Текст книги "Каменные скрижали"

Автор книги: Войцех Жукровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц)

Они лежат рядом под белым конусом москитной сетки, скользкие от пота тела отдыхают, как загнанные животные, которые уже сблизились в гонке и доверяют друг другу. Пальцы Маргит блуждают по его груди, губы лениво касаются шеи, ласкают плечо. Он берет ее ладонь, кончиками пальцев проводит по своим губам и шепчет:

– Спасибо.

VI

– Еще раз точно повторите мне его слова, – посол терпеливо определял степень угрожающей ему опасности. Пористое лицо Байчи, словно слепленное из сыра, посыпанного солью, лежало на подпирающем его кулаке складкой одутловатой щеки. Его темные, припухшие от бессонницы глаза не предвещали ничего хорошего. Редеющие черные волосы перемежались седыми прядями, которые, жестко топорщась, белели, как лишайник на засохшей ветке. – Выходит, Кришан оказался неблагодарным, – бормотал он, – я этого ждал. Такие люди доброту всегда считают проявлением слабости… Нужно будет оградить себя от его жадности и глупости, которая может нам повредить. Да, он прежде всего глуп. Не спорьте, глуп, поскольку не подозревает, что я его держу в руках. – Коломан Байчи поднял пухлую ладонь, тыльная сторона которой блестела от пота, и медленно сжал ее в кулак. – У него нет никаких шансов, чтобы вытягивать у нас денежки. Но хороший адвокат, пожалуй, не повредит.

Иштван тут же подумал о Филантропе. Адвокат Чандра с лицом без возраста; маленькая, почти мальчишечья фигура индийца, который любил трудные дела. Но он не спешил советовать, поскольку посол его об этом не только не просил, но даже не посвящал в суть конфликта с уволенным шофером.

Легкий костюм из черной альпаги, давно уже забытой в Европе, здесь еще считался элегантным. Воротник на сгибах жирно поблескивал, а когда Байчи поднял руку и потер лысеющее темя, Тереи заметил под мышкой белый осадок выделенной с потом соли.

– Спасибо, – посол кивнул не головой, а опустил веки, в голосе звучало ленивое самодовольство, вызванное чувством собственного достоинства и силы, которая могла служить и для уничтожения нежелающих повиноваться.

Это «спасибо» посла, прозвучавшее так, словно Иштвана милостиво принимали в круг посвященных, вызвало у него неприязненное чувство, рождало неясное беспокойство и чувство вины, ему казалось, что он обманул доверие шофера, что предал его, ничего не получив взамен, даже серебреника.

Раздумывая над услышанным, Тереи шел по коридору. Дверь в кабинет секретаря была приоткрыта, словно он ждал прихода советника.

– Загляни на минутку, – позвал Ференц, вскакивая из-за письменного стола, – страшно жарко… Дед через два дня уезжает в Симлу. Будет тихо.

– Давно пора, он выглядит не очень, – поморщился Тереи;– Дед плохо переносит жару. – Он не признался, что Байчи даже не вспомнил о предполагаемом отдыхе, но ему вдруг стало весело, поскольку эта поездка шефа означала и для них начало каникул, во всяком случае не такое уж твердое соблюдение распорядка рабочего дня, сидения над бумагами, священнодействия при исполнении служебных обязанностей. Перед ним открывалась заманчивая перспектива свободы, возможность исчезнуть с глаз сотрудников даже выезд на пару дней не вызывал возражений, работники посольства охотно позволяли друг другу подобные вещи.

