивыми девушками Нью-Дели, а выбирать здесь есть из чего, – она повела рукой, по которой блуждали разноцветные огни, и неожиданно ее белое платье стало фиолетовым, а затем покрылось пурпуром. – Лакшми, Джилла. Идите сюда! – Она звала девушек, обернутых в переливающийся цветами шелк.

Они подходили, высоко неся прекрасные головы с копнами вьющихся волос, огромные глаза смотрели весело, девушки сознавали свою красоту и то преимущество, которое дает богатство.

– Я рядом с ними чувствую себя сухой палкой, страшной и малопривлекательной, – сказала Маргит. – Правда, они прекрасны?

– О да, особенно в этой упаковке, – пошутил Иштван. Но она уже не слушала, а воспользовавшись тем, что подошел слуга с подносом, на котором стояла использованная посуда, протиснулась в толпу, будто хотела поскорее избавиться от бокалов из-под виски.

Некоторых девушек он знал, они носили известные в Индии фамилии: Савитри Дальмия, эта семья имела почти полную монополию на копру и кокосовые масла в южной Азии, Нелли Шарма «Электрик Корпорэйшн» или хрупкая, с восхитительно длинной шеей, Дороти Шанкар Бабха, отец которой был владельцем огромной, словно кротами перекопанной долины, затянутой сернистым дымом, от которого волосы работниц рыжели, а трава и деревья сохли – его угольные шахты вели добычу так, как это делалось двести лет назад в Англии. Их родителям принадлежали латифундии, по размерам чуть ли не равные четвертой части Венгрии, а сфера влияния распространялась еще шире. Тереи смотрел в глаза девушек, полные коровьей покорности, подкрашенные голубым веки, подчеркивали всю их глубину. У каждой были по-своему причесаны волосы, заколотые пряжками из рубинов и изумрудов, Дороти носила браслеты из жемчуга на запястьях обеих рук, играла ими и, слушая шутливые восторги Иштвана, смеялась, поблескивая ровными зубами.

Девушки весело болтали, их красота притягивала мужчин как магнит. К веселой группке подкрался фотограф. Его отгоняли как назойливую муху.

Иштван потихоньку выбрался из окружения девушек: неожиданно почувствовав пресыщение, уж больно они были красивы. Их поступь была как музыка. Шелк тесно облегал их бедра, обнаженные талии тепло отливали бронзой. Длинные, худые руки изящно изгибались, рассыпая блеск драгоценностей.

Этими красавицами можно было восхищаться, но они не возбуждали страстного желания.

Тереи пробрался сквозь толпу гостей и свернул в аллею. Здесь света было меньше. На лысых ветках сидело несколько павлинов, свешенные хвосты сверкали изменчивым блеском, встревоженные птицы неприятно кричали, казалось, кто-то толкнул заржавевшую калитку. Иштван вступил на мостик, искусственный ручей в эту пору года едва струился, из канавы доносился запах болота. В матовом зеркале, среди островков водорослей покачивались отраженные огоньки, вода была полна движения и жизни, насекомые, скользя по поверхности, раздвигали мерцающий блеск.

Шум голосов, сквозь который иногда можно было услышать завывания певца, постукивание барабана и птичьи трели флейты, навевали грусть. Неожиданно Иштвану показалось, что он стоит на горе Геллерта и смотрит с террасы на дунайские мосты, размеченные огоньками фонарей, вглядывается в улицы Буды и Пешта, мчащиеся автомобили, неоны реклам, а сухой ветерок пролетает по склону, принося известковый аромат нагретых трав и полыни. Сзади в гостинице тихо играет далекая музыка, вокруг в жаркой ночи тысячами цикад звенит гора. Там, по мосту легкой походкой идет девушка, поблескивают загорелые руки на простеньком платьице, вьющиеся волосы свободно спадают на плечи. Ее хорошо видно сверху, когда она вступает в белые круги света от фонарей. Иштван испытывает к ней огромную нежность, ему хочется взять ее под руку, пойти с ней в кафе, открытое и после полуночи. Но в нем нарастает чувство бессилия, как иногда бывает во сне.