– У него есть причины, – заглянул ему в глаза Ференц, – глупая история. Ну и к тому же он не первой молодости… Посмотри, – секретарь отодвинул занавеску, и белый, ослепительный свет хлынул из окна, – небо, как раскаленное железо. Даже двигатель перегревается, а что говорить о его старом утомленном сердце. Чем скорее он поедет в горы, тем лучше. И мы вздохнем свободно. Ференц опустил штору, и мучительный свет погас, они почувствовали облегчение. Секретарь производил приятное впечатление, опрятный, с воротником, который даже не размяк от жары, с галстуком, завязанным в безупречный узел. Идеал надежного чиновника, который, несмотря на честолюбие, из-за сдержанной доброжелательности и чувства лояльности, даже если бы положение шефа пошатнулось, не выдаст ни одной его тайны, не позволит себе ни пошутить, ни посплетничать, он знает, что это хотя и позволит завоевать временную популярность, но жадно слушающим соперникам послужит маленьким предупреждением, и в результате может замедлить продвижение по служебной лестнице. Умело корректировать свое поведение, не вступать ни с кем в слишком близкие отношения, одних тактично избегать, а расположения других добиваться. Знать, быть в курсе, прежде всего для собственной пользы, а не для того, чтобы щегольнуть своими знаниями в компании, хвастаться, что тебя посвятили в секретные, большинству не нужные тайники политических махинаций, в решения, целью которых было деликатно вознаградить одного или дать возможность другому на какое-то время почетно сойти со сцены, в секреты назначений на дипломатическую службу. Естественно, наиболее желательными были страны, где платили твердой валютой, а не внутри «лагеря мира».

– У меня к тебе просьба, Тереи, – начал Ференц, смачивая кончиком языка пересушенную сигарету. – Много ли ты заказываешь в этом месяце виски у Гупты?

– Нет. Пока у меня еще есть запас.

– Не купишь ли мне две дюжины? Впрочем, зачем тебе этим заниматься, подпиши только сертификаты, а я сам все оформлю… – Ференц вынул из ящика бланки и подал их Иштвану. – Не забудь вписать номер удостоверения, без него сертификат не действителен.

– Готовишься к какому-нибудь приему?

– Посол уезжает, значит, и ты смотаешься, – улыбнулся секретарь понимающе, – тебе наверняка тоже захочется куда-нибудь съездить, Индия тебя манит… Все представительские обязанности лягут на меня и жену. При новых таможенных барьерах алкоголь становится роскошью. Индусы к нам тянутся как мухи на мед, жажда возросла вместе с ценами. К счастью, дополнительная оплата нас не касается.

Тереи, стоя, подписал заказы.  Номер удостоверения легко запомнить: четверка, две двойки и тройка.

– Четверка, две двойки и тройка, – машинально повторил Ференц – да, это легко… Лучше, чтобы Дед уехал, нам будет легче, – проводил он Иштвана до дверей. – Дурацкое дело, а ведь может его доконать. Лучше об этом не говорить.

– Конечно, лучше не болтать о случившемся, – кивал головой Тереи, не желая признаваться в том, что ничего не понимает. В посольстве только Юдит делала вид, что ничего не знает, а любая информация для нее является неожиданностью. Однако мелкие поправки, которые она вносила, когда с ней делились секретами, свидетельствовали о том, что Юдит в курсе всех событий и к тому же похоже, узнает о них гораздо раньше других. Однако громкие проявления благодарности и искренняя радость не лишали рассказчиков приятных иллюзий, что они удивили и поразили ее принесенными новостями.

Сгорая от любопытства и волнения, Иштван засел в своем кабинете, он решил как-нибудь похитрее все разузнать у Юдит, во всяком случае, таковы были его намерения. День обещал быть трудным, Тереи немного беспокоил предстоящий визит Джая Мотала, любителя бесплатных поездок в Венгрию. К счастью, он вспомнил полный насмешливой серьезности взгляд Ференца и тихий, успокаивающей совет:

– Не отказывай, а скажи ему, что мы дали ход делу, решения будут приняты в коллегиальных органах в соответствующее время и просителю о них будет сообщено. Уже само множественное число снимет всякие обиды, ты с ним встретишься неофициально, зачем его восстанавливать против себя… Давай позволим ему ждать чуда.

Просматривая почту, на которую надо было давать ответ, он увидел письмо Илоны. Его огорчил холодный отчет, подробное перечисление повседневных забот, похвала рисунков младшего сына и жалоба на соседку, живущую выше этажом, которая в обеденное время выбивает половик на балконе, и пыль летит через открытое окно. Ему было легче представить этот рулон кокосового половика, спускаемый так низко, что в комнате становится темно, чем Илону, которая быстрым шагом направляется, чтобы закрыть окно, сжав губы, не будет же она, в самом деле, ввязываться в ссору. Ему трудно было самому себе признаться, что с угасанием чувств каждое слово этого письма вместо того, чтобы связывать с далеким домом, приносить радость, раздражает, отталкивает, он отгонял от себя горькую мысль; меня все это не интересует.

Письмо выпало из его пальцев, оно лежит среди других бумаг, нерешенных дел, размноженных на ротаторе обращений, газет с пометками на полях, в кипе макулатуры, немое и ненужное. Не может быть, чтобы он ошибся, заключив Илону в первый раз в объятия. Когда счастливый положил руку на набухший живот, напряженный, как зрелый плод, и слушал, как беспомощно барабанит ребенок маленькими пятками в стенки телесной тюрьмы. Нет. Нет, отвечает он сам себе, рисуя пальцем, зигзаг на пыли, проникшей через щели в окне. Солнце горит за оконным стеклом, серо-голубой ствол пальмы перечеркивает небо жестяным гейзером неподвижных листьев. На сетке мучительно бьется муха, привлеченные жужжанием бежали по стене белые ящерицы.

– Маргит, – он приоткрыл губы, лицо его смягчилось, словно одно ее имя, призванное на помощь, имело силу заклинания.

Яве ночи, проведенные с Маргит. Выходит, можно иметь женщин, а потом жену, детей, я наконец однажды открыть, что ты ничего не знал о том, чем может стать для тебя любовь. С удивлением Иштван отмечал, какое значение приобретает каждое слово, жест, взгляд. Невозможно было забыть ритм торопливого дыхания, запах волос и кожи и то особое состояние, усиленное сближением тел, теплотой индийской ночи, которое раскачивало, напирало, разворачивая парус москитной сетки.

А потом неожиданно пришедший сон, когда он лежал, уткнувшись лицом в ее плечо. Полусознательное существование, как в неясных воспоминаниях самого раннего детства, заботливая близость женского тела излучает спокойствие. Ему вспоминаются отливающие бронзой волосы Маргит, голубизна широко раскрытых глаз, наклон головы, опирающейся на согнутую руку.

– Ты не спала? – спросил он, чувствуя себя виноватым и надеясь, что она тоже пробудилась минуту назад.

– Думаю, что нет, мне жаль было терять тебя из глаз, – нежно шептала она. – Спать я могу все ночи, когда тебя не будет со мной, пустые ночи…

И тогда Иштван окончательно проснулся. Под крыльями москитной сетки еще сохранилась голубоватая тень ночи, а лампа, стоящая на земле, отсвечивала желтым. Не доверяя часам, он приоткрыл занавес и увидел небо, похожее на миску, полную ртути, сухую без следа росы траву, услышал крики птиц, парами летящих к бассейнам вокруг Тадж Махала, стрекот кузнечиков, в котором уже чувствовался зной наступающего дня. Тереи задвинул сетку, пытаясь удержать мягкий полумрак, но свет уже сочился через щели, поблескивал на полу. Он повернулся и припал к Маргит так жадно, словно это были их последние минуты.

– Ну, что? Что случилось… Ведь я же здесь, – прижала она его к себе растроганно.

А потом плеск воды, душ, тепло ладоней, скользящих по обнаженным спинам в граде капель, бьющих из медного ситечка, холодных до дрожи, живительных. Их поднятые вверх лица хлестали стеклянные розги. Вода пахла прудом и ржавчиной, она снимала ночной дурман. Не вытираясь, Иштван быстро натянул рубашку, которая липла к груди, пятна высыхали быстро. Когда он поднес сжатые пальцы Маргит к губам и выскользнул под дырявую крышу расплетенных зеленых кистей, был уже ясный день. Перед аквариумом бюро обслуживания, подоткнув подол, слуга с тонкими, как прутики, журавлиными ногами, опрыскивал из лейки красный гравий, напрасно надеясь, что это не позволит клубам пыли осесть на листья. Портье спал, положив голову на руки, пряди блестящих волос скручивались на его открытой шее. Кот лизал вытянутую заднюю лапу с растопыренными когтями и щурил желтые глаза как бы в шельмовской улыбке. Тереи глубоко дышал воздух пах сеном, горечью листьев и смолой. Открывая дверь своего номера, Иштван осмотрелся вокруг, как будто его кто-то мог преследовать, во слуга круговыми движениями спрыскивал площадку у входа, увлеченный работой, он не заметил промелькнувшего в тени галереи человека. Было еще слишком рано, гости спали крепким сном. Иштван мог быть уверен, что его никто не видел.