Грейс. Неужели он тосковал по ней? Даже в мыслях увез ее в Будапешт? Иштван улыбнулся, представив себе, как он срывает обряд бракосочетания, заявляя, что девушка не согласна. Только что он может сказать, какие у него доводы? Поцелуй, несколько неясных слов… На него смотрели бы как на сумасшедшего или еще хуже – как на глупца. Люди скажут: ну и слабая же у этого венгра голова, уведите его, чтобы никто не видел, и друзья поведут его на веранду, сунут в руку большой бокал грейпфрутового сока. Кто поверит, что здесь в этой роскошной обстановке, под музыку и в свете праздничных огней совершается насилие? Он уверен, что и Грейс вряд ли была бы ему благодарна, все отрицала бы… Они у себя, – горько думал Тереи об индейцах, – и поступают согласно обычаям своей страны. Свершится воля обоих семейств, и молодые будут ей послушны. Сегодня девушка еще пробует бунтовать, но завтра примирится, а через год привыкнет. Тереи почувствовал теплую ладонь, которая скользнула под его руку, лежащую на перилах. Он резко обернулся.

– Сбежал? Я хочу, чтобы ты развлекался. И специально позвала девушек, чтобы ты смог выбрать. Остальное зависит от тебя, а ты умеешь кружить головы…

– Почему ты мучаешь меня, Грейс?

– Они должны тебе понравиться. Только не говори, что предпочитаешь быть со мной. Я выхожу замуж. А они свободны. Прекрасные, как цветы и такие же безвольные. Может, ты займешься Дороти? Или Савитри Дальмия? Она немного похожа на меня, – девушка говорила вполголоса, неспокойно и возбужденно дыша. – Я хочу, чтобы ты имел их всех, каждую…

Иштван смотрел на нее с удивлением.

– Тогда не будет той одной, которую я уже сейчас ненавижу, – она говорила, приблизив к нему свое лицо. Ее дыхание пахло разгрызенными зернышками аниса и алкоголем.

Похоже, Грейс слишком много выпила. Что она от меня хочет? – подумал Тереи. – Идет напролом. Но зачем?

Вдруг она убрала руку, стояла, выпрямившись, чужая, властная. Уже сама ее поза заставляла быть начеку.

Он повернулся. К ним приближалась группа мужчин. Были видны огоньки сигарет. Иштван сразу узнал фигуру старика Виджайяведы, лысое, ореховое темя в венке седых волос.

Он почувствовал себя сообщником Грейс. Никто не обратил внимания на то, что молодые люди стояли одни. Казалось естественным, что они вышли навстречу идущим.

– Отец, пришли брамины. Я их посадила в твоем кабинете. – Видя, что старик возмутился, она его успокоила: – С ними дядя и мальчики. Я велела подать рис и фрукты. Все в порядке.

– Хорошо, доченька. Я сейчас туда зайду. У тебя есть еще время, сейчас только десять. Ты должна отдохнуть. Обряд бракосочетания начнется в полночь.

– Да, папа.

– Ты должна хорошо выглядеть. В эту ночь тебе не придется спать. Может, отдохнешь сейчас?

Иштван посмотрел на нее исподлобья, диалог шел естественно, заботливый отец и послушная дочь, хорошая актриса; неужели она и с ним играет, притворяется, обманывает?

Все вместе они направились в сторону дворца, становившегося то оранжевым, то золотистым в свете ламп. Толпа гостей продолжала топтаться на газоне, окруженная слугами с подносами, уставленными рюмками и бокалами. Певец, закрыв глаза и не обращая внимания на шум, голосил сам по себе, ритм аккомпанемента звучал не в такт, возможно, музыканты друг друга даже не слышали, импровизированный концерт продолжался в полном соответствии с настроением свадебной ночи. Иштван шел рядом со старым фабрикантом.

– Грейс будет счастлива, – сказал Тереи вполголоса, словно сам себя хотел в этом убедить. Невысокий индиец доверительно положил ему руку на плечо, что выглядело довольно смешно, и поправил:

– Она будет богата, и к тому же очень богата. Наши семьи могут больше, чем у вас министры… Но Грейс должна родить ему сына.

В просторном зале царил спокойный полумрак, несколько низко висящих ламп в цветистых абажурах бросали на ковры теплые круги света.

Раджа, вытянув ноги, полулежал в кресле. Изумрудом горели лампасы на его форменных брюках конного стрелка. Свет небольшой лампы, вставленной в медный кувшин, концентрировался на лакированных штиблетах и на картине, которую в вытянутых руках держал перед ним подвыпивший художник.

– Что тут, собственно говоря, представлено? – пренебрежительно рассуждал раджа. – Ничего нельзя разглядеть. Что это за люди? Ребенок лучше бы нарисовал! Ведь вы же кончали всякие там школы, Рам Канвал, неужели вы не можете заняться какой-нибудь приличной работой? Нечего обманывать себя, в вас нет ни на грош таланта. Я не оплачу вам самолет до Парижа. Выброшенные деньги. Если вы захотите работать у меня или у тестя, – он увидел идущего Виджайяведу, – мы можем принять вас на практику.

– А мне эта картина нравится, – сказал упрямо Тереи, – люди тащат узлы на головах, возвращаются после работы в знойный день.

– Это дхоби с реки, прачки с грязным бельем, – раздраженно объяснял художник. – Картина представляет тяжелую жизнь, бессмысленный труд…

– Тебе и в самом деле нравится? – недоверчиво спросила Грейс. – Ты мог бы повесить ее у себя?

– Конечно.

– Она же грустная.

– Этого художник и добивался.

– Прачки, тоже мне нашли тему! – издевался седой Виджайяведа. – Достаточно, что я их вижу у себя на кухне! И мне предлагают смотреть на них на стене столовой? Ни глаз ни носов, головы как узлы. Никакая это не живопись. Фон одноцветный, плоский у вас не хватило краски?

– Пошли уж, пошли, – Грейс потащила отца за собой. Иштвану показалось, что это она делает ради него. – Спасибо вам господин Рам Канвал, возможно, это и хорошая живопись, только нужно к ней привыкнуть.

Она подняла картину, которую тут же у нее забрал слуга.

– Ох, мисс Грейс очень культурный человек, – сказал Канвал, наклонившись к радже, но похвала прозвучала довольно двусмысленно.

Опасаясь, что художник может обидеть хозяев, Иштван повел его к двери, выходящей в сад.

– Съешьте что-нибудь. Рам, там подают прекрасные пирожки… Художник шел по пояс в белом потоке света, в котором была хорошо видна его худая, высокая фигура. Раджа проводил его взглядом и насмешливо сказал;

– Ловкач, хотел вытянуть у меня деньги на билет до Парижа. Говорил так убедительно, что и я разделю с ним его славу. Ну, я и потребовал, чтобы он мне показал, как рисует… Но это же примитивно, обычная мазня.

– Канвал не обманывал, его стоит поддержать. Это не копиист и не фотограф, он хочет быть самим собой. Если выдержит, станет знаменит.

– По-до-жду, – снисходительно процедил раджа. – Сколько он хочет за эту мазню?

– Двести рупий.

– А сколько ему дают?

– Сто, сто двадцать…

– И он продает две картины в год, одну в какое-нибудь посольство или американскому туристу, вторую у него покупают из жалости на ежегодной выставке. Сама цена говорит о том, что эти картины ничего не стоят. В моем доме в Каннах висит парочка импрессионистов, их нельзя вывозить из Франции, агент платил на каждую по несколько тысяч фунтов. Вот это художники.