– Господин советник, – услышал Тереи голос индийского сотрудника посольства, – вы можете принять Джая Мотала? Кажется, он условился с вами о встрече и ждет внизу.

– Сейчас спущусь, – ответил Тереи, но, когда служащий тихо прикрыл дверь, он какое-то время еще сидел, потирая глаза кончиками пальцев, словно пробудившись ото сна.

В темном холле, под бдительным надзором курьера, сидел худощавый индиец, ноги в голубых широких брюках он поджал под себя; темные руки на фоне белой рубашки поправляли плоский, засаленный бант. В глазах, живо поглядывающих из-под очков в роговой оправе, чувствовалась внимательная готовность; в этом человеке одновременно сочеталось подобострастие и наглость. Зная церемониал подобных встреч, он пытался отгадать, как его дело будет решено, состоится ли беседа в холле, между веерами пыльных пальмовых листьев в деревянных ящиках, или его пригласят наверх в кабинет советника. Стремясь сделать все, чтобы визит оказался успешным, он услужливо встал и, схватив бумажную, потрепанную, перевязанную тесемками папку, бросился навстречу Тереи.

– Приветствую вас от всего сердца, – начал Мотал, склонив голову на плечо, – большой вам привет от адвоката Чандры, он очень хотел бы с вами повидаться, – многозначительно говорил индиец, из чего Тереи сделал вывод, что адвокат ничего конкретного ему не сказал, а Джай Мотал, хвастаясь своими знакомствами в венгерском посольстве, с готовностью согласился передать привет.

– Спасибо. Рад вас видеть. По вашему делу мы еще не получили из министерства распоряжений, но думаю, что отсутствие ответа позволяет надеяться на успешное решение вопроса.

Беспокойный блеск зажегся в глазах индийца, но он все, же начал атаку.

– Все министерства одинаковы, в нашем тоже легче заказать статью, чем вовремя получить гонорар… Я готов к тому, что мне придется еще долго, терпеливо ждать. Пока что я собираю материалы, знакомлюсь с историей вашей страны, особенно с событиями последних лет. Вовсе не так легко разобраться в тех политических силах, которые способствовали рождению республики… У меня имеются собственные концепции, которые вас, господин советник, могли бы заинтересовать, заставить поддержать мое намерение написать книгу о Венгрии. Но мы, надеюсь, не будем беседовать тут, нельзя ли поговорить об этом в тиши вашего кабинета, – он бесцеремонно взял Тереи под руку и повел к лестнице, вежливо склонив голову, готовый в любую минуту, заметив недовольство советника, вернуться на позиции покорного просителя.

Но Тереи позволил вести себя, легко согласившись принять участие в этой игре, результат которой ему был хорошо известен, он надеялся только, что сумма не слишком сильно подорвет его бюджет.

Когда они, наконец, сели за маленький столик, Джай Мотал гибкими пальцами пододвинул к себе шкатулку с сигаретами, всунул одну из них в свой пожелтевший костяной мундштук, ожидая, когда ему подадут огонь, и, расценив этот жест вежливости со стороны Иштвана как очко в свою пользу, начал излагать свою теорию.