– Были, – уточнил Иштван.

– Тем лучше. Не понижают цены на рынке своими новыми картинами. Если бы твой протеже был мертв, возможно, стоило бы рискнуть и купить несколько полотен… Бой, – позвал он, – налей-ка нам коньяку! Нет, не этого. Из пузатой бутылки «Ларсена». У всех старых французских коньяков жульнические наклейки, ни один винный погреб не выдержал напора армий, принесших освобождение. Уцелел только коньяк, который шведы купили до тридцать девятого года, я верю в «Ларсена», больше сорока лет вылеживался, солидная фирма.

Бой встал на колени, подал широкие бокалы, наклонил бутылку, глядя на поднятый мизинец раджи.

Они согревали бокалы руками, легонько покачивали, с уважением глядя, как маслянистая жидкость тонкой струйкой стекает по стенам. Раджа сунул в бокал мясистый нос, вдыхая запах.

– Что за аромат…

Тереи отпил глоток – коньяк разлился по языку жгучей ртутью – потом оценил его нёбом, вкус коньяка имел разные оттенки, благородный напиток, для знатоков.

– Еще час этой муки, – тяжело вздохнул раджа, раздвинув колени. – Надо будет попрощаться с гостями. Ты, надеюсь, останешься посмотреть традиционный обряд? Сейчас мы можем выпить за мои будущие обязанности! А с двенадцати уже нельзя ни капли.

– Ты так рвешься к Грейс?

– Если бы я хотел, то давно мог бы ее иметь, – махнул он небрежно рукой. – Я думал совсем о другом… Мечтаю сбросить с себя мундир. Потрогай, – он взял руку Иштвана и всунул под красный китель.

Тереи нащупал стенку эластичного корсета.

– Говорят, что я полный, хотя занимаюсь спортом. У меня хороший аппетит, я ем с удовольствием, стоит ли себе в этом отказывать? Худой раджа это больной раджа. Положение обязывает, чтобы я выглядел представительно. У нас говорят: толстый – значит, умный, – все логично. Очень хочется поскорее освободиться от парадного мундира, отдохнуть в просторном дхоти.

Иштвана задели слова раджи о Грейс. Он прищурил глаза и посмотрел на собеседника через стекло поднятого бокала, лицо раджи, раздутое как в кривом зеркале, показалось ему отвратительным. Сделал глоток коньяка, выпив, по сути дела, вовсе не за здоровье Кхатерпальи. Однако раджа иначе понял его жест.

– А ты симпатичный парень, – хлопнул он Тереи по колену, – умеешь дипломатично молчать. Редкое качество у коммуниста ведь вы постоянно стремитесь поучать, словно не можете переварить своих знаний, не успеете что-то узнать, как тут же нахально стремитесь вывалить это на других. Ну, не сердись…

Он взял бутылку и долил себе.

– Хочешь?

Иштван жестом руки показал, что нет.

– Почему ты ускорил свадьбу? – спросил он осторожно.

– Ты спрашиваешь потому, что это тебя интересует, или по службе? – оживился раджа. – Значит, ты тоже слышал об этом законе? Он и вам осложнит жизнь.

Кхатерпалья замолчал, держа бокал у губ.

– Не хочешь – не говори, – Иштван пожал плечами.

– Теперь будет нельзя переводить фунты за границу. Закон войдет в жизнь на полгода раньше, чем предусматривалось. Старик Виджайяведа уже несколько лет помещал капиталы в ткацкие фабрики в Австралии. Благодаря своему влиянию в партии Конгресса, он получил специальное разрешение. Мои меднорудные шахты забирает государство. Часть компенсации, которую мне выплачивает правительство, я хотел бы передать тестю. Достойная семья, он помогал Ганди, они вместе сидели, это учитывается, стоит такие вещи иногда напоминать министрам. Адвокаты изучили наше имущественное положение, оговорили интересы «обеих высоких сторон», – засмеялся он. – В семьях посовещались, рассмотрели плюсы и минусы, ну, а супружеский союз является как бы гарантией длительного кредита, который я предоставляю тестю. Пришлось поспешить, не хочу, чтобы здесь нам заморозили капиталы. Ну, а подробности тебя уже не касаются…

– А Грейс? – покачивал бокал Тереи, золотистая жидкость вращалась по стеклу.