– Ваш народ не такой, как другие, которые вас окружают. Вы всегда были королевством, – начал он, настойчиво глядя в глаза советника. – У вас живет много цыган…

Тереи с интересом слушал, куда заведет дерзкая глупость этого самонадеянного человека, а писатель, забыв о горящей сигарете, развертывал свою картину формирования народа, который, как неоспоримо свидетельствовали вышедшие из Раджастана цыгане, должен был, покинув Индию, в течение столетий кочевать и вести войны, пока наконец не обосновался на плодородной дунайской равнине. Признание общности крови в его устах было самой большой похвалой, а доказательствами являлось умение разводить волов, скрипичная музыка, танец, в котором ритм выбивают ударами ладоней по задникам сапог с голенищами… Хотя здесь, в Индии, высокие сапоги заменяли широкие ременные повязки над щиколоткой, обвешанные колокольчиками и погремушками. А долго соблюдаемое и чтимое разделение на аристократов и крестьян является бесспорным отражением разделения на касты.

Незаметно тон рассказа, который должен был поразить советника, изменился, индиец говорил теперь о том, что в его услугах заинтересованы немцы, и они были бы рады, если б он писал о Федеративной Республике. Немцы готовы поддержать и в финансовом плане, так что, к сожалению, ему придется выбирать.

– Насколько лучше было бы, – ласково разводил он руками, – если бы ваше посольство помогло мне поехать в Венгрию и оплатило бы трехмесячное пребывание. Если бы я на месте познакомился с революционными изменениями, смог бы составить собственное мнение, собрать неопровержимые документы, которые, после публикации их в индийской прессе, послужили бы укреплению дружбы между народами и популяризации прогрессивной социалистической мысли…

Его певучая речь, наивная изобретательность и робкая вера в то, что он очарует советника, добьется поддержки, а может, даже и денег, вызывали жалость. Джай Мотал, умел использовать дар слова, покорял вежливостью и готовностью к уступкам, как птица, мог удовлетворяться милостиво брошенным зерном, лишь бы только, нагибаясь за ним, не надо было делать больших усилий. Он сидел уже значительно дольше, чем предполагал, внимательно наблюдая за изменяющимся настроением советника; кофе, который подал курьер, убедил его в том, что сегодня у него счастливый день.

Солнце горело за занавесками, цикады дрожью своих крыльев колыхали раскаленный воздух, их монотонный серебряный звон действовал усыпляюще.

Джай Мотал, играя пачкой сигарет, уже совсем было собрался попросить у советника небольшой аванс, как вдруг сонное настроение потревожил телефонный звонок.

Говорил Перейра. Это случилось впервые. Неожиданно Тереи охватил страх, что дома произошло какое-то несчастье. А Перейра многословно извинялся за смелость, за то, что он позволил себе побеспокоить, сааба на службе.

Тереи уже хотел было сердито прервать этот нескончаемый поток вежливых слов, как заметил необыкновенное напряжение на лице гостя, который смотрел на него, пытаясь понять, не испортит ли телефон настроение советника, не повлияет ли на его поведение.

Наконец, понизив голос, повар сказал:

– Эта госпожа в ванной. Просила, чтобы я никому не говорил, она хочет только оставить вещи, а вечером зайдет. Я спрашиваю, не надо ли ее задержать? Подать чай? Я считал своей святой обязанностью, вопреки ее возражениям, предупредить сааба.

– Конечно, задержи, прими так, как это сделал бы я. Сейчас буду, – сказал он Перейре. Тереи положил трубку и начал искать сигареты. Джай Мотал с сожалением пододвинул ему пачку, которую уже считал своей.

– Попрошу записать ваши очень интересные идеи и составить более подробный конспект вашей работы, по пунктам, не вдаваясь в подробности, это облегчило бы решение…

– Придется изучить много дополнительных материалов, надо будет сконцентрироваться исключительно на венгерских делах, а это займет много времени, – начал индиец.

Судя по приветливой улыбке советника, его эта отсрочка устраивала, он на нее даже рассчитывал.