– Она – хорошая дочь. Семейный совет решил выдать ее за меня замуж, этого достаточно. Конечно, Грейс могла бы воспротивиться, но зачем? Разве может она рассчитывать на лучшую партию?

– Грейс тебя любит?

– Только у вас, в Европе, из этого делают проблему. Любовь – это выдумка писателей, киношников и журналистов, спекулирующих на супружеских скандалах, они и поддерживают этот миф, чтобы хорошо заработать. У нас к браку относятся серьезно, это может быть big business [7]7
  Big business (англ.) – большойбизнес.


[Закрыть], особенно если дело идет о больших деньгах… Любит ли меня Грейс? – повторил он и неожиданно оживился. – А почему бы ей меня не любить? Я богат, здоров, образован, обеспечу ей благосостояние и положение в обществе, она остается в кругу не только избранных десяти тысяч, но и той тысячи, которая управляет страной.

Кончиками пальцев он собирал капли пота на верхней губе и бровях, вытирая их о подлокотники кресла. Веки у него казались почти черными, было заметно, что раджа устал и слишком много выпил.

– Неужели нужно делать такую сложную комбинацию? – наклонился Тереи, угощая раджу сигаретой. Слуга был наготове, невидимый в полумраке, он подскочил с огнем. Закурили. Приглушенная музыка звучала за широко открытыми дверями веранды.

– Вы меня заставляете это делать. Ну, может, не ты, – оправдал он Тереи, – но нам легче было выгнать англичан, чем справиться с тем, что вы раскачали… Обещаете людям рай на земле. В этом ваше преимущество и слабость. Правда, вы постоянно это будущее счастье откладываете на какую-то следующую пятилетку, но люди еще верят. Первый кон наверняка за вами, забрать у богатых и дать бедным, только этого надолго не хватит и нищета станет мучительной, поскольку взбунтовавшимся понравились изменения, они кричат, требуют, наступают…

…У меня тоже забрали землю. Ну, не всю, кое-что осталось. Правительство выплачивает мне пожизненную пенсию, довольно приличную сумму в фунтах. Надо что-то с этим сделать. Бывает бизнес рискованный, но дающий быструю прибыль, да к тому, же его можно легко ликвидировать. Хотя бы авиакомпания «Икар». Самолеты мы получаем от армии, «Дакоты» еще в приличном состоянии. Покупаем их на аукционах. Тут уж самому надо постараться, чтобы не допустить конкурентов, а иметь там своих людей. Деньги должны работать, каждую рупию надо утроить, – кивал он важно головой. Раджа умолк, минуту как бы дремал, но потом, вдруг очнувшись, оживленно продолжал дальше. – По поводу моего брака я консультировался не с астрологами, а с экономистами, юристами, с людьми, знающими иностранные рынки, конъюнктуру на медь и шерсть, я беседовал с политиками, не с теми, кто представляет интересы каких-нибудь фирм, а с теми, кто стоит у руля… Со всей Азии приходят сигналы – идет отступление, медленное, поскольку удается постепенно перейти, как говорится в военных сводках, «на заранее намеченные позиции», но нас все равно продолжают теснить. Я – человек современный и должен делать соответствующие выводы. Меня не может удовлетворить распродажа семейных драгоценностей. – Он наклонился и выдохнул струю дыма. – Я веду достаточно широкие финансовые операции для того, чтобы, в случае, если провалится какое-то дело, на пяти других возместить потери с лихвой: а женитьбу я считаю одним из лучших своих предприятий.