– Но работа над конспектом книги означает ограничение постоянных заработков, придется отказаться от всех заказанных мне статей, возможно, даже оскорбив при этом своим поведением моих друзей в министерстве…

– Дорогой господин Джай Мотал, я прекрасно вас понимаю, – сказал Тереи деловито, – вот почему мы были бы готовы выплатить вам скромный аванс, поскольку речь идет о нескольких страницах плана вашего будущего произведения, которое мы сможем оплачивать по мере того, как оно будет продвигаться. Ну, предположим… – Тереи видел голодный взгляд индийца, его глаза, казалось, пожирали советника сквозь очки с жирными следами от пальцев. Мотал, двигал губами, как собака, у которой под носом трясут аппетитным куском, он возбуждал жалость, – тридцать рупий, ну, пятьдесят…

Однако индиец был хорошим игроком, он проглотил неожиданное обещание аванса, не дрогнув. Джай Мотал видел перспективу месяцев, как анфиладу хорошо освещенных комнат, где за каждым порогом его ждет рука, готовая отсчитать несколько банкнот, детская радость смешивалась с расчетливостью и ленивым спокойствием, которое велело сначала брать, а только потом решать, как выкрутиться из обязательств.

Тереи не допустил новой тирады, а вынул бумажник и отсчитал деньги, попросив предварительно расписку. Эти простые операции облегчили окончание беседы. В холле Джай Мотал многословно благодарил за понимание его самых лучших намерений и поддержку. Иштван стоял, хмуро глядя на индийца и мечтая лишь о том, чтобы пинком под зад выбросить его из посольства в горячее сияние дня.

В кабинет он уже не вернулся, а позвонил снизу, чтобы предупредить секретаря о предстоящей встрече в городе и о своем уходе. – Надолго? – спросил Ференц.

Ему хотелось крикнуть: навсегда – но он удержался и сказал, что через час вернется или предупредит по телефону, если встреча затянется.

Садясь в машину, Иштван взглянул на часы; и десяти минут не прошло от звонка повара, значит, ему только показалось, что время тянется невыносимо медленно.

Когда «остин» затормозил перед калиткой, чокидар в полотняной шляпе с обвисшими полями встал по стойке смирно, сжав колени, исчерченные розовыми шрамами, и стукнул о сухую, растрескавшуюся землю бамбуковой палкой. Грозно шевеля лихо подкрученными усами, он доложил:

– Миледи в доме…

Не успел Тереи приподнять вьющиеся растения, перед ним, как привидение, появился повар, который дежурил у двери, он шепнул:

– Миледи пьет чай.

Они передавали его из рук в руки, давая сигнал как сообщники, оба доклада звучали почти по-разбойничьи: мы ее держим. Иштван успел заметить, что повар оценил значение визита, он был в целой рубашке, сияющей безукоризненной белизной.

– Останется ли госпожа на обед? Может, купить что-нибудь хорошее?

– Не знаю. Но лучше всего купи. Сколько тебе дать?

– Ничего, сааб. Я возьму из своих и принесу счет… – он смотрел с умилением, с каким мать глядит на единственного сына, который только что разбил вазу. – Это настоящая леди…

Увидев входящего, Маргит встала и протянула к нему обе руки. В ней была чарующая простота и свежесть. Ему нравилось скромное платье с рисунком цвета киновари, Тереи помнил, что материал они вместе выбирали под арками Коннахт-Плейс, манили золотистая кожа и тяжелые пряди волос, которые так легко можно было – уложить. Ее голубые глаза осветило неожиданное сияние, казалось, губы просят поцелуя. Иштван обнял ее, легонько покачал в объятиях, лаская губами. Она прижалась виском к его щеке, прильнула всем телом.

– Ох, Иштван, как ужасно давно я тебя не видела, – жаловалась она, ласково ухватив зубами кончик его уха. – Когда профессор сказал, что едет в Дели, я просила, надоедала, Конноли, молодчина, обещал меня заменить.

Они сели рядом, Маргит крепко держала его руку, словно боялась потерять ее. Потом рассказала о приезде комиссии ЮНЕСКО, которую ей надо встречать завтра в аэропорту. Собственно говоря, вся программа ограничивалась официальными мероприятиями, на которых ей следовало появиться, обозначить свое присутствие, предложить сопровождать гостей, а потом можно было исчезнуть, пока на нее еще не распространилось местное гостеприимство, обряд осмотра города, уже предусмотренный хозяевами. Одно было ясно, у нее будет свободной вторая половина дня и ночь, о чем Маргит говорила открыто как о вопросе, одинаково их обоих интересующем.

– Останешься у меня, – сказал он, глядя ей в глаза, их радужная оболочка напоминала леденцы, Иштван помнил скрежет белого совка в стеклянной банке, когда лавочник их набирал, он тогда смотрел с грустью, как леденцы падают на тарелку весов, их всегда было мало в кульке, свернутом из оторванного куска газеты.

– Благоразумно ли это?

– Жаль, что мы не индусы, можно было бы все свалить на предназначение. Я хочу, чтобы ты осталась.

– И я. Видишь, я прямо сюда и приехала. Только чтобы у тебя не было неприятностей в посольстве… Разве такое можно скрыть?

– Насколько я знаю Индию, вряд ли. В связи с этим необходимо, чтобы они освоились с твоим присутствием у меня, надо снять привкус тайны. Просто ты будешь здесь как у себя дома. И так все должно быть и дальше.

– Ты не отдаешь себе отчета в том, что ты сказал. Ведь у тебя есть жена, хотя она и далеко, но все, же существует. Твои посольские доброжелатели донесут. И начнутся неприятности.

– Так что ты советуешь сделать?

– Ты ни в чем не должен менять своих занятий. Я могу подождать здесь или приеду, когда стемнеет. Слугам можно заплатить за молчание… Их расположение легко завоевать.

– Признайся, ты это уже сделала? Повар назвал тебя настоящей леди.

– Я дала ему две рупии за то, что он внес чемодан.

– А чокидар получил за то, что открыл калитку? Теперь я все понимаю. Ты вошла сюда, как принцесса.

– Разве я плохо поступила? Их так легко сделать счастливыми. Я хотела, чтобы и они разделили мою радость.

Он восхищенно смотрел на нее: прямой нос, легкий полукруг бровей, потемневшие веки. Как же он ее любил!

– Не спи, – Маргит потянула его за руки, сжав их пальцами.

– Нет, – он потряс головой, – я думал, как их заставить молчать, пожалуй, слуг следует немного припугнуть, чтобы они следили друг за другом.

– Неужели это поможет? Мы начинаем войну, и рассчитывать можем только на себя.

Он улавливал легкий запах платья, нагретой солнцем материи – солнечные лучи врывались через окно белым металлическим блеском, чувствовал теплоту бедра Маргит, по его коже пробегали мурашки.

– Не хочется ли тебе на минуту, ну, хотя на минуточку лечь со мной?

– Хочется, – ответила она с радостной готовностью, которая ее просто переполняла, – Но стоит ли на минуту?

Иштван засмеялся, счастливый, помогая ей сзади расстегивать пуговицы на платье.

– Ты бы хоть дверь закрыл… Ведь еще день, – попросила Маргит, прижимаясь к нему.

– Сюда никто не войдет, – бормотал Иштван, погрузив губы в ложбинку между ее грудями.

Тереи видел перед собой ее широко открытые глаза, полные восторга и желания.

Когда они отдыхали, слушая двойное эхо свистульки продавца игрушек и крики идущей за ним детворы, возвращалась тишина, которую только нарушал голос продавца мороженого, расхваливающего свой товар:

– Замороженный крем, очень хороший сладкий, как мед, ванильный, фисташковый…

Сторож грозил палкой и хриплыми криками отгонял мальчишек от автомобиля, а сквозь стрекот цикад время от времени доносился плеск воды из открытого пожарного крана, похоже, садовник пытался освежить поникшие от жары молодые банановые пальмы.

Они чувствовали себя удовлетворенными. Спешить было некуда, их даже не тянуло друг к другу, они знали, что в любой момент их тела готовы снова к сближению.

– Мне было хорошо, – сказала она сонно, положив на него колено и лениво поглаживая стопу. Телефон звонил долго, но никто не поднял трубки. Все, чего они желали, было в них. Мир отдалялся мягкими звуками, которые проникали сквозь стены дома и гасли, чтобы через мгновение снова напомнить о себе. Маргит еще причесывалась, когда он вышел в столовую и увидел разложенные столовые приборы, чайничек с чаем, обвязанный полотенцем, и свежий букет: желтые и ржаво-коричневые цветы львиного зева.

В кухне было пусто, он увидел слуг через окно, они сидели на корточках, в тени, опираясь о стену, и развлекались, бросая нож. Старый солдат, чокидар, попадал в спичечный коробок, лежащий в нескольких шагах от них на вытоптанной тропинке. Он и увидел Тереи в окне и дал знак повару, который тут же прибежал, обиженный.

– Почему сааб мне не позвонил, – жаловался Перейра, – я ждал… Но все и так приготовлено к чаю. Звонил художник, Рам Канвал, спрашивал, не приедет ли сааб к нему… Я не знал, что ответить, он заупрямился, сказал, что будет ждать на углу улицы, его дом не так легко найти.

Тереи смотрел на покрытое морщинами озабоченное лицо, седые взъерошенные волосы, слезящиеся глаза.

– Слушай, – начал он серьезно, – тебе хорошо в моем доме? Перейра сложил ладони, как для молитвы, и ударил ими в худую, темную грудь так, что загудело.

– Сааб, ты знаешь, ты мой отец и мать, я и моя семья живем в твоей тени.

– То, что происходит в этом доме, имеет отношение ко мне и к тебе. Достаточно, что мы оба об этом знаем. У меня есть перстень с бриллиантом, а ты должен быть счастлив, что у тебя богатый господин. Черные глаза блеснули из-под приподнятых век, повар понимал, о чем идет речь.

– Но не все должны об этом знать, потому что завистливых и жадных вокруг полно.

– О да, сааб, плохих людей много, – поддакивал Перейра.

– Если я узнаю от знакомых, которые слышали от своих слуг, а они от вас, что ты говорил о перстне, цены которого не знаешь, можешь больше не возвращаться в кухню, если даже ее двери будут открыты. А я возьму себе другого повара, который будет мне служить и уметь молчать… Ты понял?

Перейра смотрел внимательно и задумчиво.

– А вдруг уборщик, ведь он тоже входит в комнаты… А если чокидар? Он ночью ходит вокруг дома и спит на пороге, как собака, а вдруг они проболтаются?

– Предупреди их, что я выгоню всех, поскольку хочу жить спокойно. А ты, повар, знаешь, что я слов на ветер не бросаю.

– Да, сааб, – подтвердил взволнованный Перейра. – Во сколько подать dinner?

– В десять. Приготовь постель во второй спальне. Миледи – мой гость и останется здесь на ночь, – Иштван говорил тихо, подчеркивая каждое слово. – Ты умный, старый человек и запомни слова, какими ты ее встретил: эта госпожа – настоящая леди. Ты хотел бы, чтобы она такой и осталась в ваших разговорах, даже когда утром покинет этот дом.

– Надо ли прислуживать за столом?

– Да. Только вымой руки, потому что ты держался за землю, – приказал Тереи и пошел в свою комнату за Маргит, которая встретила его, заговорщически опустив веки и полураскрыв губы, которые он тут же начал жадно целовать.

– Идем, тебя ждет чашка очень ароматного чая…. – приглашал он, передразнивая голос повара. – Ты можешь даже испортить его вкус ложечкой свежих сливок.

– Не нарушай своих планов из-за моего неожиданного визита, – просила Маргит, с хрустом надкусывая гренку, на которой растапливалось масло под слоем апельсинового джема, – я с удовольствием тебя здесь подожду. Но я буду еще более счастлива, если ты возьмешь меня с собой, если мы не расстанемся, если только…

– Мне надо быть у художника Рама Канвала, но я в любой момент могу отказаться от этой встречи. Ты его знаешь, он был на свадьбе Грейс, помогал нам покупать босоножки.

Маргит посмотрела на него сияющими глазами.